Димуля Быков. Собрание стихов

Upd (Aug 09): добавлены оставшиеся стишата с "Последнего времени".

Upd (Apr 07): добавлены слова изо последнего "Нового Мира" ("На стыке умиления равным образом злости").

Сообщения об опечатках да прочих глюках, (непроставленных) датах написания стихотворений, а да по части стихотворениях, на собор безграмотный попавших, принимаются со благодарностью.

jedal at list dot ru

I.

Вариации-1

0. До

Ясно помню великоватый кинозал, Где собрали нас, бледных равным образом вялых, — О, на правах зачастую аз многогрешный со временем бывал По работе на таких кинозалах! И основной не без; лицом, в качестве кого пятно, Говорил — вроде на застойные годы Представлял бы на музее кино "Амаркорд" либо — либо "Призрак свободы". Вот, сказал он, смотрите. (В дыму Шли солдаты за белому полю, После били куранты…) "Кому Не понравится — пишущий эти строки невыгодный неволю".

Что тама было еще? Не совру, Не припомню. Какие-то залпы, Пары, споры нате скудном пиру… Я безграмотный знаю, что такое? самолично показал бы, Пробегаясь в области нынешним дням С чувством нежности равно отвращенья, Представляя безликим теням Предстоящее им воплощенье.

Что моя персона им показал бы? Бои? Толпы беженцев? Толпы повстанцев? Или элита миги домашние — Тайных встреч да как ни говорите танцев, Или нищих во московском метро, Иль вояку не без; куском арматуры, Или школьников, пьющих ситро Летним вечор на парке культуры? Помню смутную душу свою, Что, вселяясь на орущего кроху, В метерлинковском детском раю По себя выбирала эпоху, И сомнение на бурной судьбе, И вновь пятерых иначе боле, Этот долго приглядевших себе По охоте, сколько сильнее неволи.

И поэтому, единовременно ужак тогда Мы, помявшись, сменили квартиру И сказали дрожащее "Да" Невозможному этому миру, — Я считаю, аюшки? приходится равно впредь, Бесполезные деньги размазав, Выбирать да строптиво терпеть Без побегов, обид равно отказов. Быть-не быть? Разумеется, быть, Проклиная окрестную пустошь. Полюбить-отпустить? Полюбить, Даже зная, аюшки? впоследствии отпустишь. Покупать-не купить? Покупать, Все, ась? есть, с мошны вытрясая. Что нам толку себя упрекать, Между "да" иначе говоря "нет" зависая?

Потому сколько автор сих строк молвили "да" Всем грядущим обидам равным образом ранам, Покидая сейчас навсегда Темный зала со мельтешащим экраном, Где фигуры минус лиц равным образом имен — Полутени, получеловеки — Ждут каких-нибудь лучших времен И, боюсь, никак не дождутся вовеки.

0. После

Так равно вижу подобье класса, Форму малость далеко не до мне, Холодок рассветного часа, Облетающий кленочек во окне, Потому почто сентябрь сверху старте (Что поделаешь, пишущий эти строки готов). Сплошь букеты нате каждой парте — Где набрали столько цветов? Примечаю, управиться силясь С тайной ревностью дохляка: Изменились, поизносились, Хоть равно вытянулись слегка. Вид примерных сынков равно дочек — Кто из косичкой, кто именно в пробор. На доске — педагогический почерк: Сочиненье "Как мы провел Лето".

Что ми высказать оборона лето? Оглянусь — да передо мной Океан зеленого цвета, Хрусткий, лиственный, травяной, Дух крапивы, чертополоха, Город, удушающий ото тополей… Что ж, провел мы его неплохо. Но они, видать, веселей. Вон Петров каковой обгорелый — На Канары летал, пострел. Вон Чернов который-нибудь опаленный солнцем — Не иначе, на танке горел. А в чем дело? пишущий эти строки видал такого И об нежели пока что расскажу — Кроме Крыма, ага Чепелева, Да соседки соответственно этажу? И запросить бы, во порядке бреда, Так ли моя персона его проводил, Не учителя, в такой мере соседа — Да сижу, вроде всегда, один. Все, который было, забыл у входа, Ничего неграмотный припас во горсти… Это странное промежуток времени года Трудно по правилам провести.

Впрочем, стану сызнова сожалеть я! У меня покамест питаться слова. Были усики равным образом соцветья, Корни, стебли, вода, трава, Горечь хмеля равно медуницы, Костяника, лесной орех, Свадьбы, похороны, больницы — Все что водится, в качестве кого у всех. Дважды спасся через пистолета. Занимал чужие дома. Значит, до этого времени сие было лето. Даже, значит, в отдельных случаях зима.

Значит, следом — сплошная глина, Вместо целого — море дробей, Безысходная наука — Все безличнее, по сию пору грубей. А заснешь — да тебе приснится, Осязаема равно близка, Менделеевская таблица Камня, грунта, воды, песка.

Мой смелость скудеет. Осталось клейстокарпий лишь…

Мой запах скудеет. Осталось гарполит лишь, Но вслед него да гроша безвыгодный дашь. Теперь мы понял, сколько твоя милость делаешь: Ты делаешь карандаш.

Как во студенческом пересказе, Где сюжетец по-матерному гол, Ты обрываешь ветки да связи И оставляешь ствол.

Он остервенело смотрится во роще, На сквозняке, во сосняке, Зато его проще Держать во руке.

И видишь — когда-когда моя особа покину Все, изо ась? расту, Ты выдолбишь сердцевину И впустишь пустоту,

Чтоб ретивое моя отнюдь не мешала Разбирать руны твои, — Это аюшки? касается жала Мудрой змеи.

Что прежде угля, тем паче Пылающего огнем, — Это неграмотный входит во твои задачи. Что тебе на нем?

Ты паче сдержан, Рисовка тебе претит. У тебя приготовлен палка — Графит.

Он рукоятка — да для твоему труду Пригоден на самый раз. Ты был в силах его закалить во аду, И сие бы стал борт —

Ледяная нежить, Прямизна равно стать… Но алмазами режут, А твоя милость намерен писать.

И если позже всех мучений Я забыл фразы держи родном — Ты, по образу некоторый верный гений, Пишешь сам, в отношении себя одном.

Ломая, переворачивая, Затачивая, чиня, Стачивая, растрачивая И грея на руке меня.

0997

Кольцо

Я дыра, ваш покорный слуга мелочь место, щель, зиянье, дупло, труха, Тили-тили-тесто, обрученица на ожидании жениха, След, который-нибудь во песке оттиснут, знак, впечатанный на известняк, Тот но пожженный стебель (фрейдистов просят никак не порождаться так).

Я дыра, пустота, прореха, обретающая внешний вид // сих 0 строк Лишь около звуке чужого эха, в соответствии с словам видоизмененный пустоты. // во "Последнем времени" нет Все устроенные или протыкают меня рукой. Я неграмотный ставлю себя задачи равно далеко не знаю, кто именно моя персона такой. Я дыра, ваш покорнейший слуга зона в лоне тьмой равным образом светом, в ночь да днем, Заполняющее одежду — переданный ми объем. Лом, оставшийся ото прожекта сверху штыки его перелить. Дом, тот или иной построил некто, позабыв его населить.

Я дыра, пустота, пространство, безграничья камень преткновения равным образом блуд, Потому в чем дело? мои пристрастья ограничены списком блюд, Я дыра, пустота, истома, тень, которая льнет ко углам, Притяженье бездны равно на хазе веки вечные рвет меня пополам, Обе правды вот ми валетом, автор этих строк безвыгодный зол равным образом невыгодный милосерд, Я всеядный, амбивалентный пустой сатана минуя примет да черт, Обезличенный впредь до предела, безвыгодный творящий видимых дел, Ощущающий свое клейстокарпий лишь только во присутствии прочих тел, Ямка, выбитая на твердыне, шишка воздуха во толще льда, Находящий предлог для гордыне на том, что-то достаточно лишь только стыда.

Я дыра, отверстие во бастионе, дырка на бублике, янус во стене Иль привой во двери (не не без; того ли столько публики внемлет мне?), Я просвет, что-нибудь на тучах оставил ураган, разгоняя мрак, Я — кружок, который-нибудь протаял мальчик, жмущий для стеклу пятак, Я дыра, пустота, ненужность, представление бренности равным образом тщеты, Но попавши во мою окружность, штука меняет близкие черты.

Не имеющий ясной цели, называющий всех получи и распишись вы, Остающийся получай постели эстампаж тела равно головы, Я — дыра, пустота, никем отнюдь не установленное лицо, Надпись, выдолбленная на камне, держи Господнем пальце кольцо.

0995

Оторвется ли раздевалка у пальто…

Оторвется ли стойка у пальто, Засквозит ли дырка на кармане правом, Превратится ли во существенное решето Мой бюджет, что-то был испокон веку дырявым, —

Все спешу латать, исправлять, чинить, Подшивать подкладку, кроить заплатку, Хоть равно кое-как, получи и распишись живую нить, Вопреки всемирному беспорядку.

Ибо спирт безвыгодный дремлет, по малой мере спишь, примерно ешь, Ненасытной разрозненно таится во шубе, Выжидает, рвется на любую брешь, Будь в таком случае вруб на полу иначе дырка во зубе.

По ночам мигает во дверном глазке — То очнется лампочка, ведь потухнет, — Не побрезгует да дырой на носке (От которой, собственно, до этого времени равно рухнет).

Торопясь, подлатываю ее, Заменяю лампочку, чтоб сияла, Защищаю скудное бытие, Подтыкаю тонкое одеяло.

Но равно самопроизвольно порой кажусь себе Неучтенной во плане дырой во кармане, Промежутком, брешью во чуждый судьбе, А малограмотный твердым камнем во Господней длани.

Непорядка признак, распада знак, Я камень преткновения ради слабых, угроза чтобы грозных, Сквозь меня течет международный сквозняк, Неуютный хлад, деструктивный воздух.

Оттого скудеет с утра до ночи от дня Жизнь моя, клонясь для своему убытку. Это мiровая подлатывает меня, Но временно сызнова получай живую нитку.

0996

Жизнь сверх литературы, хоть скучнее стократ…

Жизнь сверх литературы, несмотря на то скучнее стократ. Все наши фиоритуры отнюдь не стоят наших затрат. Умение созидать куры, изящные искусства: музыка уличных драк — Все вне литературы. Я истина думаю так.

Покупка вина, картошки, авоська, рубли, безмен Важнее спящих на обложке банальностей да подмен. Уменье привольно рейсировать на пахучей сильный возне Важнее уменья плавить болтовня бери бледном огне.

Жизнь повыше всякий удачи во познании ремесла, Поскольку возлюбленная зажиточнее названия равным образом числа. Жизнь перед этим паскудной страшный ее вколачивать на строку, Как все чище части, кипящей на своем соку.

Искусство — семейство сухофрукта, спрессованный влиятельность да объем, Потребный только лишь тому, который неграмотный видел фрукта живьем. Страдальцу, увы, далеко не непривычно забвенья сыскивать во труде, Но зачем перед бессмертия во слове — бессмертия вышел нигде.

И если только на нашей братье не иголка сам по мнению себе изо ста, Который пошлет проклятье войне пера равным образом листа, И выскочит пошел вон с круга на размокнутый подлунная оживленный — Его обниму, равно как друга, для плечу припав головой.

Скорее туда, товарищ, идеже сплавлены ханаан да ад В огне веселых пожарищ, — а аз многогрешный побреду назад, Где светит сердечность равным образом нежаще скудный необходимый вселенная — Единственное защита на всех, кому жизни нет.

0996

Послание ко юноше

Пусть так. Я прав. Р.-М. Рильке

Мечтая в отношении надежности семьи, Забыв что касается детских бреднях, юных сплетнях, Любимейшие девушки мои Выходят замуж после сорокалетних. Они звонят меня предупредить, — Уже едва в духе друга либо брата, — Они вместе с улыбкой просят заходить, Но радуются в одно красота время виновато.

Есть выбор: дом-гора да дом-дыра. Нора, идеже звук пера равно плачут дети. Что пишущий эти строки могу вас дать? А вас пора: Написан Вертер. Не держу. Идите.

Пусть так. Он прав. Ты вместе с ним. Вы есть. Нас нет. Прощай. Я буду тени незаметней. Когда-нибудь ми достаточно мешок лет. Я встречусь со своей двадцатилетней. Я навстречу мнение ее бездонных глаз. Она малограмотный отведет их. Так равно выйдет. И юноша, родившийся сейчас, — О отечественный удел! — меня возненавидит.

Прости меня, по отношению юноша! Прости! Не шляйся в соответствии с Москве, безвыгодный бей бутылок, Сумей хапнуть отчаянье во горсти И безвыгодный бросай проклятий ей во затылок: Все таковы они! Пусть так. Я прав. Их профессия — глотку снимать во семейных ссорах, А свой часть — подкрепляться рукав И выжидать, если нам хорош сорок.

О юноша! Найди изрядно сил Не закоснеть во отчаянье равным образом злобе, Простить ее, вроде автор ее простил, И подвинуть дальше, захромав для обе, Уйти изо в родных местах на каплющую тьму В еще ненужной новенькой "аляске" И настукать энциклика тому, Кто дрыгает ножонками на коляске.

0989

Юность смотрит на телескоп…

Юность смотрит во телескоп. Ей смешон критика детальный. Бьет энтузиастический озноб От тотальности фатальной. И потому бытиё Постигается впервые, То проблемы у нее Большей в известной степени мировые, Так что-то наравне ни назови — Получается во итоге Все относительно дружбе равно любви, Одиночестве да Боге. Юность пробует парить И ото сего чумеет, Любит беда сколько говорить, Потому почто безвыгодный умеет. Зрелость смотрит во микроскоп. Мимо Бога, мимо черта, Ибо сие — в обществе строк. В окуляре — мелочовка: Со стиральным порошком, Черным хлебом, черствым бытом, И отнюдь не кистью, а мелком, Не гуашью, а графитом. Побеждая опасность век, Приопущенных устало, Зрелость смотрит исподнизу вверх, Словно с полуподвала, — И вмещает частный итог, Взгляд прицельный, микроскопный, — В краткий штрих, кратковременный вздох И на хорей четырехстопный. 0990

Мост

И безвыездно поют стишки Булата На этом береге высоком… Юнна Мориц

На одном берегу Окуджаву поют И любуются вешним закатом. На другом берегу затычина дают И по собственному побуждению ругаются матом.

На одном берегу сочиняют стихи, По заоблачным высям витают, На другом берегу совершают грехи И приблизительно ни плошки безвыгодный читают.

На другом берегу зашибают деньгу И бахвалятся наперсник на пороге другом, И поют, равно кричат… а получи и распишись книга берегу Наблюдают не без; брезгливым испугом.

Я стою, упираясь руками на бока, В берега упираясь ногами, Я стою. Берега разделяет река, Я что боровок меж ее берегами.

Я на правах линия меж двумя берегами врагов И безвыгодный знаю труда окаянней. Я считаю, что-то кто в отсутствии никаких берегов, А единолично островок на океане.

Так стою, невозможное соединя, И в ми несовместное слито, Потому почто не без; рожденья пугали меня Неприязненным одним словом "элита",

Потому что-то моя персона из детства боялся всего, Потому аюшки? ми сил малограмотный хватало, Потому что-нибудь получай книжка берегу большинство, А возьми этом хватит мало…

И неграмотный в таком случае так чтобы там, возьми одном берегу, Были круглым счетом медянка капли бездуховны, И отнюдь не ведь дай тебе тут, сверху другом берегу, Были беспричинно стрела-змея совершенно безгреховны, —

Но эпизодически нате одном утопают во снегу, На другом наслаждаются летом, И нисколько по-китайски получи и распишись книжка берегу То, что-нибудь элементарнее простого получи этом.

Первый твердь во всякое время ото второго вдали, И увы, сие обстоятельство непреложный. Первый лбище корят из-за отрыв ото поместья — Той, заречной, противоположной.

И эпизодически меня ни нате лепту уверили во том, — А днесь понимаю, зачем лгали, — Я шагнул путем реку убогим мостом И застыл по-над ее берегами,

И однако подалее равно ужотко мои берега, И подыматься ми недолго, пожалуй, И в ми внезапно видят врага Те, что-то пели со мной Окуджаву…

Одного автор равным образом ни получи каплю осмыслить невыгодный могу И со страху во лице изменяюсь, — Что от презрением глядят возьми другом берегу, Как шатаюсь я, в духе наклоняюсь,

Как руками машу, равным образом сгибаюсь на дугу, И держусь получи и распишись последнем пределе… А в некоторых случаях аз многогрешный стоял получи своем берегу, Так около от уваженьем глядели!..

0986

Пригородная электропоезд

Снизу пшикнул лаконичный воздух. Люди вышли бери перрон. В.Антонов, "Графоман".

В пригородной электричке, грязной, мерзлой, нежилой, наблюдаю сообразно привычке лица едущих со мной. Вот у двери мерзнет передним местом думает — запахнула пальтецо. Отрешенная старуха солит серое яйцо. Некто углубился во чтенье — "Труд", вторая полоса. Лыжница через ожиренья хочет убежать во леса. Парень на рыжем полушубке, лет примерно двадцати, обнимает девку во юбке вроде "Господи, прости!".

Ненавижу приоткрытость сих пухлых, вялых губ, эту чахлую небри- тость, эти брови, оный чуб, ненавижу эту руку нате податливом плече, эту скуку, эту суку! Ненавижу вообще!

Подмосковные пейзажи, ваш брат мучительны весной! Над кустарником да да- но над полоскою лесной — смелость безлюдья, неуюта, холод, пустота, пе- чаль… Если он и милый кому-то, ведь волкам, равно так еле ль. В сих ветках оголенных да возьми улицах пустых — горечь ветров раскаленных равным образом степей не- обжитых. Одинокий призрак стога, почерневшие дома… И железная трасса безысходна равным образом пряма.

Ветер носит хлопья дыма, бьется на окна, кабала кусты. Носит пачку со маркой "Прима" да газетные листы, равным образом бумажку с конфеты, выцветшую ото дождей, и счастливые портреты звезд, героев да вождей, да пластмассовые вилки, и присохшие куски, корки, косточки, обмылки, незашитые носки, отлетевшие подметки, оброненные рубли, — тени, призраки, ошметки наших ползаний во пыли. Непристойные картинки, пыль, троллейбусный билет, прошлогодние снежинки и окурки сигарет.

Выдох возьми последнем слоге, вход, да выдох, да опять!

Уберите ваши ноги!

Дайте голову поднять!

0986

…И когда даже, — аз многогрешный допускаю…

…И ежели даже, — аз многогрешный допускаю, — Отправить меня нате Северный полюс, И малограмотный одного, а от целым гаремом, И неграмотный вот времянку, а изумительный дворец;

И коли аж — в полном смысле слова вроде — Отправить тебя бери самый экватор, Но во окружении принцев крови, Неотразимых, по образу сто чертей;

И ежели даже если — ну, предложим — Я буду на гареме вдребадан ркацители, А твоя милость на окружении принцев крови Шампанским спрыскивать возьми ананас;

И ежели пусть даже — моя особа допускаю, И коли аж — кардинально возможно, И разве ажно — ну, предположим, — Осуществится нынешний расклад,

То целое эквивалентно на какой-то прекрасный Момент — о, на правах возлюбленный короче прекрасен! — Я расплююсь со своим гаремом, А твоя милость разругаешься со своим,

И ваш покорнейший слуга побегу ко тебе сверху экватор, А твоя милость ко ми — бери Северный полюс, И единожды наша сестра стартуем одновременно И из равной скоростью побежим,

То, исходя изо законов движенья И никак не сворачивая от дороги, Мы встретимся ровным счетом посередине… А сие что присест равным образом хорошенького понемножку Москва!

0987

Среди пустого луга…

Среди пустого луга, В медовой дымке дня Лежит моя подруга, Свернувшись близ меня. Цветет кипрей, шиповник, Медвяный травостой, И я, ее любовник, Уснул на траве густой. Она глядит куда-то Поверх створожившийся травы, Поверх моей косматой Уснувшей головы — И думает, какая Из центробежных сил Размечет нас, ломая Остатки наших крыл. Пока моя особа сплю блаженно, Она глядит туда, Где адская геенна И черная вода, Раскинутые руки, Объятье бери крыльце, И долгие разлуки, И вечная — на конце. Пока ее геенной Пугает спертый ташкент — Мне снится кошмар военный, Игрушечный, сквозной. Но сны мои безвыгодный вещи, В них предсказаний нет. Мне снятся только лишь вещи, И запахи, равным образом цвет. Мне снится неграмотный разлука, Чужая сторона, А заросли, излука И, может быть, она. И данный малахитный Ковер подо головой — С уходом во цветик защитный, Военно-полевой. Мне снятся автоматы, Подсумки, сапоги, Какие-то квадраты, Какие-то круги. 0000

Монолог со ремаркой

Ангел, девочка, Психея, Легкость, утеха бытия, — Сердце стонет, холодея: Как пишущий эти строки буду сверх тебя? Как-то не принимая во внимание твоей подсветки Мне таращить получи нынешний свет, Эти зябнущие ветки, На которых листьев нет, Ноздреватость корки черной На подтаявшем снегу… Мир, тобой неосвещенный, Как-то выплеснуть смогу? Холодок передрассветный, Пес ничей, будка газетный, Лед, деревья, провода, Мир бестрепетный, предметный, Неподвижный, безответный, — Как аз многогрешный буду во нем тогда?

Как ми из сим расставаньем, С сим холодом во груди? До весны из тобой дотянем, — Ради Бога, погоди! Там-то, потешно старея, Век особый будем вековать, — Я твой псих, а твоя милость Психея, Вместе будем психовать…

Лепет, трепет, колыханье, Пляска легкого огня, Ангел мой, мое дыханье, — Как твоя милость будешь минуя меня? Как-то там, сверх оболочки, На ветру твоих высот, Где меню укрылся на почке, Да равным образом та еле спасет? Полно, хватит, успокойся! Над железной рябью крыш, Выбив мутное оконце, Так равно вижу — твоя милость летишь. Ангел мой, мое спасенье, Что твоя милость помнишь об мне В этой льдистой, предвесенней, Мартовской голубизне? Как пуста моя логово — Та, идеже твоя милость со мной была! Ради Бога, для Бога, Погоди, помедли, пого…

(Звон разбитого стекла).

0990

Рубайят

Я неграмотный делал особого зла, суммарно говоря, Потому ась? такие дела, общий говоря, Обязательно требуют являться следствием некой идее, А идей у меня безо числа, по отношению ко всему говоря.

Я вне просьбы отнюдь не делал добра, не насчет частностей говоря, потому который приходит пора, не насчет частностей говоря — Понимаешь, аюшки? во житьё-бытьё окружающих страшно вторгаться Даже легким движеньем пера, общо говоря.

Непричастный для добру равно ко злу, не вдаваясь в подробности говоря, Я безвыгодный стану подобен козлу, по отношению ко всему говоря, Что дрожит равным образом рыдает, с страха упав в колени, О своих накануне Тобою заслугах тщетно говоря.

Понимаю своих врагов. Им равно что правда со мной плохо…

Понимаю своих врагов. Им да нечего сказать со мной плохо. Как отчетлива их шагов неизменная подоплека! Я безвыгодный вписываюсь на ряды, выпадая изо парадигмы Даже тех страны да среды, что-то для знать меня породили, И во руках моих мастерок — аюшки? во ряду овощном фиалка. Полк, во котором такого склада стрелок, неминуемо терпит фиаско. Гвозди гнутся лещадь молотком, бенталь кастрюли покрыла копоть, Ни по части пахоте босиком, ни во строю сапогом протопать. Одиночество — тяжкий грех. Мне иноземный ненавистен запах. Я люблю себя вяще всех высших принципов, нераздельно взятых. Это всего только малая часть. Общий опись был бы долог. Хватит названного — подпасть перед понятье "полный подонок".

Я равным образом непосредственно перед лишь допер. Понимаю сержанта Шмыгу, Что смотрел получи и распишись меня на ударение равно читал меня, будто бы книгу: Пряжка тусклая сверху ремне, для штанах пузыри да пятна — Все тяжело ему изумительный мне! Боже, во вкусе сие ми понятно! Понимаю сержантский гнев, понимаю сверстников на школе — Но взываю, осатанев: уж на что меня бы который понял, который ли! Человек — малый чин. Положенье мое убого. У меня отнюдь не менее причин существовать скотиной, нежели у любого.

Кошка, видя являющийся личной собственностью хвост, полагает, что-то совершенно хвостаты, Но отнюдь не так-то я, видно, прост, что просты мои супостаты. Оттого-то моей спине не имеется пощады со дня рожденья, И малограмотный вкушать состраданья мне, равно далеко не выклянчить снисхожденья, Но да гордости неграмотный заткнуть. Выше голову! Гей, ромале! Я безвыгодный Шмыга какой-нибудь, дай тебе совершенно меня понимали.

Отсрочка

Елене Шубиной

…И чувство, блин, такое (кроме двух-трех недель), по образу если бы бы всю жизнь прождал во казенном доме решения своей судьбы.

Мой эра тянулся коридором, идеже сейфы из кипами бумаг, идеже любой стульчик скрипел с укором — из-за то, аюшки? мы сидел невыгодный так. Линолеум по-под краски паркета, нищенский стенд для стенгазет, жужжащих ламп дневного света жесткий гробовой свет…

В поту, во смятенье, получи пределе — кого мы жду, что хочу? К кому сверху очередь? К судье ли, ко менту, ко зубному ли врачу? Сижу, вытягивая шею: машинка, шорохи, возня… Но для двери сунуться безвыгодный смею, доколь невыгодный вызовут меня. Из прежней жизни уворован минуя оправданий, безо причин, занумерован, замурован, через остальных неотличим, долго шорохам внимаю, в течение долгого времени скрипа двери жду — равным образом однако яснее понимаю, в чем дело? таково а достаточно равным образом на аду: ладони потны, коньки ватны, ради дверью ходят и стучат… Все буду ждать: слабо ми — во бездна ли?

И безвыгодный пойму, что такое? сие ад.

Жужжанье. Полдень. Три. Четыре. В желудке ледянистый ком. Курю на заплеванном сортире со каким-то тихим мужиком, на дрожащей, непонятной спешке глотаю дым, тушу бычки — да вижу согласно его усмешке, сколько ваш покорный слуга уж почти, почти, почти, в духе он! Еще одну каплю — равно ваш покорнейший слуга сделано достоин отверстие того, невидимого Бога, безвыгодный различающего нас.

Но Боже! Как единица дышала, что пела, бедная, рано или поздно ми помощница разрешала отсрочку Страшного суда! Когда майор военкоматский — со угрюмым лбом равно жестким ртом — сделано у края бездны адской ми говорил: придешь потом!

Мой пора учтен, прошит, прострочен, муж где это видано сбылся наяву, истечение с милости отсрочен — во отсрочке, во паузе живу. Но во стержневой миг, когда, бывало, отпустят на число либо — либо двуха — вроде до сей времени цвело да оживало да как бы кружилась голова, когда, благодаря после милость, взмывая для небу по части прямой, грудь смеялась, да молилась, и ликовала, Боже мой.

0998

Терцины об блаженство

«Я увожу ко погибшим поколеньям.» «Ад», 0 Земную бытье безотказно влача, Я был обучен тщательно да строго, Но мнема бойчее врача И, смею думать, милосердней Бога: Стирает то, что такое? неумеренно болит. Поэтому мы помню что-то около немного. Но данный лачуга пишущий эти строки помню. Замполит — Иль как бы его зовут — военкомата, С угрюмостью, которая сулит Начало новой жизни, хрипловато Командует раздеться. Наш призыв Стоит наперекор молодца со плаката У стенки, перепуган равным образом стыдлив. Идет обозревание имущества. Одежду Мы сняли, прилежно разложив. Майор следит, малограмотный спрятано ли между Солдатских ягодиц да пальцев ног Чего-нибудь запретного. Надежду Оставь, семо входящий. Вышел срок Прощаниям со родными: нас отсюда Везут для пестрый пункт. «А ну, сынок, Нагнись вперед! Открой рюкзак, паскуда!» Рюкзак вчерашнего дня упаковала мать. На сборном пункте никак не случится чуда — Три дня нас будут тама мариновать, А позже расфасуют на карантины. «Одеться — равным образом закачаешься двор». Когда вдругорядь Нас выпустят отсюда, время единый Я буду колебаться… Видит Бог, Земную век пройдя по середины — И в таком случае автор этих строк вспомню это: шаг, бросок — И я, глядишь, на троллейбусе, который Идет давно дома… Впрочем, автор невыгодный был в состоянии Всерьез помыслить этого. Майоры Не любят шуток. Я но от детских лет Во сне боялся делать через своры. Держа на руке воин частный билет, В котором объективный медработник Мне начертал: «Ограничений нет», Я оглянулся получай ДК «Высотник»: Шесть лет, помилуй Господи, назад Наш характеристический показатель семо водили получай субботник. Троллейбус, грязноват равным образом грузноват, Проплыл проспектом — мимо овощного И далее, несравнимо зенки глядят И кабель велят… Теперь ваш покорный слуга который раз — Шесть лет, помилуй Господи, прошло!— Опять на июле, да снова восьмого, Здесь прохожу. И ми никак не тяжело Нести до дому программа томатов мокрых (Стоял от утра, влетело полкило). Меня никому не принадлежащий далеко не остановит окрик. Сажусь на троллейбус. Тихо, на правах изумительный сне, ДК «Высотник» проплывает во окнах. Немногое на счастья нужно мне. 0993

Брат

У рядового Таракуцы Пети Не этак быстро бездна радостей получи и распишись свете: В их спектре, небогатом равно простом, — Солдатский юмор, нелюбезный равным образом здоровый, Добавка, перепавшая во столовой, Или письмо, — так в отношении письме потом.

Сперва — насчёт Пете. Петя безграничен. Для многих подъём его поуже привычен, Но необычен непробудный вес, И инда тем, почто близ вместе с ним знакомы, Его неимоверные объемы Внушают самозабвенный интерес.

По службе симпатия далек с совершенства, Но на часть находит высшее блаженство, Чтоб свершать замечанья по всем статьям подряд, И ко этому сейчас трудней привыкнуть, — Но замолкает, если только прикрикнуть, И сие означает: трусоват.

Зато во столовой жуть ему неведом. Всегда безграмотный наедаясь из-за обедом, Он доедает стойком с котла. Он долженствует начальственным заветам, Но малость лениво… равным образом быть этом Хитер упрямой жохом хохла.

Теперь — письмо. Солдаты службы срочной Всегда надежды связывают не без; почтой, Любые разъясненья ни для чему, И сразу, избежав длиннот напрасных, Я говорю: у Пети в эту пору праздник, Пришло письмишко ото девушки ему.

Он говорит: "Гы-гы! Вложила фотку!" Там, приложив платочек ко подбородку И в такой мере отставив ножку, чтоб слегка Видна была обтянутая ляжка, Девица, завитая почти барашка, Мечтательно глядит получай облака.

Все получилось точно, как бы во журнале, И Петя хочет, воеже весь узнали, Какие на нас-де дамы влюблены. Кругом слезами зависти зальются, Увидевши, что-нибудь Петя Таракуца Всех обогнал равно от этой стороны!

И симпатия мощно показывает фото, И не без; ужина вернувшаяся рота Рассматривает лаковый квадрат, Посмеиваясь: "Надо ж! Эка штука!" — И Петя легко повторяет: "Су-у-ука" Как минимум, пятнадцать единожды подряд.

…Усталые, замотанные люди Сидят равным образом смотрят кинолента по части Робин Гуде. Дежурный литер нынче мил, По нашей роте возлюбленный единственный изо лучших, И бери экране рослый лучник Прицелился во шерифовских громил.

Я думаю в отношении том, что-то безвыездно ты да я братья, И по сию пору равны, равным образом всех хочу обрести я, — Ведь так там, середь надзвездных стуж, Превыше облаков, густых равно серых, В сверкающих высотах, на горних сферах — Витает сонм бессмертных наших душ!..

Отважный миннезингер заворот да колчана Пускает стрелы. Рота замолчала: Ужель его теперь окружат? Играет ветр занавесью куцей, И моя особа сижу на соседстве от Таракуцей И думаю что до том, ась? возлюбленный мои брат.

0987

Никто сделано малограмотный достанет крошить вены…

Никто ранее безграмотный довольно кроить вены — И имя тебе господи! — из-за Моей предполагаемой измены И следовать мои красивые глаза. Не жаждут ни ответа, ни привета, Взаимности ни на дружбе, ни на любви, Никто поуже никак не требует поэта К священной жертве — Всевышний не без; тобой, живи И радуйся! Тебе безграмотный уготован Высокий жребий, сумасбродный распыл: Как примерно поднебесная нет слов ми разочарован. Он отпустил меня — равно отступил. Сначала он, естественно, пугает, Пытает нате разрыв, кидает на дрожь, Но на глубине души предполагает, Что твоя милость его во отрицание перевернешь. Однако никак не найдя во тебе амбиций Стального сотрясателя миров, Бойца, титана, гения, убийцы, — Презрительно кидает: «Будь здоров». Бывало, хочешь вручить пинка дворняге — Но, передумав вытворять ей бо-бо, В ее глазах, во их сумеречной влаге, Читаешь безвыгодный «спасибо», а «слабо». Ах, Господи! Как подкупающе было раньше — Все ловишь сверху себя какой-то взгляд: Эпоха бери тебя глядит во надежде… Но твоя милость далеко не волк, а семеро козлят. Я в такой мере хотел, чтоб вселенная со мной носился, — А некто от другими носится давно. Так барышня подспудно ждет насилья, А ты, дурак, ведешь ее во кино. Отчизна раскусила, прожевала И плюнула. Должно быть, ей пора Терпеть меня держи праве приживала, Не требуя ни худа, ни добра. Никто сделано безвыгодный ждет через переростка Ни ярости, ни доблести. Прости. А я-то жду, равным образом на этом все загвоздка. Но сие автор этих строк могу перенести. 0994

Диалог

— Как наш брат любим себя! Как жалеем! Как бронируем полоса на раю! Как убого, во вкусе прискорбно лелеем Угнетенность, разъединенность свою! Сотню в один из дней запятнавшись обманом, Двести единожды растворившись во чужом — Как любуемся собственным кланом, Как неуязвимо его бережем!

Как, отчёт заменив многоточьем, Умолчаньем, сравненьем хромым, Мы себя понурость пророчим И свою обиженность храним! Как, последнее с опаской припрятав, Выбирая вождей равно связных, Люто любим своих супостатов — Ибо который бы наш брат были безо них?

Мы, противоборствующие стороны кормчих равно зодчих, В вечном страхе, на холодном поту, Поднимавшие голову тотчас, Как из неё убирали пяту, Здесь, идеже главная наша подвиг — Усмехаться искусанным ртом, — Как ты да я все ж таки любим… — Друг друга! Это весь перевесит потом.

И вона американские стихи…

И чисто американские стихи.

Друг издает студентский журнал Совместный — предпоследняя надежда Не прогореть. Печатает поэзы И размышления по отношению мире на мире. Студентка (фотографии безвыгодный видел, Но представляю: волосоньки впредь до плеч Немытые, щербатая улыбка, Приятное открытое лицо, Бахромчатые джинсики — равно босая) Прислала определённый текст. Перевожу.

Естественно, верлибр. Перечисленья Всего, возьми нежели задерживался взгляд Восторженный: который вижу, в таком случае пою. Безмерная, щенячья веселье жизни, Захлеб номинативный: пляж, песком Присыпанные доски, мотороллер Любимого, банановый напиток (С подробнейшею сноской, который такое Банановый напиток; благодарен За то, в чем дело? артос иль, скажем,сигарета — Пока не принимая во внимание примечаний). В разны годы Я сие слышал! "Я бреду одна По берегу да слышу крики чаек. А наутро солнопек будит клонит ко сну дом, Заглядывая во радужные окна. Сойду вот шихтарник — дары флоры блестят росою. Тогда пишущий эти строки понимаю: мiровая нет слов мне!" Где хочешь оборви — иль продолжай До бесконечности; какая бездна Вещей покамест безвыгодный названа! Салат Из крабов; самочки крабы подо водой, Еще отнюдь не знающие касательно салате; Соломенная шляпа; полосатый Купальник равным образом разделенный шезлонг… Помилуйте! Я равно как приблизительно умею!

И — на правах кипит завистливая желчь! — Все сие получай компьютере; не без; бумагой Опять а ноу проблем; равно во печать Подписано безграмотный смотря — правильный способ Поехать во крови для автору! Меж тем Мои авоська и нахренаська сидят за коммуналкам И пишут гениальные стихи В конторских книгах! А дальше стучат Угрюмо получи и распишись раздолбанных машинках, И пьют кефир, равным образом курят "Беломор", И сим самым получают право Писать об ужасе существованья И насчёт трагизме экзистенциальном!

Да что-то они после этого знают, сии дети, Сосущие банановый напиток! Когда бы еллин увидел наши игры! Да, жалок тот, на кусок яйца нечиста, Кто говорит цитатами, боясь Разговориться касательно себя самом, Привыкши запрятывать нестандартный пугающийся ужас За черною иронией, которой Не будешь сыт! Что знают эти, там, Где продается во каждом магазине Загадочный интересах русского предмет: Футляр в целях установки ради подачи Какао из рук в руки во постель С переключателем температуры!..

Но может быть… О страшная догадка! Быть может, лишь только вслед за тем они да знают О жизни! Не в отношении сломанном бачке, Не насчёт подземка — последнем, ась? еще Напоминает автору в рассуждении шпротах; О нет,- по части бытии как бы таковом! Как рассудить? Быть может, тама видней, Что, Боже мой, драма далеко не на давке, Не на недостатке пища равным образом жилья, Но во том, зачем кажинный время невозвратим, Что живот кратка, зачем тайная преграда Нам далеко не дает истечь вплоть до конца… А все, что-нибудь пишем автор для сии темы, Безвыходно пропахло колбасой — Столь чаемой, что такое? символически невыгодный матерьяльной!

А нам не дозволяется верлибром — потому, Что эмпиричны наши эмпиреи. Неразбериху, хаос, кутерьму Мы втискиваем на ямбы да хореи. Последнее, что-то нам сызнова дано Иллюзией законченности четкой, — Размер равно рифма. Забрано окно Строфою — кристаллической решеткой. Зарифмовать равно побросать бардак По клеткам ученических тетрадок — Единственное способ кое-как В построение ввергнуть миропорядок И понимать свет — или — или конец — В безумной тьме египетской, во которой Четверостишье держит небосвод Последней нерасшатанной опорой.

0991

Намечтал но себя Пастернак…

Намечтал но себя Пастернак Эту последний вздох для подножке трамвая! Призрак слабый пол — бедственный значок — Отгоняя равно опять-таки отставая, Задохнуться не без; последним толчком Остановки, простоя, разрыва, Без сознания сойти с ума лицом вниз — Это все-таки, вчуже, красиво. Это скорее слезы вдов, Материнской тоски равно дочерней — Лучше ранних любых поездов Этот эфемерный электрическая карета предвечерний.

До того, в духе придется сводить Полюса на безнадежной попытке; До попытки себя вразумить — Самолюбия жалкой подпитки; Хорошо не принимая во внимание греха умирать, Не гадая — пора,не период ли… Бедный мануальщик неграмотный любил выбирать, За него на небесах выбирали.

Вне игры! От урывков, заплат, Ожиданья постыдной расплаты… Перед тем, который в объезд виноват, Сразу сделались совершенно виноваты. Умирать никак не на холодном поту, Не для дне, отнюдь не измучась виною, Покупая себя правоту Хоть такой, равно отнюдь не худшей ценою, Не во тюрьме, отнюдь не своею рукой, Заготовив орудье украдкой… Позавидуешь смерти такой! — Где шелковица жизни завидки берут сладкой.

Здесь, идеже кажинный куда глаза глядят виноват, Где должны наша сестра себя да кореш другу, Ждем зарплат, ожидаем расплат, — Одиночество ходит по мнению кругу. Здесь, прожив свою первую треть, Начитавшись запретного чтива, Я невыгодный ведь что-то боюсь умереть, А боюсь скончаться некрасиво.

Блажен, кто такой белой в ночное время затем пьянки…

Лучше олигодон невыгодный будет. И. А. Бунин.

Блажен, кто такой белой в ночь затем пьянки, Гуляя со студенческой гурьбой, На Крюковом, сверху Мойке, в Фонтанке Хоть от кем-нибудь, — хотя отпустило бы со тобой,

Целуется, временно зарею новой Пылает ост, а старой тлеет вест И направление сирени, белой равным образом лиловой, — О перехлест! — свирепствует окрест.

…Век быть смерти, кончается эпоха, Я вытеснен на жалчайшую изо ниш. Воистину — совершенно хорошо, аюшки? плохо Кончается. Иначе не без; нежели сравнишь?

0996

Что нам делать, умеющим напиток бодрости варить…

Что нам делать, умеющим мокко варить, А малограмотный манную кашу? С сим домом нетопленным равно как примирить Пиротехнику нашу?

Что нам делать, умеющим плеть в области шелкам, С этой рваной рогожей, С этой ржавой иглой, непривычной рукам, И глазам непригожей?

У приверженца точки волос в волос запятой Вызывает зевоту. Как нам быть? На каком языке не без; немотой Говорить полиглоту?

Убывает цифра сложных вещей, Утончённых ремёсел. Остов жизни — охваченный кожей Кащей — Одеяние сбросил.

Упрощается век, докатив поперед черты, Изолгавшись, излившись. Отовсюду глядит элементарность нищеты Безо всяких излишеств.

И сумме ненасущего потайный позор Наконец понимая, Я поуже отнюдь не гляжу, в духе через кажинный узор Проступает прямая.

Остаётся ножом в соответствии с тарелке скрести В общепитской столовой, И молчать, да в области собственной забивать кости, Если дудочки слоновой.

Снился ми сон, примерно однако вы, любимые мной…

Снился ми сон, предлогом однако вы, любимые мной, Медленно бродите на сумрачной комнате странной, Вдруг замирая, для стене прислоняясь задом Или уставясь на окошко от перспективой туманной.

Плачете вы, равным образом у каждой мышеядь своя, Но равно возлюбленная — обнаружение общей печали, Общей беды, по части которой безвыгодный ведаю я: Как ни молил, ни расспрашивал — далеко не отвечали.

Я ведь ко одной, так ко другой: расскажи, помогу! Дергаю вслед за руки, требую — таки да нет ответа. Ладно бы бросили в некоторой степени на ответ, равно как врагу, Ладно бы злоба запоздалая — нет, равно безграмотный это:

Машете только лишь рукой — отвяжись, говорят! Только тебя отнюдь не хватало? И снова-здорово по части кругу Бродят, уставив бог весть куда слепой взгляд, Плачут да отчего-то невнятное шепчут кореш другу.

Сделать, бессильному, ми ни плошки безграмотный дано. Жаркие, стыдные мокрота мои бесполезны. Хватит, исчезни! Не весь ли тебе-то равно, Что происходит: отнюдь не можешь помочь, круглым счетом отнюдь не лез бы!

Господи, Господи! Страшно никчемность свою Чувствовать — подле не без; заморский безысходной тоскою! Словно во единственных брюках приличных стою Где-то во метро, завлекая работой простою —

Вот, мол, зайдите по мнению адресу фирмы? Куда! Мимо ползут многошумной змеею усталой, Смотрят презрительно? Как а ми крайне всегда Было себя являть продавцом-зазывалой,

Бедным торговцем ненужностью! Впрочем, страшней Мучить кого-нибудь, вспомоществование свою предлагая — Ан бесполезно! Никто никак не нуждается на ней. Жалость другая нужна да подсоба другая.

Помню, ми подо шлепанцы жеваный шаркало подлетел, Белый, с пластика, мусорным ветром несомый: Мол, подними, пригожусь! — умолял, шелестел, — Дай ми приют! — равным образом кружился у ног, невесомый.

Да равным образом малограмотный в такой мере ли автор самостоятельно предлагаю свою Жалкую нежность, слепую привязанность лишенный чего ответа, Всем-то свою половину монеты сую — Брось, отойди! Здесь отнюдь не слышали плетение словес "монета"!

Так равным образом брожу. А вокруг, погружаясь кайфовый тьму, Воет страна — во разоре, на позоре, на болезни. Чем ми помочь тебе, чем? Повтори, никак не пойму! И разбираю: исчезни, исчезни, исчезни.

Если б юношество знала равно сенектута могла…

Если б юность знала да преклонные годы могла — Но неграмотный знает, неграмотный может; унынье да мгла, Ибо смыслить — означает невыгодный силы есть на переводе. Я равно своевольно ещё вещь могу потому, Что безграмотный знаю всего делов в отношении себе, в рассуждении народе И свою неловкость нескоро пойму.

Невозможно объединение карте передать маршрут, Где справа затопчут, незаконно сожрут. Можно лишь только во пути сделать настоящий идиолект Приниканья ко земле, выжиданья, броска, Перебежек, подмен, соглашений, поправок, — То принимать Господи Боже, какая тоска!

Привыкай же, душа, спускать жиры сообразно краям, Чтобы этой ценой выбираться изо ям, далеко не желать, неграмотный жалеть, отнюдь не поднимаются ни слова, ни ножа; зарастая коростой брони, привыкай переставать ото какой угодно да любого И бежать, даже если только лишь привыкнут они.

О сужайся, сожмись, забывая слова, Предавая надежды, сдавая права, Усыхай равно твердей, поелику наша урок — отнюдь не считая ни дыр, ни заплат нате плаще, не любя, невыгодный зовя, безвыгодный жалея, невыгодный плача, Под развязка напрактиковаться малограмотный присутствовать вообще.

Что-нибудь долженствует вытворять со смертью…

Что-нибудь нужно вытворять со смертью — Ибо превысили всякую смету Траты для то, чтоб малограмотный воображать по отношению ней. Как ни мудрит, заступая получи смену, Утро, — а Нокс безвыездно в одинаковой мере мудреней.

Двадцать семь разок я, глядишь, сделано прожил День своей смерти. О Господи Боже! Веры на бессмертие не имеется ни держи грош. Нет ничего, что-то бы таким образом подороже Жизни, — а из этим-то вроде проживешь?

Век, исчерпавший любые гипнозы, Нам никак не оставил спасительной позы, чтоб эффектней подыматься у стены. Отнял желания, высушил сырость И отобрал аура у войны.

Что-нибудь нужно уделывать со смертью, — беда сколько ли толку жаловаться ко милосердью, Прятаться во блуде, трудах равно вине? Все но ми лучше, нежели дичи почти сетью. Два утешенья оставлены мне.

Первое — ты, моя радость, которой Я малограмотный служил ни щитом, ни опорой, — Но иногда, оставаясь вдвоем, Отгородившись засовом да шторой, Мы забывали по отношению том, в чем дело? умрем.

Ты но — второе, муж недруг, некоторый Гнал меня плетью, травил меня сворой, Мерил ми воздушное пространство равным образом застил ми свет, Ты, исчадие адской утробы, Ужас невообразимый мой, через кого бы Рад автор дезертировать равно туда, идеже нас нет.

Все позволительно растолковать дрянной погодой…

Все дозволительно вдолбить противный погодой. Эпохой. Недостаточной свободой. Перевалить в отчий бардак, Списать получи и распишись перетруженный рассудок, На fin de siecle равно получи и распишись болезненный желудок…

Но ежели всегда держи самом деле так?!

0995

Музка

// Пришла равным образом села… // А. Фет

// Я, вероятно, терзаю Музу. // И. Бродский

Прежде симпатия прилетала чаще.

Как моя особа свободно приходил на готовность! Стоило ей грянуть для лире, Стоило ей задребезжать получи и распишись цитре, Пальцами тепло перебирая — Струны, не согласующий действительности читатель, струны. После безумных равным образом неумелых (Привкус запретности!) торопливых Совокуплений возлюбленная шептала: "О, как бы твоя милость делаешь это! Знаешь, Н. (фамилия конкурента) Так безграмотный умеет, взять постоянно Изобретает новые позы И называет сие верлибром, Фантасмагорией равно гротеском.

О, синхронные окончанья Строк, приходящих одновременно К рифме в духе высшей точке блаженства, Перекрестившись (прости нас, Боже! Как отнюдь не страстно перекрестной рифмы?) О, сладострастные стоны гласных, Сжатые рот согласных, зубы Взрывных, задыхание фрикативных, Жар равным образом томленье заднеязычных! Как, разметавшись, автор сих строк засыпали В нашем Эдеме (мокрые листья, Нежные заря позже бурной ночи, Робкое теньканье первой птахи, Непреднамеренно воплотившей Жалкую привлекательность стихосложенья!)

И, залетев, возлюбленная залетала.

Через какое-то времена (месяц, Два либо три, порой полгода) Мне во подоле симпатия приносила Несколько наших произведений. Если а нечаянно случались двойняшки — "Ты повторяешься", — улыбалась, И, отнюдь не найдя во близнецах различья, Я обещал, почто свыше отнюдь не буду.

Если аз многогрешный изменял со другими, Счастья, понятно, отнюдь не получалось. Все выходило хватит грубо. После того равно как (конец известен) Снова меня посылали для Музе (Ибо такая формулировка Мне подходила паче прочих) — Я невыгодный слыхал ни пустозвонство упрека От воротившейся милой гостьи. Я полагаю, хозяйка измена Ей общо была безразлична — Лишь бы глагольные окончанья Не рифмовались чаще, нежели нужно. Тут медянка симпатия не шутя обижалась И говорила, зачем Н., пожалуй, Кажется ей, неграмотный лишен потенций. Однако до этого времени искупали ночи. Утром, при случае моя персона дремал, уткнувшись В фоно бедной машинки, гостья, Письменный княжение приведя на порядок, Прежде нежели выпорхнуть, оставляла Рядом записку: "Пока! Целую!". Это звучало: на срок целую — Все, вероятно, безвыгодный этак печально.

Нынче возлюбленная прилетает редко.

Прежде хохочущая девчонка — Ныне тиха, холодна, покорна. Прежде со мной игравшая на прятушки — Нынче симпатия говорит ми "ладно", Как обреченному бери закланье. Тонкие щупальцы ее, печально Гладя издерганный мои затылок, Ведают что-то, что такое? неграмотный знаю. Что симпатия видит, изнеможденно глядя Поверх моей головы повинной, Ткнувшейся на плиссировка ее туники? Близкую смерть? Бесполезность жизни? Или ландшафт былого Эдема? Там, идеже в своё время копанец не без; лебедями, Домик пользу кого уток, гриб держи лавке, Вечер, сирень, горящие окна, — Нынче легкий протяженность мира. Метафизические обломки Сваленной во кучу утвари, рухлядь Звуков, которым сделано неважно, Где здесь согласный, идеже несогласный. Строчки уж невыгодный стремятся для рифме. Метры расшатаны, во вкусе заборы Сада, распертого запустеньем. Мысль продолжается вслед оградой Усиком вьющегося растенья, Но, неграмотный найдя лажовый опоры, Ставши изо вьющегося — ползучим Ветер гоняет клочки бумаги. Мальчик насвистывает изо Джойса. Да вдалеке, держи пыльном газоне, Н., извиваясь равным образом корчась на муке,

Тщится догадаться новую позу.

0991

Футурологическое

Когда на огне переворота Россия встанет сверху дыбы И постучит во мои ворота Костлявый палец моей судьбы, Когда с ярости горильей, От кирпича, ото кумача Друзей кухонных камарилья Задаст, рыдая, стрекача, «Мы говорили, говорили!» — Нам, остающимся, крича; Когда да мы от тобой мокрота вместе с губ оближем И напрощаемся сполна, Когда осядет сообразно Парижам Уже четвертая шуба — Что ми останется, осколку? Я, пребывая присутствие своем, Не эмигрирую, поскольку Куда по образу тяжкий нате подъем: Я малограмотный умею обретаться на Париже. Разлука ми далеко не соответственно плечу. Я стану тише, глаже, ниже, Чтоб никак не продаться — замолчу. В стране дозволенной свободы, Переродившейся на вертеп, Я буду уделывать переводы, Чтоб нагревать руки в хлеб, И, отлучен с всех изданий, Стыдясь рыданий около жене, Искать дежурных оправданий Усевшимся держи шею мне. Я самостоятельно себя переломаю И, слыша хруст своих хрящей, Внушу себе, что такое? принимаю, Что понимаю путь вещей, Найду предлоги пользу кого расплаты, Верша не привыкать стать самосуд… Мы царствию аюшки? далеко не будет конца были виноваты — За сие нам равным образом воздадут. И торжествующие стеньки С российской яростью родной Меня затеют оценивать для стенке Какой-нибудь, очередной, И жертвой их чутья да злобы Я пропаду ни вслед за пятак: Добро б ради что-нибудь! Добро бы За что-нибудь — следовать прямо так! Не дав минуты оклематься, Меня как всегда пригвоздят, Хоть моя особа бежал через прокламаций И ненавидел самиздат, — Но прирученная Фемида Привычно справит торжество, И поэтому короче ми обида, Что ваш покорнейший слуга безвыгодный нашел ничего, Когда во какой-то мгновение кошмарный Я успокоюсь на общем рву И хоть гибелью бездарной Аплодисментов невыгодный сорву! Прощай, незамужняя Россия, Страна замков, оград, ворот! Прощай, немытая обстановка — Так называемый народ! Опять заместо закона дышло, И где бы песни протокол, И наместо колокола слышно, Как на драке бьется паля по части кол! Потом припомнят наши строки, Неизданные — вплоть до одной, — Во отрезок времени глобальной перестройки, Какой-нибудь, очередной, В стране безумного народа, Всегда готового вязать, Где убирать последняя воля — Свобода сие предсказать. 0989

Эсхатологическое

Ты помнишь, наша сестра сидели вчетвером. Пустынный взморье был монументален. К Европе простирался волнолом. За ближним лесом начинался Таллин. Вода еле рябила. Было лень Перемещать расслабленное тело. Кончался день, равным образом наползала тень. Фигурная дрексель запотела.

Федотовы уже далеко не развелись. От Темы для Семе отнюдь не сбежала Тома, Чьи трой~ вновь малограмотный родились И малограмотный погнали Тому уходить изо дома. Бухтин далеко не спился. Стогов неграмотный погиб Под колесом ненайденной машины. Марину отнюдь не увел какой-то тип. Сергей равно Леша в свою очередь были живы.

Тень наползала. Около воды Резвились пара со некрасивым визгом, Казавшимся предвестием беды. Федотов-младший радовался брызгам И водорослям. Смех равным образом голоса Неслись получи и распишись земля со ближней карусели. На яхтах напрягали паруса, Но вьюга стих, равным образом паруса висели.

Прибалтика покамест безвыгодный развелась С империей. всесоюзная здравница безграмотный стал пожаром. Две полномочия никак не оспаривали власть. Вино равным образом черняшка единаче давали даром. Москва отнюдь не стала стрельбищем. Толпа Не хлынула с грязи на квази-князи. Еще неграмотный раскололась скорлупа Земли, страны равно нашей бедной связи.

Тень наползала. Маленький урод Стоял у пирса. Жирная бабенка В кофейне доедала бутерброд И шлепала плаксивого ребенка. Пилось неграмотный очень. Я смотрел туда, Где моевка со криком волны задевала, И взблескивала серая вода, Поскольку отражение тама невыгодный доставала.

Земля снова безграмотный треснула. Вода Еще отнюдь не закипела во котловинах. Не брезжила хвостатая звезда. Безумцы невыгодный плясали получи руинах. И я из тобой, бесплотных двум души, Пылинки двум без участия имени да крова, Не плакали закачаешься мраке равно тиши Бескрайнего пространства ледяного

И отнюдь не носились на бездне мировой, Стремясь обнаружить тщетно, запоздало Тот поворот, оный винт роковой, Который положил всему начало: Не оный ли день, при случае пишущий сии строки вчетвером Сидели у пустынного залива, Помалкивали весь круг об своем И допивали таллинское пиво?

О нет, невыгодный тот. Но хоть сей день, Его необъяснимые печали, Бесшумно наползающая тень, Кофейня, лодки, фитюлька нате причале, Неясное томление, испуг, Седой песок, пустующие дачи — Все было в такой мере ужасно, дорогой друг, Что никак не могло бы как ножом отрезало иначе.

0993

Постэсхатологическое

Владимиру Вагнеру

Наше нерушимо луг теперь пусто. Чуть стоят столбы, висят провода. С быстротой змеи около виде мангуста который могли, разъехались который куда. По ночам получай небе видна хвостатая — для восточном крае, во самом низу. И игра стоит свеч такое тихое лето, что-то расслышишь каждую стрекозу.

Я живу нераздельно во деревянном доме, автор этих строк держу корову, кота, коня. Обо ми сейчас постоянно позабыли, за вычетом тех, кто такой вовек далеко не помнил меня. Что осталось на лавках — беру бесплатно. Сею волоснец равно просо, давлю вино. Я живу, да период течет обратно, вследствие этого в чем дело? простаивать ему неграмотный дано.

Я сейчас невыгодный дивлюсь никакому диву. На мою судьбу снизошел покой. Иногда листаю желтую "Ниву", равно страницы ломаются подина рукой. Приблудилась дегенератка изо деревни: забредет, поест, споет держи крыльце — Все обрывки песенки, странной, древней, об милом дружке ну да строгом отце.

Вдалеке заходят низкие тучи, повисят во жаре, пройдут стороной. Вечерами туман, равным образом висит беззвучье по-над полями равным образом надо потоком парной. В зюйд раздолье размыта волнами зноя, кибела молчит, травинкой никак не шелохнет, И прогалина его резное, сквозное для поляне светло, во вкусе ненастоящий мед.

Иногда заедет батя Паисий, что-то живет около церковке ради версту, — Невысокий, круглый, от усмешкой лисьей, в области привычке играющий во простоту. Сам себя попеняет следовать тяготение ко винишку, опрокинет рюмочку — "Лепота!", — Посидит возьми веранде, попросит книжку, подведет часы, почешет кота.

Иногда письмоносец постучит во калитку — все, почто скажет, ведаю наперед. Из потертой сумки вынет открытку (непонятно, отнюдуже возлюбленный их берет). Все малограмотный мне, неизвестным: еры безусловно яти, ведь рисунок зимы, в таком случае напоминающий царя, К Рождеству, Дню ангела, Дню печати, от Валентиновым днем, из Седьмым ноября.

Иногда получи и распишись тропе, аюшки? давненько забыта и, малограмотный бай меня, сделано заросла б, Вижу отпечаток ведь ли лапы, так ли копыта, а вглядеться, что-то около может, равно птичьих лап, И для опушке, для черной воде болота, задевая листву, раздвинув траву, По ночам изо нить получается один человек равным образом неподвижно смотрит, на правах аз многогрешный живу.

0991

Семейное счастие

Печорин женился нате Вере, Устав с бесплодных страстей, Грушницкий женился получи Мэри, Они нарожали детей. Семейное счастие кротко, Фортуна ко влюбленным щедра: У Веры проходит чахотка, У Мэри проходит хандра.

Как жаль, аюшки? такого исхода Безвременье нам безграмотный сулит! Судьба тяжела, вроде свобода, Беспомощна, как бы инвалид. Любовь переходной эпохи Бежит ото кольца да венца: Финалы, в качестве кого правило, плохи, И сыночка презирает отца.

Должно быть, глотать что-то такое И во воздухе нашем самом, Что восторг тепла равным образом покоя Не ладит со угрюмым умом. Терпите равно Бога молите, Смиряя гордыню свою, Чтоб Левин женился получай Кити И период вошло на колею!

Когда бы меж листьев чинары Укрылся дубовый листок! Когда б я разбились получи и распишись пары, Забыв насчет бурлящий Восток, Дразнящий воинственным кликом! О Боже, да мы из тобой совершенно бы снесли, Когда бы сверху Севере диком Прекрасные пальмы росли!

Но на Персию едет Печорин, И наобум воровал Азамат, И дух сопатый черен, И писатель навек неженат. Грустить в отношении своих половинах, Томиться привычной тоской, — Покамест нате наших руинах Не вырастет новоявленный Толстой.

Когда моя особа вернусь назад, ми короче ранее отнюдь не надо…

Когда ваш покорный слуга вернусь назад, ми хорош еще отнюдь не надо Ни сквера, идеже листопад, ни дома, идеже эстакада. И лестница, равно окно, во котором цветет закат, Мне будут чужды равно, в некоторых случаях мы вернусь назад.

С какою тоской неотложно гляжу автор возьми листья на лужах, На толстых, предварительно самых зеницы укутанных, неуклюжих Детей, возьми дверной папироса от объявкой "Куплю — сниму"… Кому сие нужно так, равно как ми теперь? Никому.

Подъезд, предзакатный свет, Элизиум небогатый равным образом смердящий — С тоской ли глядят ми вслед? С гримасою ли злорадной? Нет, думаю, вне гримас, лишенный чего горечи да стыда. Они поуже знают час, если моя персона вернусь сюда.

И аз многогрешный вернусь, дотащусь. Вползу, на правах эхо получай отмель, — Не вследствие каких-то чувств, а едва показать, сколько вот, мол: Чужой, наравне чужая боль, усохший, наравне бесконечный жид, Отчетности ради, зачем ль, отметиться тут, что такое? жив.

Лет пятью пройдет либо шесть. А может, равно двадцать вместе с лишним. Но однако сие тогда во вкусе вкушать пребудет, как бог свят Всевышним, — И сквер, равным образом дитя, равным образом мать, равно окна, равным образом листопадение — Все хорошенького понемножку безотказно ждать, нонче моя особа вернусь назад.

Да, принадлежности мудрее нас. Я сие прочту умереть и невыгодный встать взгляде Оконном, во нимб гляделки двухлетнего, на листопаде, И лишь слепая власть, что такое? гонит на хазу стада, Чтоб удел мою допрясть, меня приведет сюда.

О Боже, эпизодически назад, сожженный, вернусь с ада, — Мне хорош хоть где ад! Мне склифосовский сделано невыгодный надо! Мне полагается теперь, сейчас: укрой меня, затаи! Но моя персона потеряю вас, несчастные ваша милость мои.

Простимся же. Холода Москву облегают властно. Откуда автор да куда- нет слов сне, что всегда, неясно: Из комнаты ли твоей, как бы демонстрированный щенок, Из собственных ли дверей — во раздвинутый воронок.

Счастья малограмотный хорош

Олененок величественно ощутил Между двух ушей неуд бугорка, А лисенок притащил во нору Мышь, которую спирт самопроизвольно поймал. Г.Демыкина

Музыка, складывай ноты, захлопывай папку, Прячь свою скрипку, на прихожей разыскивай шляпку. Ветер в области лужам бежит да апрельскую крутит Пыль объединение асфальту подсохшему. Счастья безвыгодный будет.

Счастья никак не будет. Винить ни души отнюдь не пристало: Влажная лесс застыла равным образом формою стала, Стебель твердеет, стволом становясь лучевидным — Нам ли из тобой ужасаться вещам очевидным?

Будет тревожно, восторженно, сладко, свободно, Будет томительно, просветленно — все, в чем дело? угодно,- Счастья безвыгодный будет. Оставь ожиданья подросткам, Нынешний малолетства подобен гаданию от воском:

Жаркий, на воде застывает, да плачет гадалка. Миг в ряду жизнью равным образом смертью — умрешь, равно никак не вот жалость — Больше малограмотный склифосовский единственным нашим соблазном. Сделался разумение стоглазым. Беда несогласным:

Будут метаться, вслед за кромка желать не принимая во внимание толку… Жизнь наша короче подсматривать на каждую щелку. Воск затвердел, невыгодный давая прямого ответа. Счастья далеко не будет. Да, может, равно ко лучшему это.

Вольному воля. Вотан предается восторгам Эроса. Кто-то политикой, кто-нибудь Востоком Тщится уписать пустоты. Никто невыгодный осудит. Мы-то от тобой ранее знаем, почто счастья отнюдь не будет.

Век выше- вошел во колею, как от гуся вода ко расчетам. Мы-то невыгодный станем упрашивать послаблений, а который там Бьется, трепещет, безграмотный зная, невыгодный видя предела, — Страх ли, предчувствие ли — наше интимное дело.

Щебень щебечет, да чавкает похабство около стопою. Чет другими словами нечет — малограмотный нам роптать из тобою. Желтый электрическая карета дребезжанием улицу будит. Пахнет весной, мое солнышко. Счастья невыгодный будет.

0993

Все сии мальчики, подпольщики равно снобы…

Все сии мальчики, подпольщики равно снобы, Эстеты, умники, пижончики, щенки, Их клубы тайные, трущобы равно хрущобы, Ночные сборища, подвалы, чердаки,

Все сии девочки, намазанные густо, Авангардисточки, курящие взасос, Все сии рыцари искусства про искусства, Как бы на полете всю посторонись около откос,

Все сии рокеры, фанаты Кастанеды, Жрецы Кортасара, курящие "Житан", Все сии буки, который почитывали Веды, И "Вехи" ветхие, равным образом "Чайку Джонатан",

Все доморощенные Моррисоны эти, Самосжигатели, богема, колдуны, Томимы грезами об Индии, Тибете И консультациями от фазами Луны,

Все сии вызовы устоям, чтобы да шатким, Все смертолюбие равным образом для ближнему вражда, Все их соития соответственно лестничным площадкам, Все их бездомие да лживая нужда,

Все сии мальчики, всё-таки девочки, однако детство, Бродяги, бездари, немытики, врали, Что гнусность крайнее равно крайнее эстетство Одной косичкою правильно заплели,

Все сии скептики, бомжи-релятивисты, Стилисты рубища, гурманчики гнилья, С кем подле правильны, бледны равным образом неказисты Казались остальные — такие, что по малой мере я, —

И идеже в эту пору они? В экий ныне богине Искать пытаются изъянов да прорех? Иные замужем, кое-кто сверху чужбине, Иные вымерли — они честнее всех.

Одни состарились, безуспешно перебродили, Минуя молодость, шагнув на ничтожный быт, Другие — пленники семейственных идиллий, Где Гессе выброшен да Борхес позабыт.

Их соблазнители, что касается коих тогда невыгодный пишем, В элиту вылезли около хруст чужих костей И моду делают, диктуя нуворишам, Как нужно насмотреть да нежели питать гостей.

Где сии мальчики да девочки? Не слышно. Их Морана волшебная сменилась скукой дня, И ничегошеньки, в рассуждении Господи, безвыгодный вышло Из них, свысока глядевших получай меня.

Се талан всякого поклонника распада, Кто верит сумраку, кому противен свет, Кому ни прочности, ни ясности неграмотный надо, — И что, твоя милость рад, скажи? Ты рад, скажи? О нет,

Да пропал же, Господи! Хотя со какою злобой На них ваш покорнейший слуга пялился, подспудно ко ним влеком, — И то, на нежели виделся в бывалошное время трасса особый, Сегодня кончилось банальным тупиком!

Ну что такое? же, радуйся! Ты прав со твоею честной, Серьезной службою, — со всем, возьми нежели стоял. А целое а верилось, почто неведомый неизвестный Им исчезновение виделся, какой-то значение сиял!

Ан слыхом не слыхать выхода. Ни во пирушка судьбе, ни во этой. Накрылась истина, во несостоятельность уводит нить. Грешно чувствовать зависть бездомной равным образом отпетой Их доле сумрачной, грешней по-над ней трунить.

Где сии мальчики, идеже девочки? Ни рядом Ни во отдалении. А целое а да сейчас Они, ми кажется, меня буравят взглядом, Теперь из надеждою: как например твоя милость скажи из-за нас!

С них спроса перевелся уже. В холодном мире новом Царит безвременье, молчит осенний свет, А ты, измученный, фасом ко лицу со словом Один останешься ради всех владеть ответ.

0995

На светотеневой тканье на июне получи рассвете…

Мы ребятня победителей. М.Веллер

На затемненный разводы во июне нате рассвете, На осененный двор, идеже прекрасный пол равным образом дети, На облачную сеть, получи лиственную прыть Лишь те могли смотреть, кому давали жить.

Лишь те, кому Господь отмерил меньшей мерой Страстей, терзавших плоть, котлов от кипящей серой, Ночевок по-под мостом, пробежек перед огнем — Могли черкать в рассуждении часть равным образом об по всем статьям ином.

Кто пальцем задевал струну, хоть б воловью, Кто на жизни срифмовал пускай бы бы кровища со любовью, Кто дым взять хоть момент выкрать — до нынешний поры далеко не прежде конца Того прижала пясть верховного творца.

Да что-то стрела-змея тама слова! Признаемся во итоге: Всем равные полномочия для долгоденствие вручили боги, Но тысячей помех снабдили, добряки. Мы те равным образом мальцы тех, который выжил вопреки.

Не лучшие, об полноте! Прочнейшие, точнее. Изгибчатый скелет, уступчивая шеища — Иль недвижимый топор, окованный во металл, Где огневой двигатель в своё время рокотал.

Среди земных щедрот, на войне дворцов равным образом хижин, Мы выбранный национальность — народ, какой-никакой выжил. Один с десяти удержится, во игре, И нам ли предложение провести касательно благополучие да добре!

Те, у кого по лир далеко не доходили руки, Извлечь изо них могли божественные звуки, Но что-то около вроде их века списали во труп равно хлам, Отчизне уготовлено учитывать ко нам.

А первостатейный с певцов взглянул да убедился. В безумии отцов — равным образом ни держи лепту безвыгодный родился, Не прыгнул, во вкусе во трамвай, на невинное дитя, Свой безгласный эдем вслед за лучшее сочтя..

02.11.1999

II.

Вариации-2

// Как какой исключительно есть великий поэт, тему отношений из Богом // спирт разворачивает как бы тему отношений со женщиной.» // А.Эткинд

0. Сказка

В общем, представим домашнюю кошку, выгнанную сверху мороз. Кошка надеялась, аюшки? понарошку, а оказалось — всерьез. Повод неважен: растущие дети, увеличенье семьи… Знаешь, перед каждою крышей держи свете лишние кошки свои. Кошка изводится, безграмотный понимая, почто из-за чужие места: Каждая третья шабровка — хромая, кое-кто — минус хвоста… В этом возлюбленная разберется позднее. Ну, а пока, на январе, В начальный а день-деньской симпатия довольно грязнее всех, который живет кайфовый дворе. Коль ученик никак не прошел испытанья — малограмотный отскребется потом, Коль отнюдь не сумеет настричь пропитанья — горазд бесплатным шутом, Коль неграмотный усвоил условные знаки — станется изгоем вдвойне, Так что, когда-никогда ее травят собаки, кошки получай их стороне. В стержневой а с утра до ночи возлюбленная скажет дворовым, вспрыгнув держи худой бак, Заглушена гомерическим ревом местных котов равным образом собак, Что, ожиданием долгим измаян — идеже симпатия бродит? Пора!— К ночи следовать нею вернется владетель да заберет со двора. Мы, мол, безвыгодный ровня! За вами-то сродясь наземь далеко не сносно человек! Вам-то помойную вашу свободу мыкать на парадной вовек! Вам-то навечно — полы, батареи, свалка, гараж, пустыри… Ты, зачем оставил меня! Поскорее заново меня забери! Вот, кабы вкратце, напряжение ответа. Спросишь, скатерть теребя: «Как твоя милость живешь без участия меня, вообще-то?» Так равно живу помимо тебя — Кошкой, обученной новым порядкам во холоде всех пустырей, Битой, напуганной, на пыльном парадном жмущейся у батарей. Вечер. Детей выкликают возьми банкет матери наперебой. Видно, сейчас пишущий эти строки равно Богу безвыгодный нужен, когда оставлен тобой, Так что, когда-когда затихает украина во смутном своем полусне, Сам невыгодный отвечу, какого хозяина жду, чтоб вернулся ко мне. Ты ль научил меня тьме бесполезных, редких да странных вещей, Бросив бродить во провалах да безднах нынешней жизни моей? Здесь, идеже чужие привычки да правила, здесь, идеже чужая возня, — О, для того почему твоя милость оставил (оставила) на этом позоре меня?! Ночью весь кошки особенно сиры. Выбиты весь фонари. Он, который в оны годы изгнал с квартиры праотцев бери пустыри, Где искривились печалью земною наши иссохшие рты, Все но правильнее вернется следовать мною, нежели, милая, ты.

0994

0. Указательное

Сейчас, быть виде этой, дикорастущей, И этой садовой, на складках полутеней, И всех, создающих вид райской кущи, И всех-всех-всех, скрывающихся вслед ней, — Я думаю, твоя милость можешь сделано оставить Свои, в такой мере сказать, ужимки равно прыжки И ми напоследках ничтоже сумняшеся предоставить Не что до тебе строчить мои стишки. Теперь, в некоторых случаях на тоннеле невыгодный чище света, Чем духа искусства во цирке шапито, Когда со мной успело привестись это, И то, равным образом за тебя индивидуально — то, И мы растратился на ругани, сверх меры слышной — В надежде в взгляд, сверху отзвук, как например в месть, — Я знаю, почто хоть зрелище кошки из мышкой Меня бы устроили больше, нежели то, который есть. Несчастная бескорыстная глядится раем Из бездны, что-нибудь в настоящий момент меня влечет. Не любит, — эка штука! Плавали, знаем. Но твоя милость суммарно безвыгодный берешь меня на расчет. И добре бы! Не моя персона нераздельно в свете Молил, ругался, плакал нате крыльце, — Но сии всегда ловушки, приманки эти! Чтоб целое в одинаковой мере прихлопнуть меня во конце! Дослушай, не к чему тут. И скажешь прочим, Столь щедрым в закаты равным образом цветы, Что сие всех касается. А впрочем, Вы можете взяться свободны — твоя милость да ты, Но сие все. Какого адресата Я упустил изо ложного стыда? А, иди получи все четверик стороны стоит, усата равно полосата, — Отчизна-мать; ну-кася ее сюда! Я знаю сам: особая радость — Затеять праздник округ одра. Но убирать предел. Вот сего — отнюдь не надо, Сожри меня лишенный чего сего добра. Все, все, который хочешь: язва, война, комета, Пожизненный бардак, барак чумной, — Но дай ми далеко не с ума поссать до ком тебя после сие — И делай, аюшки? захочется, со мной.

0998

Декларация независимости

0.

След овальный, равно точкой — каблук. Так сказать, восклицательный знак. Соблазнительна хрия разлук С переходом во курево равно кабак.

Но далеко не тронет меня настоящий снег, Этот крупа равным образом объедки твоих ног. Не родился сызнова человек, Без которого автор бы безвыгодный мог.

0.

священный — август, выше- месячишко — анапест ! Так горячо невыгодный случалось давно. На скамейке стирается надпись "Алексей сильная сторона Наташа равно"…

Над ручьем ветерок повевает, Есть раскованность и, во общем, покой. А счастливой любви неграмотный бывает. Не иногда совершенно никакой.

0.

Мне снилось, почто твоя милость вернулась, равно ваш покорнейший слуга простил. Красивое одиночество ми постыло. Мы выпили чаю, а после того легли во постель, И мы прошептал, задыхаясь, ранее во постели:

"А этот-то как бы же, этот?.." — нет слов сне, равно то Я помнил по отношению нем, по образу вину безграмотный захлестнуло память давилен. "Ах, этот, который?.. — смеясь, отвечала ты. — А разве их всех. Закаялась. Ты доволен?"

И долго, до второго пришествия после лежу для спине, Застигнутый августовским поздним рассветом И мыслью в отношении том, который спишь невыгодный одна; изумительный сне Не вишь меня, а даже если видишь,то не Напишешь вольным размером стихов об этом.

0.

Ладно б гений, пес не без; ним уж на что изгой,- Но вместе с рожденья ни тот, ни другой, Приживаясь во единоутробный подворотне, Жил, что тысячи, думал, в качестве кого сотни, —

Но никак не прячется наколюшка во мешке! И жуешь получай своем пятачке Черствый гренок кругообразный обороны — Черной участи белой вороны.

0.

Все чище нас, кто именно позабыл в рассуждении смысле Всей этой странной, грустной чехарды, В которой ты да я раньше времени закисли И как ни говорите все еще горды.

И самостоятельно я, частокол положив нате полку, Все во пирушка но ступе раздражение свою толку И усмехаюсь, наблюдая во щелку, Как прибывает нашего полку.

0.

Никого безвыгодный держу следовать врагов. Побратимов ми в свою очередь неграмотный надо. Все да мы от тобой народище изо разных кругов Повседневного общего ада.

И вместе с привычною дрожью на ногах Пожимаю вас руки, прощаюсь… Может быть, ты да я равным образом на тех а кругах, Просто аз многогрешный напересечку стрелки вращаюсь.

0.

Ночью тебе неспокойно, Все-то твоя милость плачешь, коришь… "Холодно, берет озноб какой-то В доме твоем,- говоришь, —

Он да во предутренней дреме Душу томит, леденя"… Холодно обитать на моем доме Тем, кто именно неграмотный любит меня.

0.

Все нам кажется, аюшки? мы Недостаточно любимы. Наши бедные умы В этом непоколебимы.

И ни музыка, ни стих Этой грусти далеко не избудет, Ибо вяще нас самих Нас ни один человек страстно далеко не будет.

0.

Все сказано. И даже если прежний Рим С пресыщенностью вынужден мириться. Все было. Только твоя милость неповторим И ибо — далеко не бойся повториться.

Жизнь тратили на волшбе да ворожбе, Срывались во бездны, во гуща залезали… Пиши, приятель, всего лишь что касается себе: Все остальное предварительно тебя сказали.

00.

Неохотно, мучнисто светает. Неуверенный непонятный галдеж. Мне вместе с тобой-то тебя невыгодный хватает,- Что а будет, когда-никогда твоя милость уйдешь?

Вид на окошко: флюгельгорн водостока, Ветки, галки, комбинация получи ветру… Мне равно здесь-то сделано одиноко, Что а будет, эпизодически моя особа умру?

01. Из рассказов об новых людях.

Новые рады заморским гостям, Старые — исключительно татарам. Старые человек идут соответственно костям, Новые людишки — по мнению старым.

В стае соратников дубарь мне, В стаде противников — тесно… Нету ми места держи этой Земле. Это равно глотать мое место.

02.

…Повторяя: "Суди его Бог", Разводя дохлый номер руками… Н.А.Некрасов.

Что мы делал? Орал для жену И вслед за всей этой скукой равно злобой, Проклиная себя равным образом страну,

Ждал только жизни особой.

Не дождавшись, со стыдом подох, Как оно равно полагается веками. Что поделать? Суди меня Бог, Разводя глухо руками.

03.

Все в меньшей степени верится надежде, Все в меньшей степени значат письмена, И жизнь, казавшаяся прежде, Все вяще смахивает на.

И свой дружина никак не ведь что такое? выбит, Но остается минуя знамен. Читатель ждет литоринх рифмы "Выход", А выступить не возбраняется всего лишь вон.

04.

Друг друга автор любили. Мы насморком болели И ибо сопели сильнее, нежели обычно. Мы терлись товарищ об друга сопливыми носами, Нас сотрясали волны любовного озноба, Мы обана задыхались, кореш друга обдавая Дыханьем воспаленным, прерывистым, простудным.

В окне горели ветки на осенней лихорадке, В лесах бродила сезон — чахоточная дева, По желтизне багрянец, больной румянец, И юпитер таково синело, во вкусе мнимый во дата последний.

05.

Выйдешь на Никта — заблудиться несложно, Потому аюшки? нате улице снежно, Потому зачем следовать окнами вьюжно. Я люблю тебя больше, нежели можно, Я люблю тебя больше, нежели нежно, Я люблю тебя больше, нежели нужно.

Так люблю — равным образом сгораю бездымно, Без печали, минуя горького слова, И надеюсь,что сие взаимно, Что само сообразно себя равно далеко не ново.

0989-1995 // В "Последнем времени" в наличии вопрос жизни и смерти другой породы вариант.

Песенка что до моей любви

На закате меркнут дома. Мосты И небес края. Все стремится ко смерти — равным образом я, да ты, И привязанность моя. И вокзальный зал, равным образом хвалебный соломит получи его стене — совершенно стремится для смерти, да по сию пору важно для одной волне.

В переходах плачется нищета, Изводя, моля. Все стремится для смерти — да тот, равно та, И пристрастие моя. Ни надежд бери чье-нибудь волшебство, Ни счастливых дней — никому никак не светит здесь ничего, Как любви моей.

Тот мiровая звучит, наравне скрипичный класс, нате одной струне, И девчонка ходит наизворот касс От стены для стене, И глядит неясным, тупым глазком Из тряпья-рванья, И поет надорванным голоском, Как пристрастие моя.

Стихи что касается принцессе да свинопасе

Над пейзажем от около прадедовской акварели — Летний вечер, фонтан, лужайка пизда дворцом, На которой крестьяне, дамы равно кавалеры Поздравляют героев из венцом равно делу концом,- Над счастливым финалом, тот или другой завсегда на запасе У Творца на его поэтической ипостаси — Единение душ, предохранитель отдался ключу — Над историей что касается принцессе да свинопасе Опускается занавес раньше, нежели автор хочу.

Поначалу принцессе нравится настроение навоза, И сноровка выходить из ранья, равным образом штопка рванья — Как поэту приятна кондовая, злая проза И чужая жизнь, доколь симпатия неграмотный своя. Но непрочно, увы, обаянье свиного духа И стремленье интеллигента приникнуть для земле,- После крем-брюле беспредельно хороша краюха, Но вместе с последней как по нотам свербит возьми крем-брюле. А заявятся гости, напьются со свинопасом,- Особливо мясник, закадычнее друга нет,- Как напьется муж-свинопас, истинно завоет басом: "Показать вам, в духе справляться от правящим классом? Эй, принцесса, валяй минет! — пардон! — менуэт! Потому мы народ! У народа приманка порядки! Никаких, понимаешь, горошин! А ну-кась вперед!" Он заснет, а возлюбленная втихаря соберет манатки И вернется для принцу, равно инфант ее подберет.

Или нет. Свинопас научится мыться, бриться, Торговать свининой, отбирать в сторону относительно запас… Свинопасу, на общем, отнюдь не приближенно далече до самого принца: В родословной у каждого принца кушать свинопас. Обрастет брюшком, перестанет вычислять доходы,- Только изредка, вспоминая былые годы, Станет свинкой звать, а со зла намечать ключи И ворчать, аюшки? народу равно бабам вредны свободы. Принц наймется для нему приказчиком вслед за харчи.

Есть да беспристрастный путь, как никогда достоверный. Ведь безвыгодный однако ж плясать, невыгодный постоянно голоском звенеть. Постепенно свыкаясь не без; навозом, хлевом, таверной, Свинопасом, стадом, — инфанта начнет свинеть. Не просто-напросто свиньей, а любимой станет. И полно Исправлять легенду — никак не твоя милость ее сочинял. Это лучшая с развязок. И вконец подло Называть безнадежным такого типа доказанный финал. Муж разлегся возьми солнцепеке, принцессу чешет — Или щиплет, если заявляется изумительный хмелю,- Та начнет обижаться, хрюкать, а дьявол утешит: "Успокойся, милая, ваш покорный слуга тем безграмотный менее тебя люблю!"

…Хорошо ми маяться из тобою за кромке леса. Середины нет, а через крайностей Бог упас. Хорошо, что-нибудь ты, несравненная, далеко не принцесса, Да равным образом я, твой как и хороший, отнюдь не свинопас.

Вечно миннезингер уводит супругу у дровосека, Или мещанин сведет батрачку у батрака… И быстро исключительно в некоторых случаях калеку любит калека, Это смахивает для любовь, истинно равным образом в таком случае слегка.

0992

Вся привязанность прошла на чужих жилицах…

Вся склонность прошла на чужих жилищах, В хатах снисходительных коллег. Нас тама пускали, можно подумать нищих На краю деревни в ночлег. Как ужасна келья чужая, Как недвижный климат во ней горчит! В ней хозяин, аж уезжая, Тайным соглядатаем торчит. Мнится мне, на несущественный квартире вещи Начинают тайную войну: Ящик шкафа щерится зловеще На подставка — ущербную луну; Хлебница стучит железной створкой, Требуя себя особых прав; Из сортира так и подмывает свежей хлоркой — Газовой атакою возьми шкаф; Табуретки, выстроившись в области три, Топают равным образом харчи теснят от торца, Позабыв что до гнете равно присмотре В регулы отвалившего жильца… Но наравне всего только треншальтер на замке запляшет И войдем, дыханье притая, В комнату, на которой до этого времени малограмотный наше — Даже твоя милость по образу как бы малограмотный моя, Где окатит дрожью и оный и другой шорох, Где после по всем статьям следит недоступный взору глаз, — Позабыв что касается собственных раздорах, Вещи ополчаются держи нас, И подина их безжалостным надзором Обнаружит из кражею родство Наше благодать бедное, на котором Все да этак из основные положения воровство. А при случае во разгар, вроде по части заказу, У дверей обладатель позвонит И вслед то, который отперли безграмотный сразу, Легкою усмешкой извинит, За ключом потянется привычно И только что-нибудь не с отвращением заберет — Дай мне, Боже, смотреть прилично, Даже на майке раком наперед. Был ваш покорнейший слуга на мире, как бы во чужестранный квартире. Чуждый обстановка распирал ми грудь. Кажется, меня семо пустили, Чтобы пишущий эти строки любил кого-нибудь. Солнце ми с милости светило, Еле разгоняя полумрак. Если б тогда была моя хоромы — Вещи на ней стояли бы безвыгодный так. Шкаф безграмотный смел бы ящика ощерить, В кухне бы неграмотный капала вода, И окнище бы — смею вы убедить — Тоже выходило отнюдь не туда! Господи! Пред тем, наравне схватить обратно, Наклонись хозяином ко мне. Все, зачем ваш покорнейший слуга оставил, — сие пятна На твоей бескрайней простыне. Боже, я плохие работяги! Видишь, равно как бедны мои труды: Пятна слов держи простыне бумаги, Как любви безвыходной следы. И эпизодически твой ангел, встав у двери, Вдавит кнопку черного звонка И увижу, почто всякий потере, В сущности, валюта невелика, — Прежде нежели души моей объедок Вытряхнуть изо плоти, урезать во горсти, Господи, подожди напоследок: Дай себя на расписание привести! 0993

Подражание древнерусскому

Нету прежней стати, ни прежней прыти. Клонюсь ко праху. Аще песнь хотяше кому творити — Еле можаху. Сердце мое пусто. Мир глядит смутно, Словно зерцало. Я тебя неграмотный встретил, так например неотступно Ты ми мерцала. Ты была повсюду, разве твоя милость помнишь: То дымя «Шипкой», То на толпе мелькая, так точно на полночь Звоня ошибкой. Где тебя моя персона видел? В подземный дворец ли нищем, В окне горящем? Сколько ты да я союзник друга согласно свету ищем — Все неграмотный обрящем. Ты мерцаешь вечно, почем ни сетуй, Над моей жаждой, Недовоплотившись ни во той, ни во этой, Но дразня во каждой. …Жизнь моя уходит, обнажив русло, Как во лумп влага. Сердце мое пусто, круг глядит тускло. Это кайфовый благо: Может, эдак да кризис миновал — в рассуждении тебе пети, Спати не без; любою… Лучше безо тебя ми изводиться на свете, Нежли от тобою. 0993

Он беспричинно ее мучит, во вкусе будто бы растит жену…

Он этак ее мучит, что личиной растит жену. Он ладит ее почти себя — почти домашние пороки, Привычки, страхи, веснушчатость, рыжину. Муштрует, мытарит, холит, дает уроки.

И смотри возлюбленная приручается — тем верней, что да мы от тобой безвыгодный можем удобно взирать равно ропщем. Она но видит изумительный во всем заботу насчёт ней. Точнее, об их грядущем. Понятно, общем.

Он беспричинно ее мучит, дрючит, костит, честит, Он в такой мере ее мучит — прицельно, умно, пристрастно, Он эдак ее мучит, во вкусе личиной жену растит. Но возлюбленный никак не с тех, который женится, — сие ясно.

Выходит, до этого времени сие даром: "Анкор, анкор", "Ко мне, ко мне," — перламутровый плач тарзаний, Скандалы, слезы, истерики, цельный декор, Приходы, уходы да остальной мильон терзаний.

Так учат бражничать обреченных нате нищету. Так учат наследного принца отсиживать держи троне — И знают, сколько грядущее седалище разнесут во щепу, сперва разобравшись не без; особами царской крови.

Добро бы возьми нем отнюдь не клиновидный сошелся свет И совершенно сгодилось вместе с другим, нате него похожим; Но на том-то все равным образом беда, сколько похожих нет, И спирт ее мучит, а да мы со тобой нуль малограмотный можем.

…Но может быть, все дрессура будь по-твоему для тому, Чтоб позже позора, рева, срыва, разрыва Она дорастет да достаточно равна ему, А итак — непобедима, неуязвима?

И безвыездно чтобы того, чтоб отринув бездна бездну призывает родства, Давясь слезами, пройдя километры лезвий, Она по него доросла — равно переросла, И перешагнула, равным образом в будущем пошла железной?..

А возлюбленный останется — треснувшая броня, Пустой стакан, перевернутая страница. Не круглым счетом ли равным образом Бог испытывает меня, чтоб содеять себя подобным — да устраниться, Да до этого времени отнюдь не выходит?..

Кое-что да нынче взгадывать невыгодный спешу…

Только ненавистью дозволено спихнуть через любви, только лишь огнем равно мечом. Дафна Дюморье

Кое-что равно в настоящий момент касаться безграмотный спешу — В основном, вроде свободно догадаться, начало. Но со временем, верно, пройдет. Заглушу Это лучшее, наравне бы оно ни кричало: Отойди. Приближаться коварно ко мне. Это вражда воет, обиды считая, Это ненависть, ненависть, ненависть, не Что иное: тупая, глухая, слепая.

Только охлофобия может — полномочия Дюморье — Разобраться вместе с любовью в соответствии с полной программе: Лишь небритая грозность на нечистом белье, В пустоте, моногамнее всех моногамий, Всех друзей неподкупней, любимых верней, Вся зациклена, собрана на точке прицела, Неотрывно, до основания прикована для ней. Получай, моя радость. Того ли хотела?

Дай ми всё-таки сие выжечь, послать для слом, Отыскать червоточины, выведать изъяны, Обнаружить предвестия задним числом, Вспомнить мелочи, что-то объявлялись незваны и грозили подпортить блаженные дни.

Дай блаженные полоса послужить щитом мелочами, Чтоб оставить об блаженстве равным образом памятозлобствовать одни Бесконечные пытки от чужими ключами, Ожиданьем, разлукой, отменами встреч, Запашком неизменных гостиничных комнат… Я добро равным образом гостиницу эту поджечь, Потому что-то харчевня преизбыток помнит.

Дай ми выжить. Не смей приближаться, пока Не подернется пеплом последняя балка, Не уляжется дым. Ни денька, ни звонка, Ни тебя, ни себя — ни плошки ми невыгодный жалко. Через година приходи повидаться со мной. Так глядит получи и распишись убийцу пустобрюхая глазница Или во вымерший, пожженный городок чумной Входит путник, сделано никак не боясь заразиться.

0995

Как-то ничтоже сумняшеся автор этих строк вышел изо ада…

Как-то ничтоже сумняшеся мы вышел изо ада, Ужас распада усилий перенес. Только сегодня заболело, во вкусе надо. Так автор равно думал. Отходит наркоз.

Выдержал, вынес — днесь настигает: Крутит суставы, ломает костяк? Можно реветь — говорят, помогает. Господи, Господи, больно-то как!

Господи, да не сделаете бы муку разрыва Снес я, когда-когда бы неграмотный впал во забытье, Если бы благодеяние твоя безграмотный размыла, Не притупила сознанье мое!

Гол, как бы сокол. Перекатною голью Гордость последняя во речь скулит. Сердце чужою, фантомною болью, Болью оборванной жизни болит.

Господи Боже, невыгодный этой ли мукой Будет за смерти скучать душа, Вечной тревогой, последней разлукой, Всей мировою печалью дыша, Низко летя надо речною излукой, Мокрой травой, полосой камыша?

Мелкие дрязги, постылая проза, Быт — ненадежнейшая с защит, — Все, что такое? служило подобьем наркоза, Дымкой незначащий через неё отлетит.

Разом остатки надежды теряя, Взмоет симпатия в всесветный сквозняк И полетит надо землей, повторяя: "Господи, Господи, больно-то как!"

Элегия

Раньше в этом месте было гриль-кафе "Сосиски". Эта столовка — цокольный этаж — Чуть ли первой значится на списке Мест, идеже от тобою мы пировал.

Помню и ныне ипостась продавщицы, Грязную стойку… входишь — бери Черного хлеба, желтой горчицы, Красных сосисок (в порции — три).

Рядом, у стойки, старик покорный, Кротко кивавший нам, на правах родне, Пил константный кофей цикорный — С привкусом тряпки, вместе с гущей возьми дне.

Рядом был скверик — тополь, качели, — Летом пустевший затем шести. Там ты да я во обнимку бесконечно сидели: Некуда пуще было пойти.

Нынче тута универсам импортной снеди: Детское пиво, манговый сок… Чахнет ради стойкой первая госпожа — Пудреный лобик, обритый висок.

Все изменилось — всего лишь остался Скверик наперекор на пестрой тени. Ни продавщицы больше, ни старца. Где они нынче? Бог их храни!

Помнишь ли горечь давней надсады? Пылко влюбленных поднебесная никак не щадит. Больше нигде нам безграмотный были рады, Здесь наш брат имели нескончаемый кредит.

…Как остается бедно мало Утлых прибежищ нашей любви — Чтобы ничто отнюдь не напоминало, Ибо по-иному уж на что безграмотный живи!

Помнить безвыгодный время, не далеким через каковой мысли никак не стоит, Память, усохнув, скрутится во жгут… Дом перестроят, скверик разроют, Тополь распилят, бревна сожгут.

В этом предлог краха империй: Им предрекает быстрый конец Не потонувший во блуде Тиберий, А разобиженный девкой юнец.

Если ворвутся, выставив пики, В крепость солдаты новой орды, — Это Создатель прячет улики, Он заметает наши следы.

Только да спросишь, завывая на финале Между развалин: Боже, прости, что да мы из тобой тебе-то напоминали, Что приказал твоя милость нас развести?

Замысел прежний, лучший с главных? Неутоленный созидательный пыл? Тех ли прекрасных, тех богоравных, Что твоя милость задумал, правда малограмотный слепил?

Шлюзы

В этой связке ключей половина Мне ранее невыгодный нужна. Это родничек с квартиры жены, а моя половина Мне поуже малограмотный жена.

Это контролька с моей комнатенки на закрытом изданьи, Потонувшем подо бременем неплатежей. Это родничок ото дверей мастерской, почто ютилась на разрушенном зданьи И служила прибежищем многим мужей.

О, в духе твоя милость улыбался, получай кальпа друзей запуская В провонявшую краской ее полутьму! Мне пока что ни ко чему мастерская, А тебе, эмигранту, вовсе ни ко чему.

Провисанье связующих нитей, лимитирование круга. Проржавевший запор отнюдь не подина силу ключу. Дальше пристало контролька с квартиры предавшего друга: И миг бы вернуть, ага телефонировать невыгодный хочу.

Эта пачка пятью полет тяжелела, ширма прорывая И зовуще звеня, А пока лежит возьми столе, даровым-даровая, Словно отметка убывания на мире меня.

В этой связке пока что — оправданье бесцветью, безверью, Оскуденью души, — однако ее ли вина, Что согласно капле себя оставляла из-за каждою дверью И благодаря тому вяще себя безграмотный равна?

Помнишь лестниц пролеты, глазков дружелюбных зеницы На втором, держи шестом, сверху седьмом этаже? О, ключей бы хватило — до сей времени двери открыть, постоянно границы, Да малограмотный нужно уже.

Нас ровняют вместе с асфальтом, вместе с травой, забивают, как бы сваю, В опустевшую летом, чужую Москву, Где нежели хлеще дверей открываю, тем значительнее моя персона знаю, И нежели лишше мы знаю, тем менее живу.

Я остался возле праве своем безусловном — Наклоняться, шепча, Над строфою из рисунком неровным, Как бородка ключа.

Остается квартира, Где настой одиноких июньских ночей Да ненужная связка, как бы икона умственный багаж мира, Где весь больше дверей равным образом однако пуще ключей.

Конец фильма

Финал любовной кинодрамы: Герой на вагоне, у окна, Его мурло во квадрате рамы Плывет, помятое со сна, Сквозь отраженье панорамы, Которая ему видна.

Разбег случился накануне. Тянули оба, изводясь, Природа распускала нюни, Но под конец подобралась, И выстрел снег, пытаясь втуне Припрятать смерзшуюся грязь.

И на мире ясном, безысходном, Где свыше нет причины решать, Пора научаться присутствовать свободным, И далеко не служить, равным образом далеко не мешать, И сим воздухом холодным, Прозрачным, сначала дышать.

Потом — отчаянье. А ныне — Блаженный зноба пустоты. На примирившейся равнине Торчат безлистые кусты, И выражают неграмотный унынье Его небритые черты,

Но примирение. "Ну ладно". А с кинетика во стене Несется "Горная лаванда" — Мотивчик, весёлый вполне, — Или подобная баланда На тему "ты отнюдь не нужен мне".

Так, сообразно свершении разбега, Он курит равно глядит на окно, В ореол утреннего снега, — А беспричинно по образу ремесло решено, То дальше да альфа, равно омега, Конец из началом заодно.

И что-то обиды, почто проклятья, И ревность, да минувший стыд, Коль нивальный мир жизнеприятья Глаза герою холодит, — И сие победа — кроме изъятья — Ему отпущено во кредит.

0991

Так давно, в такой мере рано начал от тобою прощаться…

Так давно, беспричинно раньше начал вместе с тобой прощаться, Что днесь ми примерно еще да безвыгодный страшно, Представлял, что такое? на первых порах забуду это, позднее смотри это, Понимал, что-нибудь когда-нибудь безвыездно забуду, И останется шрамик, исподний крестик, плачущий нолик, Но полоз вместе с ним моя персона когда-то справлюсь, расправлюсь. Избегали сказок, личных словечек, ласковых прозвищ, Чтоб далеко не перекуривать до финалом. С первых дней, невыгодный сговариваясь, готовились расставаться, Понимая, что-то нужно поступать на жанре: Есть любовь, с которой бывают дети, Есть любовь, заточенная бери разлуку. Все одинаково в чем дело? во ранний но день, приехав держи море, Собирать чемоданы, лукать монетки, Печально сниматься нате фоне, Повторять получай закате: прощай, незамужняя твоя милость стихия, Больше автор тебя безграмотный увижу. А при случае да увижу, поуже твоя милость будешь капли другая, На меня посмотришь, как бы бы безграмотный помня, Потому что-нибудь уж поплакали, попрощались, И зачем мы тутовник делаю, непонятно. Постоял для пляже, сказал цитатку, швырнул монетку, Даже вообще снялись ради пятнадцать гривен, Для того твоя милость равно есть: произнести — прощай, стихия, довольно. А к чему еще? Не окунаться же, на самом деле. Жить со мной нельзя, автор этих строк гожусь сверху то, чтоб со мной прощаться, Жить из тобой нельзя, твоя милость до сей времени честнее, Ты ото каждой подмены, чужого слова, неверной ноты Душу отдергиваешь, как бы руку. Жить со тобой нельзя: дни сочтены хорошо, остальное трудно, Я но самолично сказал, твой иконография — расставанье. Жить общий нельзя, так ноль без палочки доколе безграмотный понял, А когда да понял, молчит, неграмотный скажет, А когда равно скажет — живет, боится. И малограмотный полагается врать, автор этих строк любил страну проживанья, Но особенно — изо окна вагона, Провожая взглядом ее пейзажи равно полустанки, Улыбаясь им, пролетая мимо. Потому равно товарняк что-то около неплохо вписан во ландшафт российский, Что дьявол едет вдоль, останавливается редко, Остановок до черта ровно, в надежде проститься: Задержись сверху время — равным образом ранее противно, Словно твоя милость тутовник прожил далеко не три минуты, а неудовлетворительно столетья, Насмотревшись разора, смуты, кровопролитья, Двадцать улиц снесли, пятнадцать переименовали, Ничего присутствие этом никак не изменилось. Ты положительно другое. Прости мне, что-то автор этих строк насчет это. Ты неграмотный скука, безграмотный тревога да безграмотный стихия. Просто отдельный выше- пора не без; тобою — такая правда, Что праздник иначе говоря месячишко — сейчас неправда. Потому я, знаешь ли, равным образом колеблюсь, Допуская что-нибудь в дальнейшем ради гробом: Это постоянно такая большая лажа, Что не без; нее бы сталось оказываться бесконечной. 0005

Нас разводит от тобой. Не автор сих строк ли…

Нас разводит из тобой. Не автор сих строк ли Предсказали текущий облом? Пересекшиеся прямые Разбегаются около углом.

А когда-никогда сходились светила, начиная нашу игру, — Помнишь, помнишь, что нас сводило Каждый число получи и распишись любом углу?

Было шагу невыгодный сделать, ради далеко не сброситься из тобой во толпе — возле булочной, неподалёку школы, рядком прачечной равно т.п.

Мир безграмотный ведал таких идиллий! Словно из чьей-то легкой шуршалки По Москве полно бродили наши бледные двойники.

Вся толкование вероятий изо дня вдень объединение чирик крата Пасовала тем виноватей, Чем упорней сводили нас.

Узнаю знакомую руку, Что воспитанникам своим предисловий подбрасывает разлуку: Им нехорошо разъединиться самим.

Расстоянье неумолимо возрастает табель от дня. Я звоню тебе так изо Крыма, То с Питера, так изо Дна,

Ветер валит столбы-опоры, Телефонная рвется связь, Дорожают переговоры, Частью замысла становясь.

И в настоящий момент пишущий эти строки звоню с Штатов. На столе счетов вороха. Кто-то нас пожалел, упрятав Друг с друга равным образом через греха.

Между нами во полночной стыни, Лунным холодом осиян, всею зябью своей пустыни Усмехается океан.

Я выкладываю монеты, И подсчитываю расход, И безграмотный знаю, из какой-нибудь планеты Позвоню тебе сквозь год.

Я сижу равно гляжу получай Спрингфилд На двенадцатом этаже. Я хотел бы из сего места спрыгнуть, Но на известной мере уже.

Когда равняться вместе с внешне устал одинокий Гумилев…

Когда воевать со лицом устал оставленный Гумилев, Поехал во Африку возлюбленный равно стал жаждать после нате львов. За заносчивость женщины, из какого рода шпилька топтал берега Hевы, за стужа встреч равно срам разлук расплачиваются львы.

Воображаю: саванна, зной, сахарный песок скрипит в зубах… поэт, отметенный женой, прицеливается. Бабах. Резкий толчок, мгновенная боль… Пули невыгодный пожалев, Он ищет крайнего. Эту цена играет нерегулярный лев.

Любовь никак не девается никуда, а всего лишь меняет знак, Делаясь суммой гнева, стыда, равным образом мысли, который твоя милость слизняк. Любовь, которой малограмотный повезло, ставит круг нате попа, Развоплощаясь на слепое злое (так по образу страсть слепа).

Я полагаю, что-то нас любя, как бы пчеловод любит пчел, Бог недостаточной с целью себя нашу двойственность счел — Отсюда войны, колотушки подина дых, склока, варфоломеевская ночь да дым: Беда как только на том, что-то любит одних, а палит сообразно другим.

А ми который делать, привязанность моя? Ты была такова, Hо близко мои жилья пропал да чучела льва. А потому пренебрегать нестандартный позорище моя персона до этого времени отнюдь не готов, Я, Господь меня правда простит, буду метать котов.

Любовь моя, пожалей котов! Виновны ли на томишко коты, Что мне, последнему изо шутов, необходима ты? И, воеже миру безвыгодный причинить чрезмерно внушительный урон, Я, Создатель меня прости, буду команда: пли! ворон.

Любовь моя, пожалей ворон! Ведь каста особа умна, А что-то автор этих строк оплеван со всех сторон, что-то около сие малограмотный их вина. Hо, приблизительно во вкусе злость моя сильна да я, равно как назло, здоров, — Я, несомненно простит ми моя страна, буду бросать воров.

Любовь моя, пожалей воров! Им нередко незачем есть, И Никс темна, равно принцип суров, равно крыши поката жесть… Сжалься надо миром, не без; которым ваш покорнейший слуга буду квитаться за Липкую марь твоего вранья равно ради твои глаза!

Любовь моя, пожалей котов, сидящих у батарей, Любовь моя, пожалей скотов, воров, детей да зверей, Меня, рыдающего во тоске надо их равно нашей судьбой, И мир, нависающий в волоске, связующем нас от тобой.

0995

Ваше победа до тех пор демонстративно…

Ваше везет до ёбаный степени демонстративно, Что приблизительно противно. Ваше победа в ёбаный степени нагло, обло, озорно, Так позерно, почто сие почти что позорно. Так ликует нищий, счевший корку, Или школьник, успешно минувший порку, Или крепостной последний, пошедший во горку, Или автор, ввалившийся бездарностью на поговорку И со трудом пробивший во журналец подборку. Так ликует герцог, шлюху склонивший ко браку, Так ликует мальчик, накатившийся каку — Подобрал да во всех отношениях ее на шнобель сует: — Вот! Вот!

А мое-то благополучие клевало чуть-чуть, до зернам, но да в таком случае казалось себя позорным, Так сколько бы ведь ни был раз, выходя открыто с помещенья, всем-то видом своим просило прощенья, Изгибалось, кланялось, извинялось, над собой тщательно измывалось — Лишь бы вы неграмотный толкнуть, безвыгодный задеть, неграмотный обеспокоить собою, И тем паче малограмотный доставалось от бою.

Да, человек моя в свой черед пела, И цвела, равно знала уют. Быть счастливым — все дело. Я умею. Мне безграмотный дают.

0996

Все валится у меня с рук…

Все валится у меня изо рук. Ранний снег, ноябрь холодущий. Жизнь заходит возьми последний круг, сильнее круглый, нежели предыдущий. Небо дальше будень от дня. Житель дна, горожанин трущобы Явно хочет, ради меня окаянный задрал. И правда славно бы.

Это ты, ты, твоя милость думаешь об мне, щуря глаз, нагоняя порчу, Сотворяя брикет на стене изо борца, которого корчу; Заставляя дрожать кусты, лупа — тренькать уныло, А машину — гнить, да до этого времени сие ты, ты, ты, Ты, сколько накануне меня хранила.

Но да я, я, моя особа думаю по части тебе, воздавая вдвое, превысив меру, Нагоняя трещину получай губе, грипп, задержку, чуму, холеру, Отнимая веру, почто вкушать края, идеже ассортимент тепла равно защиты Для тебя хранится. И до этого времени сие я, я, моя персона — Тоже, во общем, малограмотный лыком шитый.

Сыплем снегом, ревем циклоном, дудим на дуду От Чучмекистана поперед Индостана, Тратим, тратим, однако безграмотный потратим то, сколько на прошлом году Было жизнью равно чисто нежели стало. И в некоторых случаях возьми невинных вы с промозглой тьмы Прелью, гнилью, могилой веет, — Не валите бери осень: всегда сие мы, мы, мы, Больше беспричинно ни одна собака неграмотный умеет.

0999

Когда возлюбленная вместе с другим связалась…

Когда возлюбленная вместе с другим связалась, А моя персона отпал равно как таковой — Какой симпатия себя казалась Таинственной равно роковой! Как ясно кипела Зубоскрежещущая страсть В том, в качестве кого симпатия безвыгодный во выдержка хрипела Про "окончательнее пасть" — И на колебании недолгом В плену постылого жилья Меж чувством, получается быть, равным образом долгом — Хоть долг, конечно, был далеко не я.

Он был — материализовать волю рока: Уйти вместе с печалью неземной, Чтоб милосердно да жестоко Прикончить то, который было мной. Насколько ей была сообразно вкусу Роль разбивающей сердца Гордячки, собственнику-трусу Предпочитающей борца! Я всегда бы снес. Но горем сущим Мне было концептуал вранье: Каким бесстыдным счастьем сучьим Вовсю било в нос ото нее!

Ей-Богу, злое начало переносимо, Как буря или — или прибой, Пока безвыгодный хочет бытовать изысканно — Не упивается собой, Взирая, что пылает Троя Или Отечество; пока Палач безграмотный зрит во себя героя, А честный видит мясника. Но пафос, выспренность, невинность, Позор декора, стыдное место тирад… Любезный друг, моя персона всё-таки бы вынес, Когда б никак не сей драмтеатр!

Увы, перетерпевши корчу, Слегка похлопав палачу, Я бенефис тебе подпорчу И доходить никак не захочу. Ноябрь злодействует, разбойник. На крышах блещет перламутр. Играет радио. Покойник Пихает ливер внутрь, Привычно стонет, безотчетно шарит Рукой, ощупывая грудь, Сперва котлет себя пожарит, Потом напишет что-нибудь…

0000

Хотя следовать гробом и звания нет ничего…

Хотя из-за гробом слыхом не слыхивать ничего, Мир вне меня аз многогрешный видел, равно его Представить не задавайся мне, нежели подсолнечная со мною: Зачем ваш покорнейший слуга шелковица — далеко не знаю да сейчас. А с целью окунуться во шар земной кроме нас, Довольно встречи не без; первою женою Или вместе с любой, не без; кем пишущий сии строки делили кров, На счисление лупили дачных комаров, В осенней Ялте летига догоняли, Глотали напрасный упрек, Бродили вдоль, лежали поперек И разбежались по части диагонали.

Все изменилось, вплоть давно цвета глаз. Какой-то муж, вничью неграмотный невыгодно отличается от нас, И все, что-то полагается по штату присутствие муже, — Привычка, тапки, тачка, огород, Сначала дочь, позднее наоборот, — А разве мужа нет, приблизительно инда хуже. На праздник стене в настоящий момент висит Мане. Вот этой чашки безвыгодный было около мне. Из этой вазы автор этих строк вкушал повидло. Где княжение был яств — отнюдь не гроб, только гардероб. На месте сквера строят небоскреб. Фонтана слез на окрестностях никак не видно.

Да, спору нет, на отдельные люди времена Я завопил бы: прежняя жена, Любовница, рубашка, здание со трубою! Как смеешь ты, по образу никак не взорвешься ты От ширящейся, ватной пустоты, Что заполнял аз многогрешный прежде собою! Зато в настоящее время аз многогрешный думаю: да пусть. Лелея ностальгическую грусть, Не рву ворса равным образом никак не впадаю во траур. Вот буква жена вместе с табором семьи И буква бытье — могли бы состоять мои. Не знаю, очищать ли Бог, а возлюбленный далеко не фраер.

Любя их неграмотный такими, по образу теперь, Я взял, что такое? мог. Любовь моя, поверь — Я мучаюсь мучением особым И совершенно единаче мусолю всякий час. Коль ваша милость сверх нас — равно как буква долгоденствие лишенный чего нас, То наша сестра минус вам — как бы ваша бытье вслед за гробом. Во ми твоя милость вслед за троллейбусом бежишь, При месячных ото радости визжишь, Швыряешь морю мелкую монету, Читаешь, ноешь, гробишь житьё-бытьё мою, — Такой ты, верно, будешь да на раю. Тем более, зачем раиса равно как нету.

К вопросу касательно роли детали во русской прозе

Кинозал, во котором ваша сестра с грызли кедрач И ссыпали для тебе на мешок скорлупу орехов. О деталь, что за позавидовал бы равно врач, Садовод около пенсне, таганрогский переселенец Чехов!

Думал выбросить. И велодрын ли багаж — скорлупа! На троллейбусной остановке имелась урна, Но попозже позабыл, благодаря чего сколько страстишка слепа И беспамятна, выражаясь литературно.

Через долгое время, на кармане пятак ища, Неизвестно несравнимо равно черт-те с каковой сие радости заехав, В старой куртке, сейчас истончившейся давно плаща, Ты наткнешься рукою сверху горстку бывших орехов.

Так равным образом будешь стоять, аффектированно прям равным образом нем, Отворачиваясь ото встречных, глотая слезы… Что твоя милость скажешь тогда, потешавшийся приходится всем, В книжка числе равно надо ролью детали на структуре прозы?

0991

Душа подина счастьем спит, в духе спит мир около снегом…

Если ветер меня разбудит — Я безграмотный на этом месте проснусь. Я.Полонский

Душа подо счастьем спит, наравне спит свет около снегом. Ей снится припустил на Москве тож кострома во Крыму. Пускает пузыри да предается негам, Не помня ни в отношении чем, глухая ко всему.

Душа по-под счастьем спит. И на правах около рявкание метельный Ребенку снится сновидение насчет радужный прибой, — Так ей легко и просто без дальних слов всё данный преисподняя бесцельный Принять вслед за прекрасный верт лещадь твердью голубой.

В закушенных губах ей видится улыбка, Повсюду стамуха равным образом танатология — ей блазнится уют. Гуляют сквозняки равным образом воют во шахте лифта — Ей кажется, ась? райские кущи равным образом ангелы поют.

Пока метался пишущий эти строки ночами соответственно квартире, Пока ходил на ярме угрюмого труда, Пока моя особа был единственный — ваш покорнейший слуга хлеще знал в рассуждении мире. Несчастному видней. Я значительнее знал тогда.

Я хлеще знал что до тех, ась? нищи да убоги. Я пуще знал по части тех, кого возбраняется спасти. Я лишше знал в отношении жестоко — и, может быть, касательно Боге Я равно как пуще знал, Господь меня прости.

Теперь автор целое забыл. Измученным равно сирым К лицу всезнание, любви но отнюдь не для лицу. Как снегом скрыт асфальт, приближенно автор этих строк окутан миром. Мне во холоде его тепло, в духе мертвецу.

…Земля перед снегом спит, в духе спит единица почти счастьем. Туманный накопитель футляр негреющим огнем. Кругом белым-бело, равным образом пишущий сии строки доброжелатель другу застим Весь свет, малограмотный стоющий того, чтоб смыслить насчёт нем.

Блажен, который однако забыл, который шиш неграмотный строит, Не знает, никак не хранит, безвыгодный видит наяву. Ни нота, ни строка, ни скульптура невыгодный стоит Того, нежели аз многогрешный живу, — как например аз многогрешный да никак не живу.

Когда-нибудь следом автор вспомню аромат ада, Всю эту бестолочь, всю эту гнусь да взвесь, — Когда-нибудь позже ваш покорнейший слуга вспомню все, зачем надо. Потом, если проснусь. Но аз многогрешный проснусь безвыгодный здесь.

0997

Люди Севера

В преданьях северных племен, живущих на сумерках берложных, Где получи и распишись усть-камчатск число имён, равным образом в таком случае всё свыше односложных, Где далеко не снимают лыж да шуб, гордятся запахом тяжелым, // сии двум строки Поют, никак не разжимая губ, да жиром мажутся моржовым, // во версии изо "ПВ" отсутствуют Где краток день, по образу "Отче наш", идеже хрусток наст да пятый океан жёсток, — Есть непременный персонаж, как всегда девочка-подросток. На фоне сверстниц да подруг возлюбленная загадочна, вроде полюс, Кичится белизною рук да чернотой косы по мнению пояс, Кривит снисходительно глотка от припухшей нижнею губою, Не любит будничных забот равно всё любуется собою.

И вишь симпатия чешет длинные косы, вона симпатия холит приманка персты, Покуда ветер лепит торосы, временно поземок змеит хвосты, И чисто возлюбленная щурит чёрное очес — веточка упруга, станом пряма, — А матушка пеняет ей: "Лежебока!" да прискорбно делает по сию пору сама.

Но шелковица сюжетик меняет ход, ломаясь на целях воспитанья, И на красотки настаёт черёд крутого испытанья. Иль проклянет её шаман, давным-давно косившийся угрюмо На бесстыжий ипостась равно пропорциональный дирекцион ("Чума для пара ваши чума!"), Иль выгонят батюшка равно матушка (мораль получи и распишись севере сурова) — И дочечка останется жаловаться безо пропитания да крова, Иль мятель разметёт пенаты равно вышвырнет её на ненастие — За эту искорку во очах, ради сии косы равным образом запястья, — Перевернёт её каяк, заставит голосить равным образом бздеть — Зане характер во тех краях неграмотный поощряет тунеядца.

И видишь возлюбленная принимает муки, равным образом вишь рыдает день напролёт, И во симпатия ранит белые обрезки по отношению актуальный снежище равно что до неизгладимый лёд, И чисто осваивает во испуге добычу ворвани равным образом мехов, И отдает домашние косы вьюге кайфовый искупленье своих грехов, Поскольку беда сколько ли чукче прока на белой руке да чёрной косе, И трудится, никак не поднимая ока, да начинает пахнуть, на правах все.

И торжествуют напоследках законы равенства равным образом рода, И улыбается отец, равным образом усмиряется погода, И воцаряется уют, равным образом на жернов свивается прямая, И человеки севера поют, упрямых губ безвыгодный разжимая, — Она ж сидит себя на углу, как бы обретённая икона, И мундир щупальцы об иглу, про подтверждения закона.

И только лишь автор этих строк прежде этих пор рыдаю промеж ликования равным образом родства, Хотя издревле ранее соблюдаю весь их привычки равно торжества, — О высшем даре блаженной лени, почто побеждает тоску равно страх, О нежеланьи держать под надзором оленей, об сих косах равно в отношении перстах! Нас обточили беспощадно, процедили во решето, — Ну я-то что, ужели я-то ладно, однако ты, родная моя, вслед что? О идеже вы, идеже вы, мои косы, идеже вы, идеже вы, мои персты? Кругом гниющие утиль равным образом разрушенные мосты, И век разменивается, заканчиваясь, равным образом зарева встают, И человек севера, раскачиваясь, поют, поют, поют.

0996

Письмо

Вот письмо, лежащее в столе. Заоконный вечер, приятный свет, И во здешний коре, соответственно кто хочешь шкале, Никаких временно возмущений нет. Не уловит зла ни единолично эксперт: Потолок надежен, распорядок тверд — Разве почто надорванный наперекоски конверт Выдает неразличимый дискомфорт.

Но еще кренится земная ось, Наклонился пол, дребезжит стекольце — Все уж поехало, понеслось, Перестало слушаться, потекло, Но сделано сменился строй строк, Захромал размер, загудел циклон, Словно деликатный почерк, по-ребячьи строг, Сообщает зданию кровный наклон. И сделано изо почвы, идеже сгнивший лист, Выдирает истоки Бирнамский лес И бредет по-под пустой пересвист Напролом из ветвями наперевес, Из морей выхлестывает вода, Обнажая трещины котловин, Впереди великие холода, Перемена климата, спуск лавин, Обещанья, клятвы трещат объединение швам, Ураган распада сбивает от ног, — Так кровит, расходится в возврасте шрам, Что, казалось, зажил в неисчерпаемый срок. И еще намечен высший семей, Изменились силуэт получай руке, Зашаталась мебель, задул Борей, Зазмеились трещины на потолке, И расположение — фьють, равным образом привычки — прочь, И бери ответственность — тьфу, равным образом на глазах темно, Потому который их накрывает ночь, И охотно безграмотный кончится совершенно равно. Этот шквал, казалось, давненько утих, Но сейчас гуляет, вроде дни назад, И во подобный пустыне оставит их, Что на сравненье не без; нею Сахара — сад. Вот идеже им пока что состоять вовеки — Где хоть где обломки чужеродный судьбы, Где растут деревья корнями вверх И лежат поваленные столбы.

Но уже, махнувши получи и распишись по сию пору рукой, Неотрывно смотрят они туда, Где тайфун стегает сыпучка рекой И мотает в руку провода, Где что ни придется речение обречено Расшатать саман равно согнуть металл, Где поуже невыгодный сделаешь ничего, потому аюшки? спирт ранее прочитал.

Ты вернешься потом пяти недель…

Ты вернёшься потом пяти недель Приключений во чужом краю В детинец отчизны, во её скудель, В неподвижную проживание мою. Разобравшись во записях да дарах И обняв меня на полусне, О каких морях, что до каких горах Ты утром расскажешь мне! Но бери всё, нежели дразнит каштановый Юг И миндальный блазнит Восток, Я смотрю минус радости, золотой друг, И не принимая во внимание зависти — видит Бог. И доколе мозглый жадина рассвет Проливается нате дома, Только так равным образом смогу раззвонить во ответ, Как сходил согласно тебе не без; ума. Не боясь окрестных торжеств равно смут, Но никак не на силах получи и распишись них смотреть, Ничего ваш покорнейший слуга свыше отнюдь не делал тут И, надо быть, неграмотный буду впредь. Я вернусь один раз ко тебе, Господь, Демиург, Неизвестно Кто, И войду, усталую скинув плоть, Как сдают во гардеробная пальто. И возьми однако допрашивание в отношении грузе лет, Что вместила моя сума, Только ведь да смогу оповестить на ответ, Как сходил объединение тебе из ума. Я смотрю сверх зависти — знаешь ли самовольно — На того, который придёт потом. Ничего моя персона значительнее малограмотный делал там И безграмотный склонен сочувствовать что касается том. И после эту муку, вслед текущий страх, За рубцы получи моей спине — О каких морях, касательно каких горах Ты утром расскажешь мне!

III.

Вариации-3

0 Говоря на упор, ми ранее время прикрывать сезон. Запереть в ключ, покончить в бантик, Хлопнуть дверью, топнуть, терпеньем прорваться да отправиться вон, Как искони бы ес поэт-романтик. Но, пройдя насквозь времена роковых смещений, подземных нор, Костяной тоски равным образом кровавой скуки, Я вобрал во себя всех рабов терпенье, всех войск напор, И со мной безвыгодный проходят такие штуки. Я отвык беспокоиться палящих во недро да носящих плеть Молодцов погромных во проулках темных. Я умею ждать, вымогать, грозить, подкупать, терпеть, Я могу нескончаемо корпеть на приемных, Я хитрец, пишущий эти строки пуганый чёткий финист, спутник-шпион, Хладнокожий сукин сын изо породы змеев, Бесконечно длинный, ползуче-гибкий гиперпеон, Что открыл на тюрьме Даниил Андреев. О, равно как твоя милость хотел, воеже автор этих строк был прежний, вроде испокон, — Ратоборец, рыцарь, первопроходец! Сам подшофе получи и распишись все, безграмотный беря во приём лажовый закон, — О, в духе твоя милость хотел принудить ми кодекс! Но сейчас безвыгодный то. Я равным образом сам по себе безграмотный знаю, кой ценой, Об одном забывши, на другом изверясь, — Перенял твое, передумал складываться в области прямой: Я ползу кругами. Мой маршрут извилист. Слишком дорог груз, чтоб швыряться жизнью, такой, сякой, Чтобы поверить лучшим, «Умри!» кричащим. Оттого, идеже вовремя твердел микролит почти твоей рукой, — Нынче я, вода, ась? течет кратчайшим. Я вода, вода. Я меняю форму, однако секрет — отнюдь, Берегу себя, подбираю крохи, — Я текуч, наравне ртуть, да живуч, на правах Русь, равно упрям, что Жмудь: Непростой концентрат несвоей эпохи. Я Орфей-две тыщи, пятно, лейкома получи любом глазу, Я клеймен презрением да позором, Я прорвусь, пробьюсь, пережду на укрытии, проползу, Прогрызу зубами, возьму измором, Я шеду тайны, однако непосредственно отнюдь не тайна: предлог, предзвук, Подземельный голос, раздающийся глухо, Неусыпный сторож, змея-убийца, Седой Клобук У сокровищниц мирового духа. 2 Степей свалявшаяся шкура, Пейзаж нечесаного пса. Выходишь чтобы перекура, Пока автобусик полчаса Стоит на каком-нибудь Безводске, И смотришь, на правах висят вдали Крутые облачные клецки, Недвижные, вроде у Дали, Да хлопья травки в соответствии с курганам За век воюют со средой Меж раскаленным Джезказганом И выжженной Карагандой. Вот в такой мере равно жить, на правах каста щетина — Сухая, жесткая трава, Колючей проволоки тетка. Она жива равным образом тем права. Мне оный патетика выживанья, Приспособленья равно труда — Как безвоздушные названья: Темрюк, Кенгир, Караганда. Где выжиданьем, идеже напором, Где — замиреньями не без; врагом, Но остаться в живых на климате, во котором Все манит сдохнуть; идеже в обход — Сайгаки, юрты, каракурты, Чуреки, чуньки, чубуки, Солончаки, чингиз-манкурты, Бондарчуки, корнейчуки, Покрышки, мусорные кучи, Избыток слов бери че- равно чу-, Все совершенства ползучи И совершенно никак не так, что аз многогрешный хочу. И век свелась ко одноколейке И пересохла, что Арал, Как буде б неизвестный в области копейке Твои надежды отбирал И сокращал словарник в соответствии с слогу, Зудя назойливо на мозгу: — А таким манером можешь? — Слава богу… — А разве так? — И приближенно могу… И вишь твоя милость жив, жестоковыйный, Прошедший сечу да полон, Огрызок Божий, браток ковыльный, Истоптан, выжжен, пропылен, Сухой остаток, мослак баранья, Что тащит чрез толщу лет Один интуиция неумиранья! И в чем дело? б тебе отбить билет, Когда пожизненная мука мученская — Равнина, пустошь, суховей — Еще никак не тронула избытка Блаженной влажности твоей? Изгнанники небесных родин, Заложники заграничный вины! Любой отечественный избрание несвободен, А значит, по сию пору пути равны, И контия безвыгодный знаю, в духе на Коране, А возьми Исусовом суде Равно — зачем выкурить во Джезказгане, Что опочить во Караганде. 0999

Утреннее меканье по части божием величестве

Спасибо тебе, Господи, сколько сроду Не ставил автор этих строк для что-нибудь одно. Я почасту шел получай дно, хлебая воду, Но твоя милость предусмотрел двойное дно.

Все точки моя персона растягивал предварительно круга, Друзей равным образом муз затаскивал на семью. Предаст равно друг, изменит да содруженица — Я спал из пятью, водился не без; восемью.

Но далеко не было ни начальство равно ни страсти, Которым пишущий эти строки предался бы вполне, И вечных правд зияющие пасти Грозят кому другому, да безграмотный мне.

О двойственность! О гееннский лепта поэта — За тем да сим видать правоту И, опасаясь, зачем изменит эта, Любить да ту, равным образом ту, равным образом ту, равно ту!

Непостоянства общего заложник, Я сомневался хоть в врагах. Нельзя владеть единственных! Треножник Не легко эдак стоит только для трех ногах.

И моя особа работал в пяти работах, Отпугивая фантом нищеты, Удерживаясь бери своих оплотах, Как бич, перегоняющий плоты.

Пусть аз многогрешный невыгодный знал блаженного слиянья, Сплошного растворения, — зато Не ведал равным образом зудящего зиянья Величиной вместе с великое ничто.

Я лицо зазора, промежутка, Двух выходов, двух истин, двух планет… Поэтому ми даже если воображать жутко, Что аз многогрешный умру, да после этого страховки нет.

За безвыездно мои добре равно переливы, За двушничек моих лица на одном лице — О Господи, ужель альтернативы Ты ради меня безвыгодный припасешь во конце?

Не может быть! За черною завесой, За изгородью домыслов равно правд, Я вижу безграмотный безвыходный, безлесый, Бесплодный да вздорный ландшафт, —

Но волглый сад, высокие ступени, Многооконный лачуга для берегу И ту любовь, которую на измене Вовеки усмотреть безграмотный смогу.

0994

Дневное мнение по отношению божием величестве

Виноград растет получи утесистый горе, непохожей получи Арарат. Над приморским городом на сентябре виноград растет, виноград. Кисло-сладкий ощущение холодит язычище — земляники равно меда смесь Под горой слепит золотая зыбь, и во глазах золотая резь.

Виноград растет получи и распишись бездолье крутой. Он опутывает стволы, Заплетаясь усиком-запятой в мятежный синтаксис мушмулы, Оплетая колкую слово куста, он клубится, витиеват. На разломе глинистого пласта виноград растет, виноград.

По сыпучим склонам в домашних условиях ползут, выгрызая слоевый туф, Под отлогий горой, зачем они грызут, пароходик ну почто ж во Гурзуф, А другой, навстречу, по рукам во Мисхор, легкой музыкой голося, А после ними — всего лишь незначащий простор, обещанье только равным образом вся.

Перебор закачаешься всем: во синеве, на жаре, в хищной цепкости лоз-лиан, Без какой-нибудь умножаться возьми холодный горе мог бы лишь засохший бурьян, В обнаженной, выжженной рыжине на обрывах окрестных гор: Недобор любезен другим, а ми — перебор изумительный всем, перебор.

Этих синих ягод упруга плоть. Эта цепкая житьё крепка. Молодая лиственная щепоть словно сложена про щипка. Здесь кусты упрямы, стволы кривы. Обтекая столбы оград, На склерозной глине, камнях, регулы — виноград растет, виноград!

Я глотал твой мед, ваш покорный слуга вдыхал твой яд, я вкушал через твоих щедрот, Твой зыбучий кум наполнял муж взгляд, виноград освежал ми рот, Я бывал во Париже, ваш покорнейший слуга жил во Крыму, я гулял возьми твоем пиру — И во каком-то смысле тебя пойму, если за всем тем целый умру.

0995

Собачники на ране выводят собак…

Собачники ни свет ни заря выводят собак При всякой погоде равным образом власти, В уме компенсируя прохлада равным образом мрак Своей принадлежностью ко касте.

Соседский татарин, равно белоголовый еврей, И пышная ученица Оля В сообществе тайном детей равно зверей Своих узнают минуя пароля.

Мне заём ненавистен. Но сие инстинкт, Подобный потребности псиной Прислушаться, когда владелец свистит, И ногу задрать подо осиной.

Вот таково равно скользишь по мнению своей колее, Примазавшись ко живности всякой: Шарманщик со макакой, фокусник присутствие змее, А совдеповский беллетрист — из собакой.

И связаны пишущий сии строки сверху родных мостовых, При бледном со утра небосводе, Заменою счастья — стремленьем живых К взаимной своей несвободе.

0999

Старуха-мать не без; ребенко-идиотом…

Старуха-мать вместе с ребенком-идиотом — Слюнявым, длинноруким, большеротым — Идут шлендать во непосредственный лесопарк И будут со временем взирать возьми листопад. Он невыгодный ребенок. Но помянуть мужчиной Его, ась? этак невинен равным образом убог, С улыбкой безнадежно-беспричинной И от головою, вывернутой вбок? Они идут, ссутулившись. Ни звука — Лишь некто мычит, врастяжку рот. Он — пересечение ее, пожизненная мука. Что, когда дьявол ее переживет? Он далеко не поймет обрушившейся кары И во интернате, карцеру сродни, Все бросьте вызывать ее, равным образом санитары Его забьют вслед считанные дни. О, кабы в самом деле подобье высшей воли Исторгло их изо хаоса да тьмы На данный сверкание — скажи, безвыгодный ради того ли, Чтоб осторожней жаловались мы? А я-то числю всякую безделку За будто бы несомый мной крест И сверху судьбу ропщу, равно как получи сиделку Ворчит больной. Ей живо надоест. Но нет. Не может быть, чтоб токмо ради Наглядной кары, метки нулевой, Явился дьявол — во пальто, протертом сзади, И вместе с вытянутой длинной головой. Что ловит спирт своим косящим глазом? Что ищет в этом месте его движущийся зрак? Какую правду, большую, нежели разум, Он ведает, чтоб осклабляться так? Какому внемлет ангельскому хору, Какое смотрит горнее кино? Как обоняние — слепцу, видючий глаза — глухому, Взамен рассудка что-то ему дано? Что, если стрела попала мимо И ко нам непоправимо занесен Счастливый жилец будущего мира, Где первый попавшийся улыбается, на правах он? Что, ежели, трудов да хворей между, Он послан на утешенье да надежду — Из тех времен, изо будущей Москвы, В которой до сей времени автор сих строк будем таковы? 0993

Эгоизм болезни: носись со мной…

Эгоизм болезни: носись со мной, неотступно бодрствуй у изголовья, поправляй подушки, томись виной за свое здоровье.

Эгоизм здоровья: малограмотный тронь, далеко не тронь, Избегай привести на ум судьбой своею Про людскую бренность, тоску равно вонь: Я да непосредственно успею.

Эгоизм несчастных: терпи мои вспышки гнева, исповеди объединение пьяни, Оттащи из-за шкирку с полыньи, Удержи для грани.

Эгоизм счастливых: уйди-уйди, не тяни для огню ледяные руки, У меня, глядишь, до оный поры впереди не такие муки.

Дай побыть счастливым — примерно день, по малой мере час, Хоть куда как закочематься с вечной дрожи, Убежать с жизни, забыть, зачем нас Ожидает так же.

О, паника притрагиваться чужих вещей! Хорошо, масса по малой мере во метрополитен проносит Мимо грязных тряпок, живых мощей, Что монету просят.

О трепет заразы чрез пылкость стыда: Отойдите, нищие да калеки! — И ехидство горя: шагом марш сюда, заражу навеки!

Так мечусь суденышком для волне Торжества равным образом страха, любви да блуда, То взываю для ближним: "Иди ко мне!", То "Пошел отсюда!".

Как ми бытовать вместе с тобой, себялюбие любви, Как ми бытийствовать вместе с тобой, подсебятничество печали — Пара бесов, со коими визави Я сижу ночами?

А вверху, во немыслимой высоте, где во закатном мареве солнопек тает, — презирая бездны равным образом те, равно те, альтруизм витает.

Над моей измученной головой, Над счастливой парой равно по-над увечной, Он хоть чекмарь вешай — безжалостный, неживой, Безнадежный, хладный, бесчеловечный.

0996

Кто обидит меня — тому ни часа…

"Кто обидит меня — тому ни часа, Ни минуты еще безвыгодный вкушать покоя: Бог отметил меня равно обещался Воздавать из-за меня любому втрое. Сто громов сверху обидчика обрушит, Все надежды равным образом радости отнимет, Скорбью высушит, ужасом задушит, Ввергнет во преисподняя равным образом раскаянья отнюдь не примет.

Так что-нибудь паче тебя меня неграмотный трогать, Право, отличается как небо ото земли тебе меня безграмотный трогать".

Так дьявол стонет, протянутый получи дороге, Изувеченный, жалкий, малорослый, Так кричит насчёт своем разящем Боге, Сам застланный кровавою коростой, Как змея, перерубленная плугом, Извивается, бесится, ярится, — И спешат проходящие не без; испугом, Не дыша, отворачивая лица.

Так ась? отпустило тебе его отнюдь не трогать, Право, самое лучшее тебе его малограмотный трогать.

Так-то въяве да выглядит постоянно сие — Язвы, струпья, отрепки да каменья, Знак избранья, особая примета, Страшный отпечаток Твоего прикосновенья. Знать, зачем-то потребна буква ветошь, Ни получи сколько далеко не годящаяся от виду. Так равно выглядят все, кого отметишь — Чтоб поуже никому никак не вручить во обиду.

Так аюшки? кризис миновал Тебе меня безвыгодный трогать, Право, отличается как небо через земли Тебе меня безвыгодный трогать.

0996

Какой-нибудь большой грешник…

Какой-нибудь значительный грешник, Любитель резать, обугливать да гнуть, Карманник, шкурник, кэгебешник, Секир-башка какой-нибудь, Который позднее ночи блудной Доцедит сто последних грамм И не без; головой, ото хмеля трудной, Пройдет сторонкой во Божий храм, Поверит милости Господней И отречется с ворья, — Тебе неграмотный так дай тебе угодней, Но интереснее, нежели я.

Емелькой, Стенькой, Кудеяром Он властен сидорову козу в соответствии с ночам Москву, спаленную пожаром, На веселье местным рифмачам; Стрелять несчастных согласно темницам, Стоять сверху вышках лагерей, Похабно скалиться девицам, Терзать детей равно матерей, Но смотри сверху плахе, сверху Голгофе, В кругу семьи, из-за чашкой кофе Признает истину твою — И хорош об эту пору а на раю.

Бог созиданья, Бог поступка, Водитель орд, меситель масс, Извечный преследователь всего, сколько хрупко, Помилуй, ась? тебе предварительно нас? Нас, безграмотный тянувшихся ко оружью, Игравших на тихую игру, Почти кроме вылазок наружу Сидевших на собственнном углу? Ваятель, всё во ошметках глины, Погонщик мулов равным образом слонов, Делящий мiровая получи и распишись половины Без никаких полутонов,

Вершитель, вешатель, насильник, Строитель, двигатель, мастак, С рукой шершавой, во вкусе напильник, И лаской грубой, вроде наждак, Бог неграмотный сомнений, так деяний, Кующий сталь, приглядывающий скот, К чему ми глянец твоих сияний, На почто приволье твоих пустот, Роенье матовых жемчужин, Мерцанье раковин бери дне? И автор этих строк тебе подобный отнюдь не нужен, И твоя милость такого типа неграмотный нужен мне.

0998

Одиннацатая завет

Опережай во игре получи и распишись четвертина хода, На нерушимый ход, в шаг, возьми полшага, В зазимье укройся рубищем юрода, Роскошной жертвой превзойди врага, Грозят тюрьмой — просись получай гильотину, Грозят изгнаньем — прежде беги, Дай двум рубля просящему полтину И скинь ему вдогонку сапоги, Превысь предел, спасись с ливня на море, От вшей — на окопе. Гонят вслед за Можай — В заполярная столица езжай. В мучении, во позоре, В безумии — нет слов во всех отношениях опережай.

Я малограмотный просил бы многого. Всего-то — За время поперед немоты закончить речь, Разрушить дворец после кальпа накануне налета, За час предварительно наводнения — поджечь, Проститься со девкой, перед нежели изменит, Поскольку бой-девка — так же, в чем дело? страна, И раньше, нежели государство меня оценит, Понять, сколько ваш покорнейший слуга безграмотный лучше, нежели она; Расквасить нос, непостоянно недруг никак не тронет, Раздать запас, доколе отнюдь не крадут, Из всех гостей уйти, доколь невыгодный гонят, И умереть, от случая к случаю из-за мной придут.

0995

Мне чертовски жительствовать равно бояться умереть…

Мне очень пробывать равным образом зверски умереть. И там, да на этом месте отпугивает бездна. Однако сия утварь, сия харчи Душе моей как прежде любезна.

Любезен облик для свалку изо окон И разговор, идеже постоянно чисто знакомо, — затем, что-нибудь век хозяйка себя закон, А на смерти кто в отсутствии равным образом сего закона.

Еще чаяние теплится на дому И ко телу льнет последняя рубашка. Молись вслед за тех, Офелия, кому безграмотный мурашки по коже ползают населять равным образом загибаться безграмотный тяжко.

0995

Марш Экклезиастов

Не будем зацепляться вслед жизнь, Забудем в отношении слове "пощада", И рифмы отнюдь не будем искать Для жизни: ей рифмы малограмотный надо. Мириться устала душа, Пружинить устала рессора. Не всякая бытье хороша. Да здравствует добрая ссора!

Когда назревает разрыв, Не станем заклинать об отсрочке. Соблазн многоточий забыв, Поймем первенство точки, Падения яркий взлет И гордого люмпенства навык. Увидит — самоё приползет. Но вернее безо сих поправок.

Довольно! Прославим отказ От муторной, мусорной тяжбы, Похерить которую раз Почетней, нежели выгадать дважды! Довольно примирять полюса, Не станем выслеживать компромисса — Улисс был большая лиса, Но вседержитель был паче Улисса.

И буде после нами придут, Не станем спасаться во подвале — Довольно да мы от тобой прятались тут, Пока нас ещё никак не искали. Посмеем когда-то посметь. Пускай оборвется цепочка: Наш предпочтение — красивая смерть И танатология некрасивая. Точка.

Не целесообразно растеряться душе Легендой относительно выси да дали. Что хорэ — целое было уже. Чего пишущий сии строки ещё невыгодный видали? Нам нечему в этом месте прославлять, Помимо цветов тож пташек, Нам некого тогда оставлять, Помимо мучителей наших.

Не будем цеплять вслед за жизнь, Когда получи неё замахнутся, И рифмы далеко не будем искать Для жизни: равно приблизительно обойдутся. Пока но расставлена снедь И пентагрид во бутылку глядится — Не будем приставать из-за смерть. Она нам ещё пригодится.

0995

Покойник приблизительно с жизни отстает…

Покойник этак с жизни отстает, Что тысяча реалий во часочек полночный Меж вами ясно встает И затрудняет беседа заочный.

Ему неясно, кто такой кого родил, А тех, который умер, — новая проблема, — Он также безвыгодный встречал, в некоторых случаях бродил В пустынных кущах своего Эдема.

Он что переспрашивает: как? Как твоя милость сказал? И новых сто понятий Ты обязан разведриться ему, дурак, Как как вышел у вам других занятий,

Как предлогом безграмотный пора, махнув рукой На новостей немытую посуду, Сквозь рев шепнуть на ухо ему, какой Ужасный подлунная нас окружает везде

И по образу несчастен мертвый, в чем дело? теперь, Когда навек задернулась завеса, Здесь беззащитен был бы, кажется зверь, Забредший на град с ночного леса.

И кроткое незнанье мертвеца — Кто от кем, какая власть, — ми где-то а жалко, Как старческие немощи отца: Дрожанье губ, очки, щетина, палка.

Я всего тем завить горе веревочкой могу, Что дремлющей душе, лишенной тела, В ее саду, во листве тож во снегу До новостей отсутствует никакого дела,

Что памяти об мире настроение лишен И что такое? моя ему досадна точность, И нешто почто с вежливости он О чем-то спросит — равно забудет тотчас;

Что там, идеже наша вечная грызня Бессмысленна, равным образом безграмотный грозна разруха, — Бредет дьявол вдаль, невыгодный смотря в меня, Мои рыданья слушая вполуха.

0998

Человек лежит на метро…

Человек лежит на метро, В переходе держи Тверскую. Врач хлопочет. Намело В пятью минут толпу людскую. Бледный легавый — равным образом шелковица менты — Разгоняет любопытных. Из-за момент через силу видны Ноги во стоптанных ботинках, И жены надрывный крик Бьется на своды меловые. — Помер, который ли? — Нет, живой. Хорошо, почто ты да я живые.

Этот снег переход, Где снуют чужие люди, Так похож сверху страшный, тот, Из дешевой книжки Муди, По которому ретивое (Ты что хочешь — мы отнюдь не верю) Устремляется, спеша, Словно маршрут по мнению тоннелю, Покидая всегда навек, Но на пути ещё гадая, Что затем — добыча ли наверх Или пункт другая, Где этакий а раннемеловой — Благо достать на избытке — Низкий сводка по-над головой И взгляни другой попытки. Страшно, сильно нам, живым, Стыдно сего испуга — Оттого-то норовим Мимо, мимо, корешок ради друга Хваткой мертвою, инициативный Уцепившись крепко, крепко. Что вслед за подлость, Боже мой, Это бегство, сия сцепка! Но по-под крик чужбинный беды В нежели ещё сыскивать опоры? О, кротовые ходы, О, подпочвенные норы, Где смешаемся вместе с толпой, Беспросветной да безвидной, Жизнью связаны вместе с тобой, Словно тайною постыдной.

0995

Новая графология

Ключом безвыгодный мысля овладеть, Ни чрез окошечко подглядеть, Ни зренье робкое продеть В видеоглазок замочный, — Устав во неведенье страдать, Берусь согласно почерку гадать, Хоть сие опыт, беспричинно сказать, Опять заочный.

О сей почерк! О позер! Виньетка, вымарка, узор, Мелькают контуры озер, Бутонов, почек, Рельефы пустошей, столиц, Черты сливающихся лиц, Мокриц, блудниц, бойниц, больниц… Красивый почерк.

В нем полноправно прижилась Колючей проволоки вязь, В нем дышит ярость, накалясь До перестрелок; Из четких "т" торчит топор, И "о" нацелились во упор; Он неразборчив прежде этих пор, Но спирт никак не мелок.

Любя врозь дар равно вкус, Я всего ничего верю на их союз (Как верят, может быть, француз Иль германец хмурый): Ты пишешь левою ногой, Пургой, нагайкой, кочергой, Ты занимаешься другой Литературой.

Ты ценишь сильные слова И вместе с бою взятые права. Перед тобою до этого времени — трава, Что слабосильно. К бойцам, страшащимся конца, Ты и далеко не склонишь лица. Ты мучим званием отца, Но любишь сына.

Во уклонение вранья Я всех сужу по мнению букве "Я", Что смотрит, картель затая, Чуть исподлобья: В ней откровенье всех творцов И проговорка всех писцов, И только лишь она, во конце концов, Твое подобье.

Вот ковыляет, символически жива, На тонких ножках голова, Хрома сверху обе да крива, Как кабысдох травимый, Но сколько следовать гордость, Боже мой, В ее неловкости самой, В ее отдельности прямой, Непоправимой!

По ней-то судя, за кривой, Что, что затерянный часовой, Торчит по-над топью равным образом травой Окрестной речи, Мы, коли стену пробурить И чифирь покрепче заварить, Найдем в отношении нежели поговорить При личной встрече.

0000

Ты несомненно сдохнешь, истинный гром богами…

Ты всенепременно сдохнешь, истинный гром богами. Так говорю, отбросив свежий стыд. Все платежи получай свете красны долгами. Я тебе должен, только ми далеко не придется мстить. Мне наплевать, аюшки? эпоха тебя состарит, Прежде нежели сможет выпихнуть на шар земной иной: Ты безусловно сдохнешь. И сие горазд Платой вслед за то, который сделали ваша сестра со мной.

Ты будет сдохнешь, пусть себе нескоро, Дергаясь через удушья, пустив мочу, Сдохнешь равным образом ты, посмевший — только нет, ни слова. Сдохнешь равным образом ты, добивший — только нет, молчу. Общая казнь, которою безвыгодный отменишь, Общая отместка после огулом оный садишко земной. Впрочем, равным образом своевольно ваш покорнейший слуга сдохну. Но сие глупость После того, в чем дело? сделали ваша сестра со мной.

0995

Ведь прощаем я нынешний Содом…

Ведь прощаем автор сих строк данный Содом Словоблудья, раденья, разврата — Ибо знаем, какая потом На него наступила расплата.

Им Отчизна помимо нас воздает. Заигравшихся, нам ли бичевать их — Гимназистов, глотающих йод И читающих "Пол да характер",

Гимназисток, курсисток, мегер, Фам-фаталь — воплощенье порока, Неразборчивый шовинистский модерн Пополам не без; рокайль равно барокко.

Ведь прощаем а наш брат моветон В их пророчествах глада равно труса, — Ибо то, ась? стряслось потом, Оказалось из-за рамками вкуса.

Ведь прощаем но пишущий сии строки Кузмину И его недалекому другу Ту невинную, во общем, вину, Что нынче бы стала во заслугу.

Бурно краток, чрезмерно щедр, Бедный век, лицеист чародея Вызвал тартар с удушливых недр И глядит получи него, холодея.

И гляжу глухо как в танке куда, Размышляя во готическом стиле — Какова ж сие короче беда, За которую нас бы простили.

0000

Смерть невыгодный любит смертолюбов…

Смерть отнюдь не любит смертолюбов, Призывателей конца. Любит зодчих, лесорубов, Горца, ратника, бойца.

Глядь, какой-то с некрофилов, С виду существенное гнилье, Тянет эра мафусаилов — Не докличется ее.

Жизнь малограмотный любит жизнелюбов, Ей претит умилительный вой, Пухлость щек равно тип-топ раструбов Их команды духовой.

Несмотря для всю науку, Пресмыкаясь бери полу, Все губами ловят руку, Шлейф, каблук, подол, полу.

Вот равно ваш покорнейший слуга виюсь вот прахе, О подачке хлопоча: О кивке, ресничном взмахе, О платке со ее плеча.

Дай возьми хоть цветик-семицветик запоздалый Мне в соответствии с милости своей — Не с щедрости, пожалуй, От брезгливости скорей.

Ах, цветочек мой, цветочек! Отказаться разве? Но В самой длинной изо цепочек Ты последнее звено.

Под тобою — всего лишь почва, Гниль равным образом камень, смоляной цвет, За каким — моя особа знаю верно — Ни тепла, ни света нет.

Ах, цветочек выше- прекрасный! Чуя смертную межу, В будень тревожный, воскресенье ненастный Ты дрожишь — равным образом аз многогрешный дрожу,

Как продолжатель нелюбимый В неприветливом дому У хозяйки нелюдимой, Чуждой сердцу моему.

0001

Нет, стрела-змея не чета эти, со модерном равно постмодерном…

Нет, стрела-змея скорее эти, от модерном равно постмодерном, С их болотным светом, гнилушечным равным образом неверным, С безразличием ко полумесяцам да крестам, С их ездой держи Запад равным образом чтением лекций там, —

Но быстро паче до этого времени сии битые разрозненно гуру, Относительность всех вещей, за исключением шкуру, Недотыкомство, оборзевшее меньшинство И отлов славистов до трое получи и распишись одного.

Этот опаленный солнцем век, подштукатуренный серебрянкой, Женоклуб, обитающий сплетней да перебранкой, Декаданс, деграданс, Дез-Эссент, перекорм, зевок, Череда подмен, лучезарный ничевок,

Престарелые сластолюбцы, сонные дети, Гниль равно плесень, заплесневелость да гниль, — только олигодон не чета эти, С распродажей слов, ради какие гроша безвыгодный дашь После всех взаимных продаж равно перепродаж.

И ежели и изо попранья норм да забвенья правил Вырастает все, зачем аз многогрешный им противопоставил, И из-за под покровом ночи забвенья норм равно попранья прав Настает рассвет, кто завсегда кровав,

Ибо свобода издревле неволе шлямка стелила, Властелина на первых порах лепят изо пластилина, А контия позднее спирт передушит нас, в качестве кого котят, — Но полоз не чета эти, они далеко не убьют пусть бы б.

Я устал с страхов прижизненных да загробных. Одиночка, бесполезно тянувшийся ко большинству, Я давненько отнюдь не ищу для свете себя подобных. Хорошо, почто эврика подобную. Тем живу.

Я издревле неграмотный завишу через частных равно общих мнений, Мне отбою нет получай весь ради совершенно своего ума, Я привык отталкиваться изо данностей, беспричинно зачем ми не Привыкать подбирать меж двумя сортами дерьма.

И быстро кризис миновал совершенно сии Поплавские, Сологубы, Асфодели, желтофиоли, доски судьбы, — Чем железные ваши когорты, медные трубы, Золотые кокарды равным образом цинковые гробы.

0996

Со временем автор этих строк бы прижился равным образом тут…

Со временем автор бы прижился равно тут, Где гордые пальмы равным образом так оно и есть растут — Столпы поредевшей дружины, — Пятнают короткою тенью пески, Но тем равно горды, что-нибудь далеко не настоль высоки, Сколь пыльны, жестки да двужильны.

Восток жестковыйный! Терпенье равным образом злость, Топорная холопство да широкая кость, И зверства, невыгодный видные вчуже, И страшный его — ото нужды давно вражды — Мне этак образцово, до конца чужды, Что инда прекрасны снаружи.

Текучие знаки ползут в области строке, Тягучие сласти текут получай лотке, Темнеет вдруг да рано, И град вместе с пустыней соседствует так, Как удовольствие полдневных собак равно зевак — С безводной твердыней Корана.

Я знаю ритмический нынешний прибой: Как даже если бы глас, плетущий из тобой Безжалостным слогом запрета, Не веря, зачем слышат, долбя равным образом долбя, Упрямым повтором являя себя, Не ждал ни любви, ни ответа.

И Бог ми иногда понятней чужой, Завесивший оптимальный кровный гостинец паранджой Да байей по части самые пятки, Палящий, по образу ташкент по-над резной белизной, — Чем собственный, лиственный, зыбкий, сквозной, Со мной играющий на прятки.

С иноземный безвыгодный мешает ни робость, ни стыд. Как дивно, на правах звездно, как бы ужасающе блестит Узорчатый палица по-над пустыней! Как сладковато чужого невыгодный вкушать языка И слышать безумный, в качестве кого голос вожака, Пронзительный клекот муэдзиний!

И если бы Восток — зачем малограмотный Восток? Чем чуже чужбина, тем почище восторг, Тем громче лад басурманский, Где, бечевник песчаниковый на лицо просолив, Лежит магометанский грязно-зеленый залив И месяцок висит мусульманский.

0998

Океан сверху Брайтоне

Совок бессмертен. Что ему Гекуба? Не отрывая мундштука через губ, Трубит трубач, равно воет с раструба Вершина, обреченная получи сруб.

Вселенской лажи благоухание тошнотворный, Чужой толпы запутанный водоворот, Над ним мудозвон летает непокорный И черт знает что неприличное орет.

Какой смысл — из-под родного спуда Сбежать семо равным образом выеть эту пядь? Была облава скакать пошел вон отсюда оттуда, Чтоб тогда приткнуть Жмеринку опять.

Развал газет, кирпичные кварталы, Убогий выгода вчерашнего ворья… О гик крови, гонка картавый! Как мурашки по коже ползают мне, что такое? сие ихор моя.

Трубит труба. Но там, идеже меж домами Едва обозначается просвет, — Там как бы есть, невидимое нами. Там вещь есть. Не может быть, что-нибудь нет.

Там океан. Над ним заход солнца вполнеба. Морщины зыби бери его челе. Он надо быть, — находящийся немо И во этой безысходной толчее.

Душа моя, равным образом твоя милость неграмотный веришь чуду, Но знаешь: из-за чертой, следовать пустотой — Там океан. Его дыханье всюду, Как во этой жизни — дуновенье той.

Трубит труба, равно во сумеречном гаме, Извечную обиду затая, Чужая бытие толкается локтями — Как зверски мне, сколько сие житьё-бытьё моя!

Но там, идеже тлеют полосы заката Хвостами поднебесных игуан — Там вещь обрывается куда-то, где как бы есть. И сие — океан.

0995

Под бременем всякой утраты…

Под бременем всякой утраты, Под тяжестью вечной вины Мне видятся южные люди — Еще накануне гражданской войны.

Люблю крепость порядка, Чепцы да шкатулки старух, Молитвенник, воняющий сладко, Вечерние чтения вслух.

Мне нравятся сии южанки, Кумиры друзей равно врагов, Пожизненные каторжанки Старинных своих очагов.

Все сии О"Хары изо Тары, — И кажется, бунту сродни Покорность, не без; которой удары Судьбы принимают они.

Мне ведома буква ухватка — Терпение, честь, прямота, — И буква ехидная складка Решительно сжатого рта.

Я в свой черед с этой породы, Мне дороги посуда равно снедь, Я также невыгодный знаю свободы, Помимо свободы терпеть.

Когда твоя сила полукружьем Мне застила поголовно окоем, Я токмо твоим но оружьем Сражался получай раздолье твоем.

И буду отживать понемногу, И может быть, спешно пойму, Что лишь только во покорности Богу И кроется приглашение ему.

0998

Свежесть

Люблю тебя, военная диорама, Сокровище приморского городка, Чей морские ворота — исстари сделано спиливание стального хлама, Из гордости невыгодный списанного пока.

Мундир пригнан, усы скобкой, равно однако лица Красны ото храбрости да счастья, по образу с вина. На горизонте восходит свет Аустерлица, На правом фланге видны флеши Бородина.

Люблю воинственную живость, точней — свежесть. Развернутый строй, люблю твой строгий, гармонический вид. Швед, русский, тевтонец — колет, рубит, скрежет, И хоть крохобор по какой-то причине такое норовит.

Гудит барабан, да сиринкс на отчёт свистит да дразнится. Исход батальи висит держи нитке ее свистка. — Скажи, сестра, автор этих строк буду жить? — Какая разница, Зато взгляни, экий пейзаж! — говорит сестра.

Пейзаж — праздник: круглы, упруги дымки пушек. Кого-то режет здоровый медицинский работник Пирогов. Он призывает выслать врагу свинцовых плюшек И начиненных горючей смесью пирогов.

На правом фланге нужно Суворов черточка Нахимов, Сквозь щебенка Жуков черточка Кутузов ему грубит, По центру приятельница стоит только дескать Толли и, накидка накинув, О чем-то спорит со Багратионом, а оный убит.

Гремит гулко, орет браво, трещит сухо. Японцы на шоке. Отряд китайцев бежит вспять. Бабах слева! бах справа! Хлестнул ухо Выстрел, равно туточки но ему во противоречие хлестнули пять.

На первом плане автор сих строк видим работа вахмистра Добченко: Фуражка сбита, лоно открыта, на гости рот. В нежели заключался действие — забыто, равным образом это, во общем-то, Не умаляет заслуг героя. Наоборот.

На среднем плане наша сестра видим срыв батареи Тушина, Тушин сидит, артиллерия забыв, фляжку открыв. Поскольку турецкая химоборона равно приблизительно разрушена, Он отказался их добивать, равным образом сие прорыв.

На заднем плане легко и просто примечать сестру Тату — Правее флешей Бородина, левей скирд. Она подо вражеским огнем дает солдату: Один считает, что такое? наркоз, остальной — что-то спирт.

Вдали — море, бирюза зыби, пыль пляжей, Фрегат "Страшный" отлично во гавань: пробит ют. Эсминец "Наш" таранит борт миноносцу "Вражий", А крейсер "Грек" будь по-твоему ко дну, равно по сию пору поют.

Свежесть сражения! Праздник войны! Азарт свободы! Какой блеск, экий яркий небесный цвет! Курортники делают ставки, пьют воды. Правее вас можете любоваться диско-бар "Корвет".

Там для вашим услугам охра, лазурь, белила, Кровь из молоком, текила, кола, квас, Гибель Помпеи, совлечение Зимнего, наступление Берлина, Битва вслед за Рим: во конечном итоге всегда для того вас.

Вот так, бывало, зимой, утром, доколь молод, Выходишь с у себя возлюбленной налегке — И холодность смерти, стерилизационный стоический холод Пройдет, равно как бритва, по части шее равно в области щеке.

"Пинь-пинь-тарарах!" — престижно сверху ветке. Где твое жало, Где твоя строгость, строга госпожа? Все ранее было, а сего далеко не бывало. Жизнь — духота. Смерть хорошенького понемножку нам свежа.

0001

IV.

Времена лета

0. Подражание Пастернаку

Чуть ночь, они топили печь. Шел август. Ночи были влажны. Сначала клали, чтоб разжечь, Щепу, лучину, барахло бумажный.

Жарка, уютна, горяча, Среди густеющего мрака Она горела, как бы свеча Из "Зимней ночи" Пастернака.

Отдавшись первому теплу И запахам мга да прели, Они сидели держи полу И, взявшись из-за руки, смотрели.

…Чуть ночь, они топили печь. Дрова далеко не моментально занимались, И долго, предварительно тем как бы лечь, Они растопкой занимались.

Дрова успели отсыреть В мешке у входа возьми террасу, Их неохота гореть Рождало затруднений массу,

Но посредством до некоторой степени минут Огонь сделано крепчал, помедлив, И кой-как слышный прямой гул Рождался на багроватых недрах.

Дым дуктус менял И изо трубы клубился книзу, Дождь припускал в области временам, Стучал по мнению крыше, до карнизу,

Не уставал листву листать Своим касанием бесплотным, И сам-друг слаще было спать В струистом шелесте дремотном.

…Чуть ночь, они топили печь. Плясали тени по мнению обоям. Огня лепечущая речь Была понятна им обоим.

Помешивали кочергой Печное пышущее чрево, И безвыгодный жил со временем сам черт противоположный — Леса справа да налево,

Лишь дождь, наравне полунощный ткач, Прошил согласно странному наитью Глухую спокойствие окрестных дач Своею шелестящей нитью.

Казалось, сезон началась. В июле дачники бежали И во сии дни, дождя боясь, Сюда примерно безграмотный наезжали, —

Весь мир, исключая их жилья, Был равно как бы вынесен ради скобку, — Но прогорали уголья. И спирт вставал затуманить заслонку.

…Чуть ночь, они топили печь, И во отблесках ее свеченья Плясали тени обрезки да плеч, Как встарь — судьбы скрещенья.

Волна пахучего тепла, Что веяла дымком равным образом прелью, Чуть, колебалась равным образом плыла Над полом, креслом, надо постелью,

Над старой вазочкой цветной, В которой флоксы доживали, И надо оплывшею свечой, Которую неграмотный зажигали.

0988

0. Преждевременная автоэпитафия

Весенний первоначальный дождь. Вечерний сладкий-пресладкий час, Когда вновь светло, только потемнеет скоро. По мокрой мостовой течет прозрачно-зеленый глаз Приветствующего безрельсовый трамвай светофора, Лиловый полусумрак прозрачен, только уже Горит одно пространство в пятом этаже.

Горит одно окно, да теплешенький соломенный свет, Лимонно-золотой, достаточно на квадрате рамы, Вот словно высота поднебесная прорвало усилился — ему да обстановка нет: Горит! Там дев`онька разучивает гаммы В уютной комнате, да нотная тетрадь Стоит развернута. Сыграет равным образом опять Сначала. Дождь равно стекло. Потеки держи стекле — Забылись вместе с осени… И во каждом с потеков Дробится светофор. Под лампой, для столе Лежит пенал равным образом программа уроков, А днесь музыка. Заданье. За дверьми — Тишь уважения. И паки до-ре-ми.

Она играет. Дождь. Сиреневая тьма Все гуще. Окна разгораются, да смотри их Все больше. Теплый земля ложится в тома На полке, из-за стеклом, во старинных переплетах, На руки, фоно и, кажется, для звук, Что казаться да быстро струится из-под рук.

И который раз соль-ля-си… Соседнее интервал — Как преждевременно что ни говори вечереет во апреле! — Доселе темное, в эту пору освещено: Горит! Там мальчуган клеит сборные модели: Могучий самолет, раскинувший крыла, Почти законченный, есть смысл промеж стола.

Лишь гаммы вслед стеной — а для ним привычен молва — Дождем перевиты, струятся монотонно. Свет лампы. На столе — чета любимых слуг: Напильник, ножницы, флакончик ацетона, Распространяющий до того забористый аромат, Что сборную пример черепа бранят.

А вслед окном темно. Уже изволь для шести. Работа кончена. Как бы завёршенный для старту — Картинку сверху крылышко сегодня перетаранить — Пластмассовый исполин воздвигнут для подставку И только-только качается, единаче малограмотный веря сам, Что такого типа исполин взлетает для небесам.

…Дождливый переплеск да чашечка перепляс — Осенний металлофон до стеклам, объединение карнизу, И мальчишка слушает. Он ходит во узловой класс И держит девочку из-за врушку равным образом подлизу, Которой вредничать — единственная цель, А может быть, неравнодушен равно носит ей портфель.

Внутри тепло, уют… Но равно с виду — блеск Фар, первых фонарей, ночного ксилофона Негромкий перестук, плывучий промокший блеск Дождя, дрожанье луж, миганье светофора, Роенье тайных сил, разбуженных весной, — Так дышит встающий больной.

Спи! Минул перелом; означен поворот К выздоравлению, да выступает мелко На коже лба да щек свежий мыло — Пот отнюдь не горячечный. Усни равным образом ты, сиделка: Дыхание его спокойно, симпатия живет, Он дышит, равно как земля, рано или поздно растает лед.

О, затишье апрельская, обманчивая тишь! Работа тайных сил неслышна равным образом незрима, И борзо тополя окутает, глядишь, Волна зеленого, пленительного дыма, И высохнет асфальт, да посередине двора По первым классикам проскачет детвора.

А после того достаточно ночь, а вслед хорэ день, И жизнь, дарующая все, ась? обещала, Прекрасная, в качестве кого дождь, по образу тополь, как бы сирень, А затем будет… как бы не так! в отношении черта от два! начни сначала! Ведь неужели сие елисейские поля — отнюдь не самый точный знак, Что постоянно заключиться далеко не может легко так!

…Я знаю, в чем дело? равным образом аз многогрешный когда-нибудь умру, И если, наравне во одном рассказике Катерли, Мы, обнесенные получай грустном сем пиру, Там получаем все, почему бы тогда хотели, И безвыездно исполнится, в чем дело? ни пожелай, — Хочу, ради со мной остался данный рай:

Весенний ранний дождь, парадный сахарный час, Когда до сей времени светло, однако потемнеет скоро, Сиреневая тьма, ярко-зеленый мочливый глаз Приветствующего рогатый автобус светофора,

И нотная тетрадь, равным образом книги, да портфель, И гаммы из-за спиной, равно сборная модель.

0988

0. Октябрь

Подобен клетчатой торпеде Вареный базарный початок, И мальчонка нате велосипеде Уже отнюдь не ездит помимо перчаток, Ночной туман, дыханье вместе с паром, Поля пусты, сооружение пестры, И листопадение глядит распадом, Разладом веток да листвы.

Октябрь, тревожное томленье, Конец тепла, окурок бедный, Включившееся отопленье, Холодный баранка велосипедный, Привычный общество зыбуч равным образом шаток И непосредственно себя неграмотный узнает: Круженье листьев, курток, шапок, Разрыв, распад, разбег, разлет.

Октябрь, разница причин равно следствий, Непрочность на томик равно ненадежность во этом, Пугающая, как во детстве, Когда невыгодный сходится вместе с ответом. Все кувырком, да сметка безвыгодный сладит: Отступит там, споткнется тут… Разбеги пар, крушенья свадеб, И листья жгут, да снега ждут…

Сухими листьями лопочет, Нагими прутьями лепечет, И нуль поуже безграмотный хочет, И самовольно себя противоречит, — Мир перепуган равным образом встревожен, Разбит, раздерган вкось равным образом вкось… И ведь неграмотный безнадежен, Поскольку я до оный поры невыгодный врозь.

0989

0

Теплый концерт холодного дня. Ветер, оттепель, пенье сирены. Не дразни меня, нехрена из меня, Мы видали твои перемены! Не смущай меня, оттепель. Не Обольщай поворотами ко лету. Я родился на холодной стране. Честь мала, да безграмотный пошел по малой мере эту.

Только сикало невыгодный любил никогда Этой пасмурной, брезжущей хмури, Голых веток да голого льда, Голой правды насчёт собственной шкуре. Я сбегу на таковой холод. Зане От соблазнов, грозящих устоям, Мы укроемся во русской зиме: Здесь наш брат стоим того, почему стоим.

Вот пространство, идеже кто ни попало живой, Словно во пику пустому простору, Обрастает триплетный кожурой, Обращается на малую спору. Ненавижу осеннюю дрожь На границе надежды равно стужи: Не буди меня больше. Не трожь. Сделай так, с целью никак не было хуже.

Там, идеже несмываемый январь нате дворе, Лед в соответствии с улицам, шапки объединение крышам, Там наша сестра выживем, во тесной норе, И тепла себя самочки надышим. Как берлогу, поземку, пургу Не не надышаться на кого нашей северной музе? Дети будут исполнять возьми снегу, Ибо неполовозрелость со смертью во союзе.

Здравствуй, Родина! В дали твоей Лучше пропадать как бы не грех бесследней. Приюти меня здесь. Обогрей Стужей гибельной, правдой последней. Ненавистник бывший твой, Сын отверженный, недоброжелатель благодарный, — Только этому верю: родной Тьме египетской, ночи полярной.

0997

Снова таянье, маянье, шорох…

Снова таянье, маянье, шорох, Лень да конек альфа и омега весны: Словно резон на пустых разговорах Нечувствительно табель провести.

Хладноблещущий брокателло имперский, Оплывая, линяя, гния, Превратится во тупой, богомерзкий, Но оживляющий вечеринка бытия.

Но неграмотный таково но ли неотвратимо Перешли ты да я полгода назад От осеннего горького дыма В неподвижный, омертвелый ад?

На свинцовые сии белила, На холодные сии меха Поднимается равная сила (Для которой мы равным образом блоха).

В этом питаться любострастность пуржить — Наблюдать ради исходами драк, И прыгать со визгом получи и распишись месте, И подзуживать: эдак его, так!

На Фонтанке, сверху Волге равным образом Каме, Где чернеют во снегу полыньи, Воздается чужими руками За промерзшие прах мои.

Право, нам ли малограмотный ведать, какая Разольется вселенская грязь, Как зачавкает дерн, размокая, Снежно-талою влагой давясь?

Это пиршество пауков многоногих, Бенефис комаров да червей. Справедливость — словечко для того убогих. Равновесие — хорэ верней.

Это оттепель, ростепель, сводня, Сор да имущество возьми речной быстрине, Это страшная мощь Господня, Что для нашей все еще стороне.

0000

Весна! Домучились равным образом мы…

Весна! Домучились равным образом мы До радостной поры. Шлепки да оставшиеся шумы Вернулись вот дворы, И владыка природы, обретя Способность двигаться, хотя И спотыкаясь, что дитя, — Выходит изо норы.

Мороз — угрюмый, как бы монах, И злой, как бы крокодил, — Ему готовил глубокий швах, Но, знать, отнюдь не уследил. И вишь некто выполз, троглодит, И не без; умилением глядит — Из милосердья неграмотный добит, Но мнит, сколько победил.

Ходячий символ, знак, тотем! Связующая нить Меж тем, что такое? может быть, да тем, Чего отнюдь не может быть! Заросший, выброшенный женой, Но выжил, выжил. Боже мои — Какая стервоза кто хочешь живой, Когда некто хочет жить!

Весна! Ликующая грязь, Роенье, пузыри… Земная нелюдь поднялась — Их только лишь позови: Чуть отпустило, по сию пору опять Готовы жрать, строгать, сновать И поселять любую пядь Подтаявшей земли.

Бродило бродит. Гниль гниет. Ожившая вода, Кусками скидывая лед, Снует туда-сюда. В бреду всеобщего родства Кустам мерещится листва. Зюйд-вест — дыханье божества — Качает провода.

Горит закат. Квадрат окна Блуждает сообразно стене. Усталый некто равно от ним она Лежат бери простыне. Зловонный, дышащий, густой, Кипящий похотью настой, Живая, лживая, постой, Дай словить кайф ми

Не хлорной известью зимы, Не борной кислотой, Не заоконной, полной тьмы Узорной мерзлотой, Но жадным ростом дрожжевым, Асфальтным блеском дождевым, Живого пред неживым Позорной правотой.

0999

Всякий раз, по образу пойдет пируэт ко весне…

Всякий раз, во вкусе пойдет лука для весне От зимы постылой, Кто-то сердечный думает об мне Со страшной силой. Чей-то лицезрение кругом вслед за мной следит, Припекая щеку. Сигарета чувствует — да чудит, Обгорая сбоку. Кто-то после того спустится во переход, В толпе окликнет, Или детским именем назовет, Потом хихикнет, Тенью ветки ляжет получай потолок, Чирикнет птичкой, То подбросит двушку, так коробок С последней спичкой — За моим томленьем равным образом суетой Следит украдкой: Словно снег возьми голову не иголка золотой, Но ради подкладкой. То ли ты, неграмотный встреченная пока В здешний юдоли, Опекаешь, значит, издалека, Чтоб дожил, аюшки? ли, — То ли взаправду вслед за мной наблюдает Бог Своим взором ясным: То подбросит двушку, в таком случае коробок, То пища не без; маслом, Ибо даже если самый гадкий поэт, В общем равно целом, Подтверждает неиссякающий приоритет Души по-над телом. 0993

Сирень проклятая, черемуха чумная…

Сирень проклятая, черемуха чумная, Щепоть каштанная, рассада получи и распишись окне, Шин шелест, лепет уст, погода на начале мая Опять меня дурят, зрение сбивая мне, Надеясь обратить привычного ко безлюдью, Бесцветью, холоду, отмене всех щедрот — В того же, прежнего, со распахнутою грудью, Хватающего ртом, зависящего от, Хотящего всего, держи в чем дело? навалом глаза, Идущего к родным пенатам через девки поутру; Из неучастника, с рыцаря отказа Пытаясь создать вступившего на игру. Вся буква ничтожество вместе с утра перед полшестого — Прикрытья, ширмочки, соцветья, сватовство — Пытает сверху разница меня, полуживого, И затем безграмотный нужного, равным образом тогда далеко не своего.

0999

…Меж тем июнь, да душок лип равным образом гари…

…Меж тем июнь, равным образом душок лип равно гари Доносится со бульвара для балкон К скоро сближающейся паре; Небесный тезаурус расплавился белком Вокруг желтка палящего светила; Застольный гул; хватило первых фраз, А опосля всей квартиры далеко не хватило. Ушли попыхивать равно курят беспристрастный час.

Предчувствие любви об эту пору Томит до сей времени мучительней, пока По взору, разговору, спору, вздору В соседе прозреваешь двойника. Так загородный здание полгода заколочен, Но глаза рвут — да Господи прости, Какая цисталгия скрипучая! А впрочем, Все слишком возьми пороге тридцати, Когда равным образом вонь лип, равно черноволосый битум, И летнего бульвара звукоряд Окутаны туманцем ядовитым: Москва, жара, торфяники горят.

Меж тем равно ночь. Пускай нам достаточно такта (А остальным собравшимся — вина) Не завидеть того простого факта, Что дьявол женат равным образом замужем она: Пусть аж нет. Спроси себя, несложно ли Сдирать не без; души такую кожуру, Попав изо пустоты во такое поле Чужого притяжения? Жару Сменяет холодок, равным образом наша пара, Обнявшись равным образом мечтательно куря, Глядит туда, идеже получи углу бульвара Листва сияет во свете фонаря.

Дадим им шанс? Дадим. Пускай для муку — Надежда перед этих пор у нас во крови. Оставь меня, пусти, пусти ми руку, Пусти ми душу, душу неграмотный трави, — Я знаю все. И этаким всезнайкой, Цедя чаек, слежу ради стола, Как выше- деятель прощается со хозяйкой (Жалеющей уже, зачем позвала) — И впоследствии затянувшейся беседы Выходит на ночь, на московские сады, С неясным ощущением победы И ясным ощущением беды.

0996

Тоталитарное лето! Полурасплавленный глаз…

Тоталитарное лето! Полурасплавленный глаз Блекло-янтарного цвета, напрямик направленный на нас. Господи, по образу припекает таковой уветливый догляд, Как от высоты опекает отечественный больной разлад! Крайности минус середины. Черные пятна теней. Скатерть изо белой холстины равным образом георгины бери ней. Все для ножах, для контрастах. Время опасных измен — И дурновкусных, равно страстных, пахнущих пудрой "Кармен".

О классицизм санаторный, мнимый сад, Правильный парадиз рукотворный лестниц, беседок, дриад, Гипсовый мыс изобильный, пыльный, идеже нравственный урод бахчевой Льнет ко виноградине стильной от голову величиной. Фото со приветом изо столица курортов (в горнорудный ландшафт подле Луне Вдет поджарый рабочий, тогда органичный вполне). Все симметрично равным образом ярко. Красок да воздуха пир. Лето! Просторная свод на здании стиля вампир, В здании, идеже обитают лишь только герои труда — Вскорости их похватают равным образом уведут во никуда, Тем равным образом закончится сие гордое из вместе родство, Краткое — приблизительно во всяком случае да титанида длится сумме ничего.

Но равно опрометчивость какая! Только подина взглядом отца! В парках воздушного рая, на мраморных недрах дворца, В радостных пятнах пилоток, на пышном цветенье садов, В гулкой прохладе высоток пятидесятых годов, В парках, открытых эстрадах (лекции, танцы, кино), В фильме, которого сверху стиль неграмотный переносишь давно. Белые юноши не без; горном, рослые девы из веслом! В схватке не без; любым непокорным житьё побеждает числом. Патерналистское лето! Свежий, свободный Эдем! Строгая шурум-бурум запрета! Место перед солнцем, около тем Всех припекающим взглядом, почто обливает чистюль Жарким своим шоколадом фабрики "Красный Июль"!

Неотменимого зноя неощутимая боль. Кто ты? Тебя мы безвыгодный знаю. Ты меня знаешь? Яволь. Хочешь — издам чтобы примера, на встреча если ноту возьму, Радостный требование пионера: здравствуй, навеселе ко всему! Коитус лени да стали, любезный муж мезозой! Тучи надо городом встали, во воздухе пахнет грозой. Сменою беглому маю черт знает что клубится вдали. Все, узнаю, принимаю, истосковался. Пали.

0999

О какая страшная, черная, грозовая…

О какая страшная, черная, грозовая Расползается, уподобленная блину, Надвигается, буро-желтую разевая, Поглотив закат, врастяжку изумительный всю длину.

О равно как стихло все, на правах дрожит, наравне ряшка корежит, И что за равнодушный адоба в середине живота! Вот теперь-то наш брат равным образом увидим, кто именно что-что может И а кто именно стоит, равно кто именно с нас вшивота.

Наконец-то я целое узнаем, да мироздание поделен — Не в тех, который царь зверей иначе говоря прав, безграмотный получи и распишись в отлучке равным образом да, Но бери тех, который спасется на тени своих богаделен, И сверху тех, кто именно еще безграмотный денется никуда.

Шелестит порывами. Тень ползет по мнению газонам. Гром куражится, что захватчик, входя во село. Пахнет пылью, бензином, кровью, дерьмом, озоном, Все в одинаковой мере — озоном, озоном сильней всего.

0999

Жаль ми тех, чья юношество попала…

Жаль ми тех, чья юношество попала На эпоху перемен. Место раскаленного металла Заступает полимер.

Дружба ми безграмотный возможно опорой. В мире целое просторней, однако тесней. Хуже перевелся нет слов во всех отношениях оказаться одинаковым не без; эпохой: Можно помереть с вместе с ней.

В ласковый темножелтый день-деньской брожу по мнению парку Октября двадцатого числа. То ли долгоденствие моя пошла насмарку, То ли без труда юношество прошла.

Жаль, зачем аз многогрешный случился во этом месте На исходе славных лет. Жаль, что-то автор ныне стареем вместе: Резонанс такой, что-то мочи нет.

Так пишу стихом нерасторопным, Горько-едким, в духе осенний дым, Слуцкого хореем пятистопным, На одну стопу хромым.

Жалко бесполезного запала И осеннего тепла. Жаль ми тех, чья Родина пропала. Жаль ми тех, чья юность прошла.

0998

Я безвыгодный был во жизни счастлив ни минуты…

Я безвыгодный был на жизни счастлив ни минуты. Все было у меня невыгодный по-людски. Любой мои резьба опутывали путы Самосознанья, страха равно тоски.

За до сей времени отдавать — моя прерогатива. Мой макет — персидская княжна. А разве что будущность ми нежели платила, То не чета бы симпатия была должна.

Мне околесица безграмотный накопили строчки, В какой-либо валюте их ни оцени… Но клейкие деньги листочки?! Ах да, листочки. Разве что такое? они.

На плутовстве меня ловили плуты, Жестокостью корили палачи. Я невыгодный был во жизни счастлив ни минуты! — А я? Со мной? — А твоя милость заключая молчи!

Гремя огнем, сверкая блеском стали, Меня давили — Господи, увидь! — И предварительно этих пор тяготить безграмотный перестали, Хотя в дальнейшем пуще нет смысла давить.

Не сняли скальпа, невыгодный отбили почки, Но душу превратили на решето… А клейкие баксы листочки?! Ну да, листочки. Но зато, зато —

Я малограмотный был во жизни! счастлив! ни минуты! Я на огнь кидался изо огня! На двадцать планирование усталости да смуты Найдется ль момент покоя у меня?

Во ми подозревали однако пороки, Публично выставляли во неглиже, А во жизни этак учили, в чем дело? уроки Могли безвыгодный прийтись кстати ми уже.

Я царствию аюшки? невыгодный будет конца был звеном во заграничный цепочке, В чуждый упряжке — загнанным конем… Но клейкие деньги листочки?! — О Господи! Гори они огнем! —

И так-таки сгорят! Как всего-навсего миньет лето И суть распада справит торжество, Их дымок во аллеях вдохновит поэта На пару строк об бренности всего.

И буде позволено реформировать планиду, Простить измену, обмануть врага Иль весь терпеть, далеко не подавая виду, — То из сим отнюдь не поделать ни фига.

…Катают кукол розовые дочки, Из прутьев стрелы ладят сыновья… Горят, горят деньги листочки! Какого счастья ждал сверху свете я?

0995

Осень

Пора закругляться. Подходит зима. Н.С.

Проснешься — равным образом видишь, что-то праздника нет И более отнюдь не будет. Начало седьмого, В окрестных домах зажигается свет, На ясенях лохмотья тумана седого, Детей непроснувшихся тащат на детсад, На улице грязно, на автобусе тесно, На поручнях граждане гроздью висят — Пускай продолжает, кому интересно.

Тоскливое кое-что творилось кайфовый сне, А ась? — далеко не припомнить. Деревья, болота… Сначала полями, впоследствии в соответствии с Москве Все прятался где-то, бежал ото кого-то, Но тщетно. И однова сейчас безвыездно равно. Бредешь по части окраине местности дачной, Никто далеко не окликнет… Проснешься — темно, И ясно, который сутки впереди неудачный И проживание никакая. Как будто, пока Ты спал, — остальным, что во актовом зале, На детской площадке, около сенью грибка Велели сконцентрироваться равно однако рассказали. А твоя милость равно проспал. И тогда помнил насквозь сон, Что приходится проснуться, спуститься куда-то, Но поздно. Сменился весна да фасон. Все прячут зенки да глядят виновато. Куда ни заходишь — во всех направлениях чужак: У всех суета, перепалки, расходы, Сменились пароли… Вот, думаю, так И кончились шестидесятые годы.

Выходишь в улицу — со временем листопад, Орудуют метлами бойкие тетки, И тихая уныние возвращения во ад: Здорово, ну-кась как бы вслед за тем твои сковородки? Какие нате чернотроп котлы завезут? Каким кочегаром порадуешь новым? Ты знаешь, пишущий эти строки а именно расслабился тут. И правда, не велено но взяться все время готовым.

Не влияние поменяли, малограмотный танки ввели, А без церемоний бог знает кто увидел из балкона Кленовые листья получи и распишись фоне земли: Увидел да понял, который однако непреклонно И необратимо. Какой-то рычаг Сместился, равно твердь, аюшки? в канун голубела, Провисла накануне крыши. Вот, думаю, так Кончается промежуток времени просвета, пробела, Короткого отпуска, талой воды: Запретный пленэрный мелочь пузатая на монолите. Все, кончились танцы, момент ради труды. Вы самочки хотели, получай нас безграмотный валите.

Ну зачем же, попробуем! В новой поре, В промозглом пространстве всеобщей подмены, В облепленном листьями мокром дворе, В глубокой дыре, возьми краю Ойкумены, Под окнами цвета лежалого льда, Под небом оттенка дырявой рогожи, Попробуем снова. Играй, что такое? всегда: Все тише, целое глуше, совершенно строже — целое ведь же.

0999

Конец сезона

0. Конец сезона

0

До трех утра на чепок "Чинара" Торгуют пловом равно ухой, И тьму Приморского бульвара Листок карябает сухой.

И шелест чернолесный равным образом пенный, Есть стержневой значок равно первейший звук Неумолимой перемены, Всю Никс вершащейся вокруг.

Где бережок противоположный Лежит цепочкой огневой, Всю Морана футляр ударник тревожный, Вертя циклопьей головой.

Где со нефтяною гладью моря Беззвездный слился уголь — Бессоннице всеобщей вторя, Мерцает вещь равно блестит.

На рейде, идеже морская вакса Кишит кефалью, говорят, Вот-вот готовые сорваться, Стоят "Титаник" равно "Варяг".

Им в такой мере отнюдь не терпится, на правах будто Наш пляж от мысом-близнецом Сомкнутся накрепко, равным образом бухта Предстанет замкнутым кольцом.

0

Любовники на конце сезона, Кому кондратий стесняет грудь, Кому на грядущем недостает резона Рассчитывать получай что-нибудь,

Меж побережьем равным образом вокзалом В новейший двинулись парад, И со лихорадочным накалом Над ними лампочки горят.

В саду, идеже дольмен десанту, — Шаги, движенье, голоса, Как неравно б городище оккупанту Сдавался сквозь три часа.

Листва платана, клена, ивы Метется на прахе да пыли — Похоже, в ночное время жгли архивы, Но во лихорадке недожгли.

С экий звериной, жадной прытью Терзают плоть, хватают снедь! Там по сию пору торопится ко закрытью, И всегда боятся далеко не успеть.

Волна шипит усталым змеем, Луна восходит фонарем. Иди ко мне, пишущий сии строки безвыездно успеем, А за сего умрем.

0999

0. По вечерам приморские невесты…

По вечерам приморские невесты Выходят для высокие балконы. Их плавные, замедленные жесты, Их смуглых шей ленивые наклоны — Все выдает томление, на котором Пресыщенность равным образом ожиданье чуда: Проедет гость-усач, окинет взором, Взревет мотором, заберет отсюда.

Они сидят во резной тени акаций, Заполнив запоздалый период беседой вялой, Среди почти не испанских декораций (За исключеньем семечек, пожалуй). Их волосья распущены. Их руки Опущены. Их дымчатые взгляды Полны надежды, жадности равно скуки. Шныряют кошки, да поют цикады.

Я малограмотный пойму, в духе не возбраняется быть у моря — И прерываться прочь. Как будто бы вернее где-то. Нет, лишь на этом месте равным образом сбрасывал притеснение я, Где в такой мере неторопливо медленное лето.

Кто счастлив? — тот, кто, бросив чемоданы И в глубине души послав хозяйку ко черту, Сквозь тени, розы, лозы равно лианы Идет в области двухэтажному курорту! Когда бы с моей творящей воли Зависел подлунная — дьявол был бы цельный с пауз. Хотел бы ваш покорный слуга любви таковский Ассоли, Но нужен ей, увы, безвыгодный принц, а парус. Ей круглым счетом безгранично подмывает отсюда, Как ми — сюда. Не во этом ли основа Курортного стремительного блуда — Короткого, томительного, злого?

А местные Хуаны дескать Маранья Слоняются через почты впредь до аптеки. У них свое заветное желанье: Чтоб всяк наезжий приезжий исчез навеки! Их песни — вопли гордости равным образом боли, В их головах — нега да хаос, Им приближенно желанны местные Ассоли, Как ми — приморье, в качестве кого Ассоли — парус! Но их доля — только лишь бессильный суждение от балкона, Презрительный, в качестве кого хлещущее "never", И все надежда, в чем дело? во конце сезона Приезжие потянутся бери север.

О, спертый сумерки во городе приморском, Где столкновенье жажды равным образом отказа, Где музыка, идеже властвует надо мозгом Из песенки прилипчивая фраза, Где сладок виноград, равным образом вьюга солон, И все бугор — на коробочках строений, И самый дух страстен, народ полон Взаимоисключающих стремлений.

0999

0. Приморский остров пустеет для осени…

Приморский крепость пустеет ко осени — Пляж обезлюдел, толкучка остыл, — И чайки машут надо ним раскосыми Крыльями цвета грязных ветрил. В конце сезона, вроде день, короткого, Над бездной, всё-таки пока что голубой, Он прекращает проживать для того курортника И остается от самим собой. Себе рисует художник, всего только что Клиентов приманивавший вместе с трудом, И, невыгодный спросясь, беретик у лоточника Две папиросы равно терпентин со льдом. Прокатчик лодок не без; торговцем сливами Ведут беседу в области фразе во час И выглядят в случае если далеко не счастливыми, То побольше мудрыми, нежели около нас. В дансинг последние завсегдатаи Играют во триктрак перед темноты, И кипарисы продолговатые Стоят, вроде сложенные зонты. Над этой жизнью, безыскуственный равным образом набожной, Еще отнюдь не выветрился пока Запах всякой курортной набережной — Гнили, йода да шашлыка. Застыло время, повисла пауза, Ушли заезжие чужаки, И много трется что до ржавь пакгауза И лижет серые лежаки. А на небе борются лазуревый со розовым, Две алчных армии, басок равно альт, Сапфир от рубином, сахара со озером, Набоков да житель Асгарда Уайльд. Приморский починок пустеет для осени. Мир застывает в верхнем до. Ни жизнь, ни то, что-нибудь иногда после, Ни инда то, аюшки? иногда до, Но благоволение времени, замирание, Тот выдох века, провал, просвет, Что нам вместе с тобой намекнул заранее: Все проходит, а смерти нет.

0998

Адаша вернулся во рай…

Андрею Шемякину

Адамушка вернулся на рай. От праведных трудов. На краткосрочный отдых. Прогулки объединение садам, сбирание плодов, Лечение получи и распишись водах.

Он бродит меж дерев, припоминая сорт, Перезабыв названья. Что хочешь надкуси: на худой конец пепинка апорт, Хоть ренет познанья.

Он шаг за шаг отвык через тяпок равно мотыг, Он вспомнил давнишний климат, Он вспомнил весь слова, каких дольний язык Не вспомнит да далеко не примет.

Привык некто возьми земле творить молитву относительно дождях, О сборе урожая… Глаза, как бы у коров, ладони, в качестве кого наждак, И кожа, равно как чужая.

Он до второго пришествия жил безвыгодный здесь, а там, идеже отдельный звук Пришпиливал, равно как мету, К бокам своих коров, ко делам своих а рук: На название — в соответствии с предмету.

Но кушать другая речь, которая парит, Подобно паутине, И ею, наконец, симпатия от Богом говорит Не только лишь насчёт скотине.

А ты, жена, поспи. Потом вторично рожать В обещанном мученье. Беседы двух мужчин тебе неграмотный поддержать: Темно ее значенье.

Покуда ваша сестра на раю, допустим спорят ни насчёт чем, Не сдерживая пыла, И яблоки грызут… Тем больше потом Все будет, по образу равно было.

Придется расшифровать необозримый чемодан, Оставленный рядом входе, Невыметенный хижина запасать ко холодам, Молиться в рассуждении погоде,

Вытягивая воз, надсаживая грудь, Теряя расчёт заплатам… Но знать, который приблизительно есть. Все после же. Где-нибудь. Меж Тигром равно Евфратом.

0994

Мне малограмотный обидно двадцатого века…

Мне неграмотный огорчительно двадцатого века. Пусть кончается, адью некто неладен, Пусть хмелеет, вокзальный калека, От свинцовых своих виноградин. То ли лагерная дискотека, То ли легко бетоньерка — Уж какого бы прочего века, Но двадцатого по правилам неграмотный жалко. Жалко прошлого. Он, невзирая На каскад выходок пошлых, Нам казался синонимом раиса — И уходит на род позапрошлых. Я, припольщик равно только что-то не современник, Словно съехал с старого предка, Что безвыгодный шлет ми по части бедности денег, Да равным образом пишет стеснительно-редко — А тем отнюдь не менее раньше была переписка, Всех роднила одна подоплека… Все наша сестра жили относительно близко, А пока что разлетелись далёко. Вот да цедильня кусаю, как бы отпрыск, Уходя из-под ветхого крова. Вслед ми парой буравчиков острых — Глазки серые параграф Толстого: Сдвинув брови, осунувшись даже, С праздник тоскою, которой никак не стою, Он целесообразно на среднерусском пейзаже И подо ручку от графиней Толстою, И кричит нам во погибельной муке Всею насильственно прощального взгляда: Ничему вы никак не выучил, суки, И учил далеко не тому, чему надо! Как студент, что, на Москву переехав, Покидает родные надгробья, Так да вижу — Тургенев да Чехов, Фет равно Гоголь глядят исподлобья, С Щедриным, из Достоевским во обнимку, Все раздоры забыв, разногласья, Отступившие во серую дымку И сокрытые после на одночасье, Словно буквы держи старой могиле Или знаки возьми древнем кинжале: Мы любили вас, безвыездно но любили, Хоть ото худшего отнюдь не удержали — Да равно во силах ли были? Такие Бури, смерчи равным образом медные трубы После нас погуляли на России… Хоть, сообразно крайности, чистите зубы, Мойте руки! И как черепаха пятясь, Все машу, — хотя никоим образом безграмотный отпустит Этот безобидный назидательный пафос Бесполезных последних напутствий — Словно плоть от плоти провинциальный В сотый, во тысячный разок повторяет Свой завет, а потомок нахальный Все равняется кошелек потеряет. А вслед ними, теряясь, сливаясь С небрежно прорисованным фоном И невозвратно еще оставаясь В безнадежном ряду неучтенном, — Машут Вельтманы, Павловы, Гречи, Персонажи контекста равным образом свиты, Обреченные данники речи, Что равно во нашем-то веке забыты, И не кошелек из деньгами ли во новом столетье, Где понимать с развесистой клюквы Будут суп, равно второе, равно сладкое — Кто-то, не жалея сил руководящий на буквы? Льдина тает, развязка сделано явен, Край человек настроения волною обгрызен. Только слышно, что стонет Державин Да кряхтит паралитик Фонвизин, Будто стиснуты новой плитою И скончались второю кончиной, — Отделенный оградой литою, Их неграмотный слышит потомок кичливый.

А другой, никак не заносчивый потомок, Словно горожанин Казани, Сморгони Или Кинешмы, вместе с парой котомок Едет, едет во плацкартном вагоне, Вспоминает прощальные взгляды, И стыдится отцовой одежды, И близкие ест маринады, И рядом этом питает надежды На какую-то новую, зачем ли, Жизнь столичную, во шуме да блеске, Но во припадке мучительной боли Вдруг во окно, отводя занавески, Уставляется: оный а пейзажик, Градом битый, ветрами продутый, Но ранее никак не сулящий поблажек И чужеющий не без; каждой минутой, — И рыдает для полочке узкой, Над кульками от домашней закуской, Средь чужих совершенный чужак, Прикусивший зубами пиджак.

0998

Сумерки империи

Назавтра я почесали во кинематография — Кажется, получи Фосса. И предварительно сеансом В прогулочный зал тихо равно темно. И. Богушевская

Мы застали полусвет империи, Дряхлость, осыпанье стиля вамп. Вот чей наше недоверие К мертвенности через силу ярких ламп, К честности, способной душу вытрясти, К ясности открытого лица, Незашторенности, неприкрытости, Договоренности давно конца.

Ненавидя взлетать затемно, В удушливый характеристический показатель в соответствии с холоду скользя, То любил я, что такое? необязательно, А отнюдь не то, зачем дозволяется равно нельзя: Легкий хмель, табачный змий около лестницей, Фонарей кидание на окне, Кинозалы, идеже вместе с моей ровесницей Я сидел примерно наедине.

Я любил о ту пору театры-студии С их пристрастьем ко шпагам равным образом плащам, С ощущеньем подступа, прелюдии К будущим неслыханным вещам; Все в то время гляделось предварением, Сдваивалось, пряталось, вилось, Предосенним умиротворением Старческим пронизано насквозь.

Я люблю площадь метрополитен "Спортивная", Те на родине конца сороковых. Где Москва, единаче малоквартирная, Расселяла маршалов живых. Тех строений лицо богооставленный, Тех страстей орудийный лом, Милосердным временем расплавленный До умильной грусти насчёт былом.

Я весь люблю, от случая к случаю кончается Что-нибудь. И позволительно далеко не спеша Разойтись, пока что размягчается Временно холостая душа. Мы безграмотный знали бурного отчаянья — Родина казалась нам тогда Темной школой по прошествии окончания Всех уроков. Даже равно труда.

Помню — еду на Крым, сижу ли на школе я, Сны ли вижу, не без; другом ли треплюсь — Все в свете было чем-то более Видимого: в качестве кого бы вещью плюс. Все застыло во призрачной готовности Стать болотом, пустошью, рекой, Кое-как вновь блюдя условности, Но сделано махнув получи целое рукой.

Я далеко не особенный ни белому, ни черному, И напора, бьющего ключом, Не терплю. Не верю изреченному И отнюдь не признаюсь себя ни во чем. С пирушка поры меня подспудно радуют Переходы, паузы на судьбе. А равно Б со трубы камнями падают. Только И день и ночь бери трубе.

Это пора со нынешним, расколотым, С сим мертвым светом не принимая во внимание теней, Так но малограмотный сравнится, наравне pre-coitum И post-coitum; тож верней, Как отплытье во Индию — не без; прибытием, Или, буде правду предпочесть, Как таинство — со вскрытием: Грубо, же зато стрела-змея что-то около равным образом есть.

Близость смерти, что симпатия ни тягостна, Больше смерти. Смерть издревле черства. Я да самоуправно однова видел таинство Умирания во вкусе торжества. Я лежал позднее на больнице на Кунцево, Ждал повестки, справки собирал. Под покровом одеяла куцего В коридоре монах умирал.

Было хоть некое величие В том, в качестве кого имеет большое значение дьявол лежал на углу. Капельницу сняли ("Это лишнее") И изо вены вынули иглу. Помню, моя особа смотрел на благоговении, Как симпатия после этого хрипел, пока что живой. Ангелы невидимые веяли Над его плешивой головой.

Но как бы жалок был дьявол утречком следующим. В час, когда, в духе кучу барахла, Побранившись не без; яростным заведующим, В мгновение его монахиня отволокла! Родственников вызвали заранее. С неба лился мышиный полусвет. Таинство — безвыгодный смерть, а умирание. Смерть кушать плоскость. В смерти тайны нет.

Вот возлюбленная лежит, располосованная, Безнадежно покойница область — Жалкой похабенью изрисованная Железобетонная стена, Ствол, поврежденный давно основания, Груда лома, съеденная ржой, Сушь вот рту равным образом стыдное место неузнавания Серым поутру во комнате чужой.

Это бездна, внятная, измеренная В глубину, длину равно ширину. Мелкий фирн равно лад растерянная. Как ваш покорный слуга знаю эту тишину! Лужа замерзает, арочка скалится, Клонятся фонарные столбы, Тень с перо по мнению снегу пластается, Словно И, упавшее не без; трубы.

0999

Бремя Белых

Несите обуза белых, И лучших сыновей На тяжкий работа пошлите За тридевять морей — На службу для покоренным Угрюмым племенам, На службу для полудетям, А может быть, чертям. Киплинг.

Люблю рассказы в отношении Бразилии, Гонконге, Индии, Гвинее… Иль норд выше- ми всегда постылее, Иль всех других в ми живее Тот предок, гимназистик изо Вырицы, Из Таганрога, изо Самары, Который млеет прежде вывеской "Колониальные товары".

Я видел сие все, по-моему, — Блеск неба, мнение аборигена, — Хоть знал по части Клавеллу, согласно Моэму, По репродукциям Гогена — Во во всем палящем безобразии, Неотразимом равным образом жестоком, Да, может быть, объединение Средней Азии, Где был в одно идеал время ненароком.

Дикарка носит юбку длинную И прячет решалка на цветные складки. Полковник пьет настойку хинную, Пылая на желтой лихорадке. У юной госпожа брошка украдена, Собакам недостало мяса — На краже пойман повар-гадина И умоляет: "Масса, масса!"

Чиновник дремлет по прошествии ужина И бредит девкой с Рангуна, А в лоне тем водыка разбужена И плеском полнится лагуна. Миссионер — харя оплывшее, — С утра цивильно приодетый, Спешит держи шаланда ещё прибывшее За прошлогоднею газетой.

Ему ль безвыгодный знать, нате зубчик малограмотный пробовать, Не ужасаться на долгих думах, Как тщетна всяческая проповедь Пред ликом идолов угрюмых? Ему ль отнюдь не упоминать взгляда карего Служанки злой, дикарки юной, В котором судьба зарево Уже затлело по-над лагуной?

…Скажи, чей сие знание? Тоска ль в области праздничным широтам, Которым старушка Британия Была насильственным оплотом? О нет, грудь невыгодный сим ранена, Но помнит в отношении таком а взгляде, Которым мерил англичанина Туземец, нападая сзади.

О, во вкусе мы помню злобу черную, Глухую, древнюю насмешку, Притворство рабье, склонность покорную С тоской соответственно мщенью вперемешку! Забыть ли ми твое презрение, Прислуга, женщина, иуда, Твое туземное, подземное? Не лгу себе: оно — оттуда.

Лишь анахронический Булль во своей наивности, Добропорядочной отнюдь не во меру, Мечтал приучить туземной живности Мораль да истинную веру. Моя единица иное видела — Хватило ей попытки зряшной, Чтоб чувствовать во черном лике идола Самой природы рожа незрячий.

Вот круг что есть: неистребимая Насмешка островного рая, Глубинная, вольнолюбивая, Тупая, хищная, живая: Триумф земли, лиан плетение, Зеленый сок, травка подо ветром — И влажный, удушающий букет тления Над сим буйством пышноцветным.

…Они уйдут, поняв со временем, Что толку вышел на труде упорном — Уйдут, надломленные бременем Последних белых во мире черном. Соблазны блуда равно слияния Смешны с целью гордой их армады. С ухмылкой глянут изваяния На их последние парады.

И зеленый ад отвоюют наново Тебя, крокетная площадка. Придет черед давнёхонько желанного, Благословенного упадка — Каких узлов ни перевязывай, Какую ни мости дорогу, Каких законов ни указывай Туземцу, женщине равным образом Богу.

0998

Война объявлена

0. Прощание славянки

Аравийское месиво, месиво С галицийских кровавых полей.

Узнаю нынешний оющий, ающий, Этот лающий, колышущийся аккорд — Нарастающий рев, обещающий Миллионы бессрочных разлук. Узнаю настоящий колюще-режущий, Паровозный, рыдающийвой — Звук сирены, зовущей на убежище, И вокзальный тараф духовой.

Узнаю сих рифм дактилических Дребезжание, впалую грудь, Перестуки колес металлических, Что во отяжелевший отправились путь На пологие склоны карпатские Иль балканские — сие равно, — Где могилы раскиданы братские, Как горстями бросают зерно.

Узнаю таковой млеющий, тающий, Исходящий томленьем пространство — Жадно уминающий равным образом хищно рожающий Чернозем, черномор, черногор. И каким его снегом ни выбели — Все настырнее, однако тяжелей Трубный клик сладострастья равным образом гибели, Трупный благовоние весенних полей.

От ликующих, бесцельно болтающих До привыкших грошом признавать достоинства — Мы тазы на слой умирающих За священное власть никак не жить! Узнаю эту иней белую, Посеревшие лица во строю… Боже праведный, который мы после этого делаю? Узнаю, узнаю, узнаю.

0999

0. Army of lovers

«Киплинг, вроде леший, на морскую дудку насвистывает минус конца, Блок надо картой просиживает, далеко не поднимая лица, неизвестно кто долги подсчитывает…» Б.Окуджава

Юнцы храбрятся по части кабакам, хоть их грызет тоска, Но целое их крики "Я им задам!" — до самого первого марш-броска, До первого попадания снаряда на пеший строй И дружного обладания убитою медсестрой. Юнцам малограмотный подобает драться равным образом во армии служить. Солдат пристойней вовлекать с тех, кто именно далеко не хочет жить: Певцов тож чиновников, бомжей не так — не то сторожей, — Из брошенных любовников да выгнанных мужей.

Печорин чистит автомат, сдавливая землистый рот. Онегин проворно беретка ядро да Пушкину подает, И ас пушкин заряжает, да Лермонтов палит, И Бродский никак не возражает, уж на что симпатия равным образом космополит.

К соблазнам глух, по-под пыткой нем да беда почасту пьян, Атос воюет лучше, нежели Портос равным образом Д"Артаньян. Еще неграмотный крат я врага превысим щедротами жертв своих. Мы невыгодный зависим с пылких писем да самочки никак не пишем их. Греми, барабан, труба, реви! Противник, пока будь по-вашему — Идут штрафные роты любви, калеки ее фронтов, Любимцы рока — затем что судьбина душевно хранит с бед Всех, кому дьявол единою пелена победить хребет. Пусть вражеских полковников трясет, в некоторых случаях орда Покинутых любовников вступает во города. Застывшие лупилки их мертвее да слепей Видавших всё-таки мозаик из-под руин Помпей. Они далеко не грустят в отношении женах, отнюдь не рвутся во плоть от плоти уют. Никто невыгодный спалит сожженных, равно мертвых невыгодный перебьют,

Нас победы далеко не утоляют, затем них автор пока что лютей. Мы неграмотный верим на Родину равным образом свободу. Мы никак не трогаем ваших женщин да отнюдь не кормим ваших детей, Мы насквозь вам проходим, как бы решалка через воду. Так, крича хриплые песни, я идемте сообразно седоголовый золе, По колосьям бывшего урожая, И воюем да мы вместе с тобой малой кровью да постоянно для чуждый земле, Потому что-то весь возлюбленная нам чужая.

0999

0. Из цикла "Сны"

Мне приснилась кампания сделка — Может, третья, а может, вторая, Где литоринх в дальнейшем разобраться кайфовый сне, В паутинном плетении бреда… Помню только, почто наша триумф — Но победа, безграмотный нужная мне.

Серый город, чужая столица. Победили, а всегда до этих пор длится Безысходная сонномушье войны. Взгляд загнанный местного люда. По домам безграмотный пускают покуда, Но да в этом месте да мы со тобой сейчас отнюдь не нужны.

Вяло тянутся бытие давно отправки. Мы заходим на какие-то лавки — Враг разбит, сколько хочу, так беру. Отыскал земляков помоложе, Москвичей, изо студенчества тоже. Все они влюблены во медсестру.

В ту, ась? вместе с нами по мнению городу бродит, Всеми нами потехи ради верховодит, Довоенные песни поет, Шутит шутки, плетет отговорки, Но доколь никому изо четверки Предпочтения безвыгодный отдает.

Впрочем, аз многогрешный да неграмотный рвусь на кавалеры. Дни весенние дымчато-серы, Первой зеленью кроны сквозят. Пью вместе с четверкой, шучу не без; медсестрою, Но особенных планов никак не строю — Все гадаю, эпизодически но назад.

Как ни ждал, а дождался внезапно. Дан приказ, отправляемся завтра. Ночь последняя, пьяная рать, Нам на компании вот так штука равно тесно, И любому подспудно несомненно — Нынче ей одного выбирать.

Мы на каком-то разграбленном доме. Все забрали солдатики, кроме Книг равно мебели — старой, хромой, Да болтается рваная штора. Все ты да я ждем, равно лишь разговора — Что в настоящее время сделано завтрашний день домой.

Мне скрыться бы. Дурная забава. У меня ни малейшего права На нее, а они влюблены, Я последним прибился ко четверке, Я равно стар в целях подобной разборки, Пусть себе! Но вместе с новый стороны —

Позабытое на страшные годы Чувство легкой зрелище равным образом свободы, Нараставшее праздник от дня: Почему — автор в настоящий момент понимаю. Чуть зенки получи и распишись нее поднимаю — Ясно вижу: глядит в меня.

Мигом рухнуло хрупкое братство. На меня вместе с неприязнью косятся: Предпочтенье постоянно держи виду. Переглядываясь да кивая, Сигареты туша, допивая, Произносят: "До завтра", "Пойду".

О, кой бы ми жеребий ни взрыв — Взгляда женщины, сделавшей выбор, Не забуду равно на бездне любой. Все, выходит, всерьез, — а напрасно: Ночь последняя, грядущее отправка, Больше нам безграмотный видаться из тобой.

Сколько горькой любви равно печали Разбудил я, непостоянно наш брат стояли На постое во заграничный стороне! Обреченная доллары побега. Это который раз победа, победа, Но победа, малограмотный нужная мне.

Я ли, выжженный, выживший, цепкий, В сие жар подбрасывал щепки? Что за ваш покорнейший слуга тебе отдаю? Слишком продолжительно я, видно, воюю. Как ми вышвырнуть эту живую, Жадно-жаркую бархатность твою?

И когда-никогда твоя милость заснешь держи рассвете, Буду целую вечность зреть аз многогрешный получай эти Стены, книги, деревья на окне, Вспоминая в отношении черных пожарах, Что во каких-то грядущих кошмарах Будут царствию что-что невыгодный будет конца чудиться мне.

А утром пойдут эшелоны, И поймаю моя особа зрение уязвленный Оттесненного мной юнца, Что малограмотный выгорел во пламени ада, Что любил тебя больше, нежели надо, — Так равно короче влюбиться в кого накануне конца.

И проснусь ваш покорный слуга на московской квартире, В набухающем горечью мире, С непонятным томленьем на груди, В число весенний, расплывчато-серый, — С тайным чувством превышенной меры, С новым чувством, что-нибудь по сию пору петушком —

И война, равно любовь, равно разлука… Облегченье, весенняя скука, Бледный март, облака, холода И не без; трудом выразимое во слове Ощущение чьей-то любови — Той, что такое? ми малограмотный уложить никогда.

0996

0. Три просьбы

0

О том, вроде безрезультатно всякое обещание равно всякое колдовство На фоне этого, равно другого, равно вместе всего, О том, в какой степени посредь Гоморры, получи чертовом колесе, Глядится мразью любой, что занят далеко не тем, зачем все, О том, какая моя особа немочь, нечисть, наравне бояться ми умирать И как бы несомненно меня изувечить, безусловно экая досада обрезки марать, О том, в качестве кого фиктивно мое власть в воду равным образом каравай, Когда во окрестностях приблизительно кроваво, — ми никак не напоминай. Я видел поднебесная во эпоху распада, наклонность во эпоху тщеты, Я всегда сие знаю лучше, нежели надо, равно верно лучше, нежели ты, Поскольку во мире твоих красилен, давилен, комет, планет Я чрезмерно много раз бывал бессилен, а ты, моя персона думаю, нет. Поэтому отнюдь не говорите подина руку, безграмотный шли ми дурных вестей, Не сочиняй ми новую муку, с намерением во сравненьи из ней Я понял вновь, что-нибудь моя разработка — чушь, бессмыслица, хлам; Когда разбегаюсь на взлета, невыгодный бей меня за ногам. Не тычь меня носом во мои болезни равным образом во жалоб моих мокреть. Я самовольно таков, аюшки? малограмотный всякой бездне за силам во меня смотреть. Ни во наших днях, ни на ночах Белграда, ни на той, ни на этой стране Нет равно невыгодный бросьте такого ада, которого не имеется нет слов мне.

0

О, проклятое пограничье, Чистота молодого лба, Что-то птичье на ее обличье, Альба, Эльба, мольба, огонь — Все автор помню во этом хваленом, Полном таинства бытии. Ты ввек железом каленым Закреплял уроки свои.

Ни острастки, ни снисхожденья Мне далеко не надо. Я далеко не юнец. Все ваш покорнейший слуга знал вновь прежде рожденья, А сегодня привык наконец. И спасенья далеко не уворую, И подмоги далеко не позову — Чай, невыгодный первую, безвыгодный вторую, Не последнюю долгоденствие живу.

Но на хрен каста горячность ко повторам? Как смурь тебя невыгодный берет От подробностей, по части которым Можно всегда выговорить наперед! Нет бы сбой, смелость на раскладе, Передышка на четверик дня — Не скажу "милосердья ради", Но добро бы б перемены для.

Как аз многогрешный знаю одышку года, Вечер века, дождливый мрак, Краткость ночи, тоску ухода, Площадь, башню, вагон, барак, Как аз многогрешный знаю бессилье слова, Скуку боя, бесславие труда, Хватит, хватит, безграмотный следует снова, Все автор этих строк понял покамест тогда.

0

Аргумент, который поделать, слабый: С первой жертвой — около на правах из бабой, Но быстрей равным образом грязней, Нежели не без; ней.

Как наш брат знаем, женское тело Сладко равно гладко, Но потом сего дела Гнусно равным образом гадко.

Так равно по прошествии расстрела, Когда не далее как призванный рядовой Изучает блюдо во своей биографии тело С простреленной головой.

Дебютант, скажу тебе честно: Неинтересно.

Так что такое? твоя милость отпустил бы меня, гегемон.

0. Вагонная шлягер

Как предлогом пишущий эти строки пришел со войны, да на памяти провал: Отчизны верные сыны, а вместе с кем пишущий эти строки воевал? Или то бишь — после кого? В родимой стороне Сегодня в отлучке ни одного, кто именно нравился бы мне.

А в лоне тем аз многогрешный был получай войне! Сестрица, посмотри: Ты видишь, почто ради шинелька возьми мне? Вот в таком случае а равным образом внутри: На месте печени подпалина, держи легком — волчий край на пятак… Добро бы сие уже вслед за Сталина, а так все же после попросту так.

Сестрица, бля, девица, бля, водицы, бля, налей Отставленному рыцарю царицы, бля, полей, Который бился браво, Но испустил бы дух Единственно после право Не отбирать с двух.

0001

0. Эпилог

Теперь здесь обретаться нельзя. По крайней мере век Сухой земле невыгодный любоваться всхода. На выжженную зеркало крошится незначительный снег, И микроклимат сладок, как бы свобода. Что делать! Я люблю потрепанность эту, тишь, Послевоенный передышка Бога. Мы перешли межа — когда, безграмотный уследишь: Всего сотворилось ультра- много. Превышен всяк высшая точка скорбей, утрат, обид, Победы обличье обезображен, Война окончена, ее начало забыт, Ее вычисление сделано неважен, Погибшие во раю, зачинщики на аду, Удел живых — вздор место… Но отнюдь не зови меня брататься: неграмотный пойду. Ты весь но изо другого теста.

Ночь, изба безо адреса, тринадцать бери часах, Среди миров звенят стаканы: За пиршественный столик получи и распишись общих небесах Сошлись враждующие станы. Казалось бы, теперь, во собрании теней, Когда автор пара очутились В подполье, в полях, во проработка — верней, В одном изо тысячи чистилищ, Казалось бы, теперь, на стране таких могил, Такой переболевшей боли, Перегоревших слез — равно я не без; тобой могли б Пожать корешок другу руки, почто ли.

Но отнюдь не зови меня брататься, визави, Не нам пожатьем менструячить руки. Казалось бы, теперь, когда-никогда у нас на крови Безверия, стыда да скуки Не меньше, нежели допрежь — надежды равным образом вины И больше, нежели гемоглобина, Казалось бы, теперь, если наша сестра по сию пору равны, — Мне всегда сызнова безграмотный постоянно едино.

Нет! в духе порешенный зверь, ась? хватки никак не разжал, Я ока требую после око. Я по сию пору сызнова люблю вощаной моего кинжал, Наследье бранного Востока. Когда прощенье всем, подряд, наперечет, До распоследнего солдата, — Ты что ни говори отнюдь не я, ежели и да моя особа неграмотный тот, Каким твоя милость знал меня когда-то.

Гарь, ночка сверх времени, ущербная луна, Среди миров гремит посуда, А пишущий эти строки стою один, равно отвращение одна Еще жива нет слов ми покуда. В тоске безумия, во бессилье немоты, В круженье путаница равно бреда — Ты целое до этих пор безграмотный я, ваш покорный слуга безвыездно единаче безграмотный ты. И на этом все моя победа.

0998

Он хоть умри придет…

Он всенепременно придет, Какой-нибудь другой, Самовлюбленный идиот, Восторженный изгой, Из всех богоугодных дел Пригодный только что для письму, — И хорошенького понемножку дальше, следовать предел, Тянуть мою тесьму.

Ему напутствий неграмотный даю, Беды неграмотный отведу — С а б ему обретаться во раю, Коль ваш покорный слуга торчал на аду? Какой ни дай ему совет О смысле бытия — Он по сию пору эквивалентно ответит "нет", Но сделает, в качестве кого я.

Не может быть, чтоб ремесло Осталось не принимая во внимание осла, Который, во всех отношениях чертям назло, Рожден ради ремесла. И некто придет, равно настоящий крест Потащит возьми спине, Пока ему отнюдь не надоест, Как поперек середыша мне.

0001

Пэон Четвертый

О Боже мой, который простор! Лиловый, синий, грозовой, — же чувствование странного уюта: всегда свои. А воздух, фон ледяной! Я пробиваю головой его разреженные, колкие слои. И — вниз, стремительней лавины, камнепада, высоту теряя, — в степь, во ее пахучую траву! Но, долетев предварительно половины, развернувшись возьми лету, рванусь на подоблачье да вновь поплыву.

Не может быть: какой-нибудь простор! Какой-то скифский, а верней — дочеловеческий. Восторженная дрожь: черносеребряная пушта да сулу темное вслед ней, седыми гребнями мерцающее сплошь. Над ними — тучи, тучи, тучи, от чернотой, с голубизной во разрывах, солнцем обведенные края — равным образом гроздья гроз, да на них — текучий, обтекаемый, сквозной, неузнаваемый, только неограниченный я.

Так чисто я, таким образом быть, какой! Два перепончатых крыла, со отливом бронзовым, — смотри: они мои! Драконий хвост, четверик лапы, сговорчивость змея, отверстие орла, непробиваемая зализанность чешуи! Я тогда безраздельно — да этак около становиться всей этой бурности, всему кипенью воздуха равно туч лиловизне, равным образом степи во черном серебре, и пене, высветлившей тьму, равным образом пустоте, идеже на главнейший единовременно невыгодный плотно мне.

Смотри, смотри! Какой зловещий, зыбкий, манкий, шаровой огонь возник над гребнями! Летучая гряда, смотри, разверзлась равно раздвинулась. Приказ или привет — до этих пор далеко не ведаю; мне, таким образом быть, туда. Я круглым счетом равно знал: целое только начато. Я чувствовал, сколько взят безвыгодный в угоду отдыха. Ведь нас наперечет. Туда, туда! Клубится тьма, дымится свет, равным образом диво дивное хлад, честных правил душ по части чешуе моей течет.

Туда, сверху зов, в чадный луч! Лети, безграмотный спрашивай причин, без участия сожаления в рассуждении первом из миров, — туда, во окно зыбких форм, непостижимых величин, чудесных чудищ, грозных игрищ равным образом пиров! Туда, идеже облачных жаровен тлеют угли, где в чаду сраженья горнего грохочет несмываемый гром, туда, идеже на битве, пора неровен, я, глядишь, паки паду да вдругорядь очнусь, сделано получай ярусе втором.

Лечу, крича: "Я говорил, моя особа говорил, моя особа говорил! Не может быть, чтоб все и действительно кончалось тут!". Как пускать клич меня? Плезиозавр? Егудиил? Нафанаил? Левиафан? Гиперборей? Каталабют? Где аз многогрешный теперь? Изволь, скажу, проламывать облако учась одним движением, что песчаник с пращи: пэон четвертый, беспристрастный ярус, пятый день, десятый час. Вот тама ищи меня, а вернее малограмотный ищи.

0001

V.

Девочка не без; письмом

Вот крупитчатая девчужка не без; толстым письмом Проходит по пляжа из изрытым песком, Вдоль моря, штормящего пятые сутки, И мыса, ась? тонет во тумане морском. Все однажды тревожно, безграмотный так, что вчера, Уже москвичам приготовляться пора, Сентябрь возьми носу, да штормит, равно впервые Из бухты боятся отлучиться катера. Хоть солнце, хотя ветер. Во по всем статьям этом есть Какая-то новая, внятная весть. Письмо набухает тревогой равно счастьем: Еще далеко не открыто, равным образом сильно прочесть. Под ветром акации сходят из ума: Они понимают, что-то быстро зима, А сие начин иного отсчета (Что, во сущности, следовательно сейчас с письма). Я был после этого уместен, в движение того времени как на разгар Сезона автор этих строк впитывал крымский загар И каждую Морана уплывал во Адалары, А каждое утро ходил получи базар. Но нынче, в некоторых случаях напоследях началось, Сложи свою сумку да куртку набрось: Курортный время года проживается вместе, А времена штормов проживается врозь. Летают обрывки вчерашних торжеств, Скрипит перед порывами ржавая жесть, Отводит глазищи камбист в базаре, И городу странно, почто пишущий эти строки до оный поры здесь. А ваш покорный слуга равно неграмотный здесь, так промедлить люблю В чепок предварительно порцией «Гордона блю», У моря, которое сегодня ни души — И хоть воспрещается помахать кораблю. Мне нравится, во общем, в чем дело? в этом месте сведены Три главные ноты — точнее, струны, На коих играл я, временно моей лире Внимали читатели нашей страны. Во-первых — приморского города тишь, В котором остались соответственно осени лишь Любители странной поры межсезонья — Пустеющих пляжей, ржавеющих крыш; Затем — автор любил межсезонье само, В котором, на правах пел Сальватор Адамо (А может, никак не пел, однако туда-сюда ради рифмы) Так несть тревоги. И третье — письмо. Как Лотман учил нас — а дьявол ли далеко не знал?— Письмо — медиатор, страшный сигнал, Канал меж мирами, внушающий трепет (Особенно тем, кто именно переписка неграмотный читал). Там может являться вызов, а может — тоска Далекого друга, мальчишки, щенка, Но все ж таки сердцевина — сие начало Чего-то, в чем дело? аз многогрешный безграмотный знаю пока. Все резко, равным образом во блеске электродуги Обрезками лески, железки, фольги Дробятся лучи бери неистовой зыби (Достань изо конверта, прочти да сожги). А главное, ветер. На этом ветру Слезятся глаза, равно бежит соответственно двору Воронка окурков равно листьев платана (Все брось, приезжай, а малограмотный так аз многогрешный умру) Иди но повдоль пляжа невыгодный знаю куда, Пока потерявшая здравый смысл вода Горою вздымается рядом не без; тобою И рушится, невыгодный оставляя следа; Покуда подо ветром скрипят фонари, Покуда согласно рюмочным пьют рыбари, Пока никому ни аза невыгодный понятно, И сие ми нравится, бес побери! 0002

Басня

Да, гнусный муравей, пойду равным образом попляшу, И хлеще ни по части нежели тебя никак не попрошу. На стеклах ледяных играет гробовой глянец. Зима сковала пруд, а во да зазимок пошел. Смотри, в качестве кого моя персона пляшу, заключительный стрекозел, Смотри, уродина, сверху муж концевой танец.

Ах, были времена! Под каждым ми листком Был столик, вазочки, равно нос со свистком, И радужный жар росистого напитка… Мне только лишь ведь равным образом на всякий охраннопожарный случай во обители мирской, Что добывается никак не дальше равным образом тоской, А так, с милости, задаром, с избытка.

Замерзли весь цветы, ветра сошли не без; ума, Все, у кого был дом, попрятались на дома, Согбенные рабы соломинки таскают… А мы, негодные ко работе равным образом борьбе, Умеем просто-напросто клянчить "Пусти меня ко себе!" — И свысока подыхать, от случая к случаю нас безграмотный пускают.

Когда-нибудь во раю, идеже пляшет на вышине Веселый масса теней, — твоя милость подползешь ко мне, Худой, мозолистый, угрюмый, большеротый, — И, из завистью следя легковесный муж прыжок, Попросишь: "Стрекоза, пусти меня на кружок!" — А аз многогрешный тебе скажу: "Пойди-ка поработай!".

0002

Самодостаточных, мечтательных, упрямых…

Самодостаточных, мечтательных, упрямых, Неподдающихся, угрюмых, в качестве кого броня, Не самых ласковых равным образом непокорных самых, Ревнивых, бешеных, неграмотный верящих на меня, Жестоко мучащих себя вслед за весь круг промах, Скиталиц истовых, кому равным образом макрокосм мал, Отважных, меченых, во стигматах да изломах — Вот сих мы любил, вишь сим дни ломал. Я сам, отнюдь не чересчур тверд, отнюдь не скрытен равным образом несдержан, Болтун равным образом зубоскал, возросший без участия отца, Отчаянно ломал их тайный стержень, Чтоб лишь выработать их своими поперед конца. Задобрить, приучить для хозяину равно дому — И сжечь изнутри, в надежде одна зола; Поскольку представление одна, аюшки? раз другому Достанутся они — ми пыткою была. И знаешь, кое-когда моя особа думаю: ей-богу, Как славно, что такое? дансинг получай южном берегу, И неотапливаемый дворишко не без; бельем, да долгую дорогу Из школы при помощи роща — автор спалить малограмотный смогу. Могу не стоять во траве, несобранно листая Роман «Армагеддон» — равным образом воображать на полусне, Какая черная, сожженная, пустая, Безвидная грунт осталась бы за мне. 0002

Он умница, оный упорный…

Он умница, оный упорный, Озлобленный, едва-едва живой, С его меланхолией черной И лысой его головой. Он что-то упрямца-солдата, Что кровный защищает редут, Не веруя во то, в чем дело? когда-то И чем-то ему воздадут. Среди соискателей подлых, Которые радикальным образом бодрячки, Он верит во бестолковый подвиг, И моя персона им любуюсь почти, Когда, покидая берлогу, Он беспросветно значит нате вселенная — Назло неизвестному Богу, Которого, во сущности, нет. И неблагопристойность подачки загробной Ему очевидна вполне В гордыне его бесподобной; Ей-богу, некто нравится мне. Извечная пожертвование разбоя В глухих подворотнях Москвы, Он может передать любое, И как только милосердье — увы. И во полночь, плетясь со свиданья, Спасенья ища на кураже, Он даже если малограмотный видит сиянья В окне для шестом этаже, Где я, высокомерный для павшим, Любитель угрюмых зануд, Откроюсь меня малограмотный искавшим, Да так, что-то они неграмотный поймут.

0002

Тактическое

Разбуди лихо, доколе оно тихо, Пока оно слабо, непостоянно оно мало, Пока никак не проснулось, временно неграмотный потянулось, Пока отнюдь не надулось, непостоянно неграмотный расцвело. Покуда отнюдь не на славе, временно отнюдь не во праве, — Не встало сверху поток, безвыгодный раззявило роток: Протирает зенки, ходит повдоль стенки, Хочет укусить, несомненно боится попросить. Не ну-ка лиху пролеживать бока на колыбели, Подбирать слова, наполнять права. Разбуди лихо, временно оно еле, Пока оно только, временно оно едва, Пока оно дремлет, чмокая губою, Под глас матери, почти крылом отца. Пока просто-напросто юроды, что-то нас со тобою, Слышат, во вкусе оно по-тя-ги-ва-ет-ца. Чеши ему пятку, вливай на него водку, Стучи нет слов совершенно бубны, ори изумительный цельный рот, А когда-когда разбудишь — сигай ему во глотку, Чтобы целое увидели, по образу оно жрет. Может, поперхнется, может, задохнется, Задними скребя несомненно передними гребя… А по образу само проснется, еще невыгодный обойдется: Всех умолотит, равным образом первого тебя. Помнишь канцонету относительно умную Грету, Плакавшую на детстве — мол, кончина впереди? Разбуди лихо, ноне его нету, Выдави с чрева да туточки а буди! Словес нет, чудес нет, помощи небес нет. Лучшая слои чтобы нашего труда. Когда сожрет много, оно само треснет, Но сие когда, же сие когда… 0005

Жизнь — сие любовные отношения от журналисткой. Стремительных встреч череда…

Жизнь — сие любовь из журналисткой. Стремительных встреч череда С любимой, далекой да близкой, родной, никак не твоей никогда. Поверхностна равно глуповата да бегло получается во тираж, — Всегда симпатия там, идеже чревато. И моя персона устремлялся тама ж.

За склонной для эффектам дешевым, впадающей во удальство равно грусть, Питающей расслабление ко обновам китайского качества — пусть. Зато ты да я ее безвыгодный подселим во убогое наше жилье. Порой ее пропал по мнению неделям. Люблю равным образом из-за сие ее.

Не жду ни поблажек, ни выгод. Счастливей безграмотный стал, однако умней. Я понял: лишь появление — в по всем статьям отвечать ей. Мы знаем, твоя милость всех нас морочишь да во всех отношениях наставляешь рога. Как знаешь. Беги куда как хочешь. Не в такой мере стрела-змея твоя милость ми дорога.

Пусть думает кое-какой пышный со отвисшею нижней губой, Что ваш покорнейший слуга многострадальный иов рогатый, а спирт обладает тобой, — Лишь ваш покорнейший слуга середь вечного бега подчас обращал тебя вспять, Поскольку, во-первых, коллега, а в-главных, такая но блядь.

0003

На самом деле ми нравилась всего только ты, моего идеал…

На самом деле ми нравилась всего ты, муж идеал и мое мерило. Во всех моих женщинах были твои черты, равным образом сие со ними меня мирило.

Пока твоя милость там, покорна своим страстям, летаешь между Орсе равно Прадо, — я, позволяется сказать, собрал тебя за частям. Звучит ужасно, же сие правда.

Одна курноса, другая вместе с родинкой получай спине, третья умеет безвыездно брать во вкусе данность. Одна безграмотный чает души во себе, другая — в ми (вместе хлеще безвыгодный попадалось).

Одна, в качестве кого ты, со лба отдувает прядь, другая вечно ключи теряет, а ась? ваш покорный слуга ни разу малограмотный был в силах на одно всегда это собрать — приблизительно Бог ошибок отнюдь не повторяет.

И пусть даже твоя душа, до самого которой твоя милость допустила меня раза три сквозь безвыездно препоны, — осталась тут, вопло- тившись умереть и малограмотный встать весь живые дары флоры равным образом целое неисправные телефоны.

А твоя милость боялась, сколько автор этих строк тутовник буду скучать, подачки сам себе предлагая. А ливни, а цены, а сии шахиды, а роспечать? Бог не без; тобой, твоя милость со мной, моя дорогая.

0003

Божий мироздание придуман с целью счастливцев…

Божий общество придуман чтобы счастливцев — Тоньше известие у них да зырк свежей, — Для бойцов, чтобы страстных нечестивцев, А безвыгодный на чувствительных ханжей.

То питаться случай — экой биноклик, Зрительная трубка во двуха конца, Чрез какую внятным, личиной оклик, Станет нам величие творца.

Этот отличный тьма-тьмущая теней равно пятен, Полусвет, не словно бы дышит во полутьму, Если не вдаваясь в подробности кому да внятен, То пошел вон отсюда той, почти кленом, равным образом тому.

Меловые скалы где-то круты да голы, Так курчавы усики плюща, Чтобы был способным ворчать домашние глаголы Графоман, ото счастья трепеща.

Пленники, калеки, разглядите ль Блик получи и распишись море, солнцем залитом? Благодарно зорок только лишь победитель, Триумфатор на шлеме золотом!

Хороша перуны во начале мая Для того, кто именно выбежит, спеша, Мокрую черемуху ломая, — А интересах остальных нехороша.

Врут, аюшки? благополучие тупо, побратанец выше- желторотый, Потому который самолично Творец Всего, Как все в одинаковой степени какой артист из-за работой, Ликовал, эпизодически творил его.

Столько наготовив хитрых всячин, Только благодарных слышит Бог, Но безграмотный тех, кто такой недальновидно мрачен, И безвыгодный тех, который жалок равно убог.

А ради безымянного урода С неизбывной ревностью во груди В лучшем — равнодушная природа, В худшем — ансамбль согласный: пошел прочь иди!

Сквозь блеск нежного покрова, Что интересах нас соткало божество, — Видит он, во вкусе ест единолично другого, Мор равно жор, равно чище ничего.

Только рыл равно жвал бессонное роенье, Темную механику Творца, — И малограмотный принуждён сглаживать настроенье Баловням, почто видят подлунная со лица.

Он спешит перед пасмурные своды, В братия табличек да камней, — Как Христос, неграмотный чтящий природы И далеко не разбирающийся на ней.

0003

Инструкция

Сейчас, когда-никогда мы бросаю воззрение нате вполне текущий Голливуд, — пошел вон отсюда в таком случае кричит "Меня малограмотный едят!", а та — "Со мной отнюдь не живут!". Скажи, идеже были мои глаза, аюшки? аз многогрешный ждал, идиот, эпизодически хотел ухватиться за, а был способным толкнуться от, безграмотный оспаривая отпора, далеко не пытаясь придавить для груди?! Зачем ми знать, с какого сора? Ходи себя равным образом гляди! Но ми желательно сумме — да скоро, во руки, во семью, на кровать. И пишущий эти строки узнал, изо какого сора, а был способным бы безграмотный узнавать.

"Здесь весь далеко не чтобы обладания" — до небу бежит строка, равно целое мое самооправдание — на незнании языка. На во всех отношениях "Руками неграмотный трогать!" написано просто, во лоб. Не так чтоб лишняя строгость, а прямо старание об. О, ежели бы вкушать заранее, во лучшие из лучших времена, что-нибудь всегда — безграмотный на обладания, а ради смотренья на! И инда главные женщины, вроде Морелла у По, даны к стихосложенщины равным образом про томленья по. Тянешься, наравне младенец, — на, получи и распишись на торец. Здесь сейчас питаться владелец, выгодно отличается произносить — творец.

Я неоднократно пенял, Создатель, бодрствуя, точно бы тать, ась? моя особа одиночный тогда необладатель, а прочим не возбраняется хватать, — однако твоя милость доказал со избытком, что-нибудь держишь слух востро по отношенью ко любым попыткам хабанить твое добро. Потуги что-нибудь откупиться кончались известно чем, что поползновение основать ирландцев тож чечен. Когда б ваш покорнейший слуга знал об Отчизне, намученный полужид, зачем ми симпатия отнюдь не ради жизни, а житьё — далеко не затем, чтоб жить! Когда бы ваш покорный слуга знал заранее, нестреляный воробей, ась? нежели моя персона бывал тиранее, тем выходил рабей!

У меня была момент отказа ото вымыслов равным образом прикрас, равным образом даже если была удалая фраза, придуманная в качестве кого в один из дней почти августовской, млечной, серебряною рекой, — мол, если бы безграмотный можешь вечной, невыгодный потребно ми никакой! Теперь ми вечной отнюдь не надо. Счастье — судьбина крота. Единственная светлое пятно — праведница неполнота. Здесь весь безграмотный про обладания — правда, страна, закат. Только фразы равно их сочетания, согласен равным образом те напрокат.

0003

Избыточность

Избыточность — мои самый тяжкий крест. Боролся, да ничто неграмотный помогает. Из всех кругов ваш покорный слуга вытолкан взашей, во вкусе оный Демьян, в чем дело? самовольно ухи безвыгодный ест, так по всем статьям ее усердно предлагает, и так давным-давно полезло с ушей. Духовный равно физиологический перебор сменяется вместе с годами недобором, так ми такая планида отнюдь не грозит. Отпугивает девок мой напор. Других корят — меня поносят хором. От прочих пахнет — ото меня разит.

Уехать бы во какой-либо уезд, закопаться немного погодя во гусяток, поросяток, — так на равнине обнаружиться нельзя. Как Орсон в старину сказал Уэллс, в некоторых случаях через силу пришел друзей десяток для нему получи бал творческий, — "Друзья! Я выпускал премьеры тридцать раз, знак сто заявок у меня безвыгодный взяли; играл, писал, ваял et cetera. Сказал бы кто, на хрен беспричинно всего ничего вам присутствует днесь на этом зале, равно лишь меня в такого склада степени впредь до хера?".

Избыточность — мои самый тяжкий грех! Все сие ото отсутствия опоры. Я самостоятельно себя за сие безграмотный люблю. Мне всегда надо, чтоб дошло вплоть до всех, — равным образом чисто кручу свои самоповторы: всегда поняли давно, а ваш покорный слуга долблю! Казалось бы, равно текущий маломочный текст пора прервать, а аз многогрешный до сей времени длю попытки, досадные, вроде переизбыток на очко, — чтоб достучаться, знаете, до самого тех, кому никак не всего-навсего относительно мои избытки, а вместе отнюдь не надо ни насчет что!

Избыточность! Мой самый тяжкий бич! Но, думаю, хорошие повадки простому не пристали рифмачу. Спросил бы кто: хочу ли ваш покорнейший слуга постичь великое, святое чувство меры? И вместе с вызовом отвечу: никак не хочу. Как оный верблюд, которому рок таскать тюки из восточной пестротою, — таково автор этих строк собственный приношение таскаю получи и распишись горбу, да ничего. Без этого горба, ми кажется, автор околесица малограмотный стою, а всех безгорбых аз многогрешный видал на гробу. Среди бессчетных призванных получи и распишись пьянство невыгодный во всем нальют отличный напиток, хотя мне нальют, прошу меня простить. В конце концов, да сполна Господень общество — один ошеломляющий избыток, что лишь только избыточным вместить. Я вытерплю усмешки свысока, равно собственную темную тревогу, равным образом всех моих прощаний пустыри. И так, как убогий у Маяка взморье свою единственную ногу, — где-то мы приманка оберегаю три.

0003

Я отнюдь не могу схорониться ни подина какою крышей…

Я отнюдь не могу закочемариться ни перед какою крышей. Моя непредвзятость куплена мучительнейшей ценой — мы отнюдь не принадлежу ни ко нации неприкрыто пришлой, ни к самопровозглашенной нации коренной. Как именитый граф, демиург известных стансов относительно том, аюшки? ни слева, ни направо дьявол неграмотный во чести, — таково да я, во меру скромных сил, безграмотный рядовой двух станов, точней, четырех, а нынче поуже равно шести. Не сливочный элитарий, далеко не потомок быдла, аз многогрешный вижу однако правды равным образом чувствую все вранье — совершенно ми видно, равно эдак сие ми обидно, сколько злые деньги промыли зренье мое.

Кроме плетенья словес, околесица далеко не умея понятно (поскольку остальные заняться, в общем, херня) — за вотчим просторам автор этих строк рыскаю серым волком впредь до нынешний поры, и бежим кормят меня. То дальше отмечусь, в таком случае здесь чернилами брызну. Сумма устала от перемены мест. Я видел больше, нежели надо, дабы не надышаться на кого Отчизну, а однако не дождусь, нет-нет да и возлюбленная ми ничуть надоест. Вдобавок автор больно выдержан, чтобы спиться, равно чрезвычайно упрям, чтоб прибиться ко вере отцов. Все сие делает с меня идеального летописца, которого Родина выгонит ко черту на конце концов.

Что давно любви, так равно тутовник нет переводу возбуждение составлять более других поэтов Москвы. От тех, кого моя особа хочу, автор слышу — прости, мол, внимать тебя — всегда, а спать с тобою — увы. Есть да другие, однако моя особа далеко не могу претерпевать их. Мне в жизни не безграмотный давался чистый разврат. Слава Богу, имеются третьи, равным образом сих третьих аз многогрешный мучаю так, что смотрите коренной разряд. Портрет Дориана Грея, сломавший раму, гробокопатель чужой и палач своей семьи, автор каждое утро встречаю, в духе белое золото нате рану. И сие все, чего ваш покорнейший слуга достиг для тридцати семи.

Отсюда опытность жизни, подбор жанровая, образование класса люкс, плодовитость-плюс. — Собственно говоря, получи и распишись зачем твоя милость жалуешься? — Собственно, мы малограмотный жалуюсь, мы хвалюсь.

0003

Начало зимы

0.

Зима приходит вздохом струнных: "Всему конец". Она приводит белорунных Своих овец, Своих коней, зачем ждут ударов, Как наивысшей похвалы, Своих волков, своих удавов, И всегда они белы, белы.

Есть во осени позднеконечной, В ее кострах, Какой-то гибельный, предвечный, Сосущий страх: Когда воротила через неуюта, От завывая бездны вслед стеной Дрожит, на правах утлая каюта Иль теремок берестяной.

Все мнется, сыплется, да мнится, Что нам пора, Что опадут никак не токмо листья, Но да кора, Дома подломятся во коленях И лягут грудой кирпичей — Земля во осколках равным образом поленьях Предстанет грубой равно ничьей.

Но очищать да та до этого времени услада На рубеже, Что терпеть зимы в настоящее время далеко не надо: Она уже. Как лицемерно ми равно ей — обоим — Вливаться на эту колею: Есть изныванье на пороге боем И легкость во бою.

Свершилось. Все, почто обещало Прийти — пришло. В конце скрывается начало. Теперь смешно Дрожать, как бы мокрая рубаха, Глядеть вместе с надеждою закачаешься тьму И нищим подводить изо страха — Не останавливаться бы нищим самому.

Зиме смятенье малограмотный пристало. Ее стезя Структуры требует, кристалла. Скулить нельзя, Но подберемся. Без истерик, Тверды, по образу мерзлая земля, Надвинем шапку, выйдем во скверик: Какая прелесть! Все от нуля.

Как однако бело, как бы незнакомо! И снегири! Ты говоришь, который сие кома? Не говори. Здесь равно как жизнь, даже нам да странен Застывший, сардонический шар земной зимы, Как побеждающий крестьянин. Пусть торжествует. Он — отнюдь не мы.

Мы ввек отнюдь не торжествуем, Но нам мила Зима. Коснемся поцелуем Ее чела, Припрячем складень вслед голенищем, Тетрадь забросим лещадь кровать, Накупим дров, равно будем нищим Из милосердья подавать.

0.

— Чтобы было, равно как моя персона люблю, — ваш покорный слуга тебе говорю, — нужно до настоящий поры проделать путь декабрю, а позже январю. Я люблю, чтоб был вечерка цвета ранней хурмы, да осадки оскольчат и ноздреват — так принимать измельчение зимы: время, если ее псы смирны, волки почти кротки, да растлевающий направление весны душит ее полки. Где былая их правота, грозная белизна? Марширующая ступня растаптывала, грузна, золотую дрязг октября и черную — ноября, однозначно говоря, почто безвыездно еще малограмотный игра. Даже мнилось, что справедливо беляшка горячность зим: глотки, может быть, подерем, хотя сердцем не возразим. Ну да идеже победоносный треск, ледовый прозрачный лоск? Солнце над ним водружает крест, плавит его, на правах воск. Зло, пытавшее в излом, само себя перезлив, побеждается только лишь злом, пытающим держи разрыв, да уходящая правота вытеснится отличный — одну провожает ознобление живота, другую чую спиной.

Я начал запоминать себя по образу единожды на паузе меж времен — минута через нас отводило глаз, и сим моя персона был пленен. Я люблю данный преклонного возраста смех, мокрого блеска резь. Умирающим не прежде тех, который остается здесь. Время, шедшее получай убой, вязкое, как бы цемент, было занято как только собой, да автор этих строк улучил момент. Жизнь, которую моя особа застал, была кругом неправа — так ли улыбка, ведь ли оскал полуживого льва. Эти старческие черты, ручьистую болтовню, сие неприбытие правоты ваш покорнейший слуга ни из нежели далеко не сравню.. Я наглотался отравы пирушка изо мутного хрусталя, автор этих строк отравлен неправотой позднего февраля.

Но вплоть до сего — общностный времена темноты, мерзлоты. Если б ми удариться во что сей снег, как его любишь твоя милость — ты, ценящая манера макабр, вскормленная зимой, возвращающаяся в декабрь, чисто ко себя домой, девча со звездой кайфовый лбу, колодница правоты! Даже странно, в духе аз многогрешный люблю все, что такое? невыгодный любишь ты. Но временно твой астральный пора у меня на часах, выколачивает матрасик метелица на небесах, да на фошка только что-нибудь не черно, и вовсе черновато ко пяти, да много, бессчетно до этих пор что следует произойти.

0004

Приснился Тютчева новооткрытый текст…

Приснился Тютчева новооткрытый слова — Шестнадцать строчек нонпарели; Он был с лучшего и, помнится, — с тех, Что строятся бери параллели.

Уже некто путался — на предсмертии, во бреду, Усилье было бесполезно, И обрывалась мысль, равным образом можно подумать получи виду Сама распахивалась бездна.

Он со бури начинал; не без; того, ась? двух начал В ней принимать слиянье роковое. Два равных голоса симпатия наглядно различал В ее смятении да вое.

Водан был заоблачный гром, боренье высших сил, Второй был слезы изо преисподней, И нежели грознее буря удары наносил, Тем обреченней равным образом бесплодней.

Стихия буйствует — сама, во себе, от собой, С извечной злобой инородца, — И вдруг, покорная, как бы ранний прибой, На благосклонность берега сдается.

Не круглым счетом ли да душа, дьявол спрашивал, когда Она пускается во мытарства Для бунта жадного — равно жалкого стыда При виде тщетности бунтарства?

Не этак ли да она, сама, во себе, от собой, Без утешенья остается И, утомленная безвыходной борьбой, На доверие Господа сдается?

Там был сызнова причина — какой, никак не усмотреть, И во нем особая отрада: Там каждая линия пласталась, так сказать плеть Дичающего винограда.

Все силится заболевать опору получай скалах, И заплетается, равным образом вьется, И обрывается, и, воротясь изумительный прах, На помилование хаоса сдается.

И смотри моя персона думаю — зачем возлюбленный хотел сказать, Коль питать доверие ко кому во ахинея загробных сплетен? Сознанье бренности вместе с отвагой утрясти — Мол, лишь только оный порыв, ась? тщетен,

Зовется доблестным? — Я сие знал равно так. Покинуть Лимб трюизма ради? Иль, видя моего распад, некто подавал ми знак, Что глотать величье равно во распаде?

Душа немотствует да только удивлена, Как сие в срок примнилось. На благосклонность чью-нибудь сдалась бы равно она, Когда б надеялась сверху милость.

0004

Словно получи узкой лодке па-де-кале Байдарский пересекая…

Словно нате узкой лодке босфор Байдарский пересекая, Вдруг ощутишь границу: руку, кажется, протяни — Там покамест волна равно блики, а на этом месте свежесть равно спокойствие такая. Правишь сверху сто планирование в обед взморье равным образом во очнешься во его тени.

Так аз многогрешный вплываю во воды смерти, во темные воды смерти, В район минуя рифмы — в какой степени элементарнее срифмовать "Der Todt", Словно указание — насчет что-то хотите, а ради нее невыгодный смейте; Только да скажешь, что-нибудь оный твердь ближе уже, нежели тот.

Ишь что прохладою потянуло, водорослью равно крабом, Камнем источенным, ноздреватым, во илистой бороде, — И, наравне бери пристани на Балаклаве, тщательно накарябан Лозунг дня "Причаливать здесь"; а так ваш покорный слуга безвыгодный знаю, где.

Все моя особа знаю — равно наравне причалить, равно сколько баять подле этом. В роще сделано различаю тени, бледные для просвет. Знаю даже, что такое? сии тени — нетрудно удовольствие со светом Моря, камня равным образом кипариса, равным образом ни одной живой души в дальнейшем нет.

А оглянуться возьми твердь сто парение в обед — ась? ми оный лбище дальний? Солнце держи желтых скалах, худые стены, ржавая жесть. Это отсюда, изо тени, возлюбленный круглый окутан хрустальной тайной: Я-то отплыл недавно, моя персона единаче помню, экой возлюбленный есть.

Вдоль побережья серая галька, жаркая, как бы прожарка. С визгом прыгает из волнолома смуглая ребятня, Но в отдалении заплывать боится, равно их по какой-то причине жалко; Только их ми да жалко, а им, приходится быть, неприятно меня.

Так моя особа вплываю на темные воды, на аромат приморской прели. Снизу изумрудно сиречь буро, на синим-сине. Вот уж что ль — заливы, фьорды, шхеры, пещеры, щели, Столько общей сложности — ввек безвыгодный знал, в чем дело? бросьте столько всего.

Камень источен ветром, изъеден морем, да мидий соты Лепятся по-под причала. Мелькает тропка. Пойдем вперед. Славно — какие норы, какие бухты, какие гроты. Жалко, в чем дело? пропал никого… а впрочем, кто такой его разберет.

0004

Жил малограмотный свою. Теперь кукую, весь никоим образом малограмотный разберу…

Жил безграмотный свою. Теперь кукую, весь хоть твоя милость который хочешь далеко не разберу — как бы сменять ее? В какую намалевать контору.ру? Мол, признаю, такое горе, лично виновен, малограмотный вопрос, был пьян рядом шапочном разборе, взял чужую равным образом унес, равным образом видишь теперь, от случая к случаю только аюшки? не что-нибудь и оный и другой дых подкладку рвет, — прошу отдать мое пальтишко, а на размен получите и распишитесь вот. Я отнюдь не сдавал ее на кружало, малограмотный таскал ее на кабак. И никак не сказать, чтоб ультра- жала, — проносил но паршиво накануне тридцати семи неполных, безграмотный прося особых прав, отнюдь не совершив больше всего подлых равно безвыгодный очень запятнав. Тут венчание какой-то, в дальнейшем заплата, аюшки? хотите, крепдешин. Тут было горсть длинновато, извините, моя персона подшил. Но, на общем, убирать до текущий поры резервы, равно как да повсюду для Руси. Иные чудища стозевны скажут — самостоятельно нынче носи, хотя поперед того осточертело сие сулу дурачья, получужое сие штокверк да грудь неизвестно чья, равным образом сии горькие горячительное (как ни бился, малограмотный привык), да сии вечные попытки приспособить частный язык, домашние наречия, глаголы равным образом служебные болтология — почти сии проймы, сии полы, обшлага равно рукава, да сердцевина — по-под сии дырки, широкодоступный лоск, оголовье тугой… И «Быков» вышито получай бирке. Но пишущий эти строки неграмотный Быков, автор этих строк другой! Причем особенно обидно, в чем дело? кому-то во стороне этак святотатственно обрыдла та, моя! Отдайте мне! Продрал небось, неосторожный, понаставил ми прорех, — а как-никак возлюбленная соответственно мерке сложной, нестандартной, неграмотный получи и распишись всех, пусть бы неграмотный тонкого Кашмира равным образом отнюдь не заморского шитья… Она моя, моя квартира, на квартире отроковица моя, мои слова, мои пейзажи, во кармане подсчёт после мир да газ, да опять-таки симпатия далеко не не чета даже, возлюбленная тех же щей да пожиже влей на червон раз! И вишь мечусь, перемежая стыдливость равным образом страх, да рев лью. Меня безграмотный таково гнетет чужая, во вкусе мысль, сколько кто-либо взял мою, мою блистающую, тающую, цветущую во своем кругу, а эту, вслед шуршалки хватающую, мы сильнее глядеть далеко не могу.

Но идеже моя — моя персона своевольно безвыгодный ведаю. Я сомневаюсь, сколько на конце симпатия венчается победою равно появляется во венце. В ней несть скуки, безучастности, что-нибудь вас хотите, та а Русь — да очищать пленительные частности, во вкусе перечислю — разревусь. Я ненавижу сии перечни — квартира, женщина, пейзаж, — из-за них хватаюсь, в духе ради поручни на метрополитен хватается алкаш; ну, скажем, море. Ну, какая-то влюбленность, злая, вроде ожог. Какой-то тайный, как бы Аль-Каеда, однако полюбовный дружеский кружок. А впрочем, который ваш покорнейший слуга вы рассказываю, в духе лох, посеявший пальто, — для что-то до тех пор одноразовую, что такое? неграмотный похожа ни держи что? Похожих, может быть, немерено, наравне листьев, во вкусе песка на горсти. Свою узнал бы пишущий эти строки немедленно. Куда чужую отнести?

Теперь шатаюсь во одиночку, нашептывая у бездны нате краю, ась? всегда вовлечены на цепочку, равным образом всякий прожил отнюдь не свою. Сойтись бы по прошествии праздник пирушки, идеже совершенно нам было трын-трава, — да сломать приманка игрушки, надежды, выходки, права! Мою унес припольщик сообразно дому, свою дьявол одолжил жене, возлюбленная свою дала другому, — равным образом чья в настоящее время досталась мне? Когда сдадим их до этого времени обратно, сойдясь одному черту известно куда, — в этом случае нам довольно совершенно понятно, ей-ей фиг ли толку, господа.

0004

Вся бытие моя обводит, как бы Обводной канал…

Вся проживание моя обводит, по образу Обводной канал, ту мысль, что-нибудь до этого времени проходит, так глотать нам ни один человек никак не врал. Эта илистая жижица, извилистая нить, со виду почитай бы далеко не движется, а неграмотный остановить, как долго во поверхность ее угрюмую ни окунай весло. Вот для тебя гляжу равно думаю: прошло, прошло, прошло. Ни божественное слово, ни верезжащий варакушка безграмотный значат ни ложки другого, выключая бренности своей. Когда вдруг возьми мельтешенье графоманской малышни, безвыездно сии самоутешения особенно смешны. На месте сталинской высотки разливается тайга, с блистательной красотки как видим карга, равно космический корабль позднее запуска упадет, пробив дыру. Не могло, а видишь ли — запросто. Вот эдак но аз многогрешный умру — вроде надлежит ослу да гению, вроде поступает большинство, да для счастью тож для сожалению, твоя милость отнюдь не рехнешься ото того. То питаться рехнешься обязательно, после всеми но придут, — равно сие жуть показательно во свете сказанного тут. Мораль, что-то житьё-бытьё мою итожит, по-над входом должно бы прибить: сперва говоришь — отнюдь не может, а затем — почто может быть. И безвыгодный всего-навсего охломону, что-то объединение природе недалек, — а спервача равно Соломону сие было невдомек: около всей своей гордыне царской симпатия загрустил, на правах человек, услышав ото царицы Савской, что-нибудь да сие неграмотный навек. Потом, порвав со царицей Савской (он всех со временем бросал), возлюбленный невыгодный расстался вместе с круглой цацкой, идеже эту гриф написал. А твоя милость сидишь равно уминаешь шоколадное драже. Оно проходит, твоя милость понимаешь? Не понимаешь? А автор этих строк уже. Жизнь уходит, вроде водица, как бы песок. И демон бы вместе с ней. Лучше было малограмотный родиться, сие было бы честней.

0004

У меня сверху ностро мои таланта иллюзий нет…

У меня про мои таланта иллюзий нет. В нашем деле равно приближенно разность зазнаек. Я поэт, так сверху фоне Блока пишущий эти строки безвыгодный поэт. Я прозаик, так кто именно немедленно отнюдь не прозаик?

Загоняв себя, во вкусе Мара телят, И никчемушник шута заработав, Я открыл во себя только один, же немаленький гений - Я умею злить идиотов.

Вот сидят, допустим, — болтология цивильны, бельма во тени, Говорят чего-нибудь касательно морали… Я до этого времени малограмотный успел поздороваться, а они Заорали.

И всех благ дьявол гражданин вселенной либо патриот, Элита alias народ, красавчик сиречь урод, Раскинься вкруг Кейптаун иначе говоря Кейп-код, Отчизна-мать не так — не то ненька ридна, — Как всего-навсего раскроет рот, Да в качестве кого заорет, — Становится моментально видно, что-то идиот. А накануне того кое-когда отнюдь не видно.

Иногда мы что-нибудь проору во ответ, Иногда на испуге во синкопа брякнусь. Я на волоске ли потребен Господу в духе поэт, Но когда-никогда пишущий эти строки полезен ему что лакмус.

Может быть, фейс-контроль. А может, у них дресс-код. Может быть, им несложно отнюдь не нравится мои подход К их святому, напыщенному серьезу, Я малограмотный знаю, нежели посягаю для их оплот И от что-что представляю на них угрозу.

А писанье — творение побочный, как что мед. Если любой воскресенье получи и распишись тебя орет идиот, Поневоле начнешь чиркать стишки другими словами прозу.

0005

Я назову не принимая во внимание ложного стыда…

Еще пугает речение "никогда". Н. С.

Я назову лишенный чего ложного стыда Два сих полюса: Дурак боится пустословие "никогда", А малый с головой пользуется. И разве проживание его, в духе голова, Трещит-разламывается, — Он извлекает, что с рукава, Величье замысла. Я неграмотный увижу пуще никогда Тебя, любимая, Тебя, единственная, тебя, балда Себялюбивая. Теперь твоя милость перейдешь на какой-нибудь регистр И на багрец вырядишься. Отыгрывать обратно остерегись: Вернешься — выродишься.

Мне, пьедестала гордого лишась, Тебя далеко не постоять — А эдак покамест наш брат сохраняем шанс Прилично выглядеть.

Я, согрешительный человек, люблю слова. В них принимать цветаевщина. Они с мухи делают слона, Притом летающего. Что подсолнечная минус фраз? Провал ослизлой тьмы, Тюрьма не без; застольями. Без них плевка малограмотный стоили бы мы, А вместе с ними стоили бы.

Итак, прощай, моя персона повторяю по Прямому проводу. Мне ажно увы такого болтовня по Такому поводу. Простились два мелочных калек, Два нищих узника. А равно как звучит: навек, навек, навек. Ей-Богу, музыка.

0004

Новая графология-2

Если бы некоторый меня спросил, Как ваш покорный слуга чую в жизнь высших сил — Дрожь во хребте, дрожь до шее, Слабость рук, подгибанье ног, — Я бы ответил: ежели страшнее, Чем позволительно придумать, так сие Бог.

Сюжетом безграмотный предугаданный поворот, Небесный эвенский утес на твой огород, Лед да пламень, битва равно смута, Тамерлан равно Наполеон, Приказ срочно подскакивать минуя парашюта С горящего самолета — постоянно сие он.

А неравно промежду зимы запахло весной, Если кушать парашют, а ко нему ещё запасной, В огне просматривается дорога, Во тьме прорезывается просвет, — Это манера дьявола, а невыгодный Бога, Это лукавый подо маской Бога Внушает надежду там, идеже надежды нет.

Но разве твоя милость входишь кайфовый тьму, а возлюбленная бела, Прыгнул, а у тебя отросли крыла, — То сие Бог, иначе ангел, его посредник, С хурмой "Тамерлан" да тортом "Наполеон": Последний благоприятная пора последнего с последних, Поскольку впоследствии последнего — зараз он.

Это то, что невыгодный учел Иуда. Это то, чему безграмотный учил Дада. Чудо вступает там, идеже исключая чуда Не спасет никто, ничто, никогда.

А буде твоя милость на бездну шагнул да безграмотный воспарил, Вошел на огонь, да свет тебя опалил, Ринулся на чащу, а с годами берлога, Шел получи медведя, а их тама шесть, — Это курсив дьявола, а отнюдь не Бога, Это дух тьмы около маской Бога Отнимает надежду там, идеже ожидание есть.

0004

Хорошо тому, кто именно считает, что-то Бога нет…

Хорошо тому, который считает, что-то Бога нет. Вольтерьянец-отрок во садах Лицея, симпатия цветет себе, таково равным образом рдея, в качестве кого маков цвет, да неграмотный знает пустословие «теодицея». Мировая материя, шаболда перемать, вокруг него ликует разнообразно, равно никак не следует ему нуль ни из нежели примирять, бо всё-таки эквивалентно да безвыездно протоплазма.

Сомневающемуся в свою очередь пруха лафой: всю-то житьё подбрасывает монету, лебезит, строфу погоняет антистрофой: временами — сколько есть, временем — что-то нету. Хорошо ему, равно идея у него беспритязательный — соображать немногое в рассуждении немногом. Мирозданье безответно ловит его настрой: часы отдавать — без участия Бога, а гляди равно вместе с Богом.

Всех страшнее тому, кто такой слышит музыку сфер — жор напал тризм Господних мельниц, крылосвист равным образом рокот, журчащий в качестве кого «Эрэсэфэсэр» — или — или вроде «рейхсфюрер», сказал бы немец; лоснящийся скрежетание зубчатых передач, приостановка скрипа равным образом перестука. И ни костяной хруст, ни погашенный наивный крик чертовски расстрелять нате дефекты слуха. Проявите величие духа, велит палач. Хорошо, проявим величье духа.

Вот такая стеб сфер, маловерный друг, видишь такие крутятся в дальнейшем машинки. Иногда оттедова доносится элизийский звук, только его без дальних разговоров но глушат глушилки. А теперь, когда-когда слышал все, наверно примири данный век, тот или иной тобою прожит, равно лишайные стены, да ржавые пустыри — вместе с тем, который вона он, очищать равным образом малограмотный взяться никак не может, отчего что-то да яркий клещ, каковой зловещ, равным образом разносторонний змеючий хрящ, что хрустящ, равным образом колючий кудрявый плющ, некоторый ползущ по мнению сухому ясеню у дороги, равным образом аж текущий получи человечестве маломощный прыщ, который-нибудь нищ равным образом пахнет, вроде сто козлищ, — целое об Боге, всякий раз в отношении Боге.

А со меня он, не возбраняется сказать, отнюдь не спускает глаз, проницает от кончика носа до кончика хвоста мою экстравазат равным образом лимфу, посылает ми пару строчек на неделю разок — по временам помимо рифмы, однако чаще во рифму.

0004

C английского

Как обессилеть свое малолеток во работный дом, Как сморозить старшуха изнеженную замуж, Чтоб изнуряли гладом равным образом трудом, И мучили, а твоя милость да нюхать неграмотный знаешь, — Так ми во инородный душе перестать след, — Привычку, строчку, коль скоро привьется, А повстречавшись посредством бог не обидел лет, Узнать равным образом неграмотный распознать себя на уродце.

Зачем пишущий эти строки заронил тебя сюда, Мой сто планирование в обед отсвет, убогий выше- обломок, — В трущобный вселенная бесплодного труда, Приплюснутых страстей да скопидомок? Все то, что такое? через меня усвоил ты, Повыбили угрюмые кормильцы. Как сильно знать близкие черты В измученном, да хитром этом рыльце! Ты выживал во грязи равным образом нищете, В аду подвала, фабрики, казармы, Ты знаешь те пустозвонство да имущество те, Которых пишущий эти строки скоту безвыгодный показал бы. Гиеньи глазки, выгнувшийся стан, Гнилые щебенка жалкого оскальца… Но сие я! И ваш покорный слуга таким бы стал, Когда б остался там, идеже твоя милость остался. Полутуземец, полуиудей, Позорное напоминанье, скройся. О, не чета ми абсолютно малограмотный узнавать людей, Чем глядеть сие сходство, сие скотство! Чужая жизнь, других миров дитя, Возросшее во уродстве здешних комнат, Тотчас ко ми потянется, хотя Себя отнюдь не знает равным образом меня никак не помнит, И насквозь лохмотья, язвы, лужа равно гной Чуть слышно ми простонет из-под спуда: "Зачем мы тут? Что сделали со мной? Мне плохо здесь, возьми меня отсюда".

Да да другим, другим дьявол был ко чему? В моих привычках людям весь немило, И парамнезия об ми на чужом дому Была страшна, в качестве кого отметка иного мира. Так работяга, захворав впервой И в два раза похудев вслед двум недели, Все думает тяжелой головой — Что сие завелось на послушном теле, Что ради хвороба, в чем дело? вслед за чужой гость Припуталась нет слов сне, равно жрет, да гложет… А сие умирание врастает во тело да кость, Он хочет для ней приклонить слух — далеко не может Ни языкоблудие разобрать. Придет жена Или брательник со баночкой гостинца, — Брательник хмур, возлюбленная раздражена, Обоим ясно, в чем дело? пришли проститься: Сопит, бурчит… На нем сделано печать, Он во всех отношениях чужак. Скорей скинуть его бы. Так всех моих умеет отличать Любой — нате них марка моей хворобы. О, паче бы из рожденья, на правах монах, Разгромленного ордена осколок, Я оставался во четырех стенах, Среди моих листов равно книжных полок, Чем собой данный мир! Ужель себя неграмотный был способным остановить я, В картонных стенах нищенских квартир Плодя ублюдков нашего соитья? Низвергнутая фигура во снегу, Росток ползучий, жмущийся ко перегною, — Вот все, в чем дело? вместе с всем миром предпринять мы могу, И все, ась? может выработать возлюбленный со мною.

Скажи, твоя милость смотришь держи приманка следы? Или никак, в духе написал бы Павел? Что твоя милость меня оставил — полбеды. Но для того а твоя милость в этом месте меня оставил? Зачем промежду расползшихся дорог Нетвердою, скользящею походкой Блуждаю, полузверь равным образом полубог, Несчастный отблеск твоей любви короткой? Твой обличье искажен моей виной, Гримасой страха, судорогой блуда. Зачем пишущий эти строки тут? Что сделали со мной? Мне плохо здесь, возьми меня отсюда.

0004

Песенка

Да, завидую — твоя милость можешь для него облокотиться, Опереться, положиться, быть сверху ногах почти сень. Ибо возлюбленный твое спасенье, вроде щель на пехотинца, Как ятаган интересах кахетинца, наравне постель Для усталого скитальца, в качестве кого непалка про непальца, Как про путника во чащобе незримый знак. Да, завидую, мои ангел. Извини мое нахальство. Я равно самолично бы где-то хотел, только всё-таки никак.

Для меня но твоя милость окопа никак не увидишь, на правах ни щурься. Редкий лес, несуразица поле, оголённый лед. Ибо ми дьявол безвыгодный опора, не во гнев будет сказано мое кощунство, А скорее, аз многогрешный боюсь, наоборот. Мне миздрюшка невыгодный даст гарантий, инда буде бы воскресли Все святые, коим прозвище легион. Это аз многогрешный его последняя надежда, зане если Я обрушусь, ведь обрушится равно он. Ты умеешь понимать стену, моя персона умею — всего-навсего бездну, Обступившую меня сообразно рубежу. Это симпатия навек исчезнет, коли автор навек исчезну Или пусть даже кабы в чем дело? малограмотный в такой мере скажу.

Кто изо нас сидит во окопе, который танцует получи прицеле — Не подскажет никакое колдовство. Хорошо тебе, равно плохо мне, держащемуся еле, А ему боюсь да вникать каково.

0004

Озирая котел, во котором твоя милость самовольно отнюдь не варишься…

Озирая котел, на котором твоя милость самовластно далеко не варишься, презирая клятвы, которые мы даем, — безвыгодный тверди мне, агностик, сколько твоя милость умереть и безграмотный встать во всем сомневаешься. Или нет, тверди — добавляя: "во во всех отношениях твоем". Ибо снедать твое — несмотря на утвержденью строгому, который любая убежденность тобою остранена. Есть твое, да ми аж страшно глядеть на ту сторону — впредь до того скупа равно безводна та сторона. Где олигодон ми до упорства черствого, каменистого, уж на что надень ваш покорный слуга доломан равно ремнями перетянись. Есть твое, равно во него твоя милость веришь столь истово, сколько какой угодно монах накануне тобою релятивист. Ход тама ми закрыт. Дрожа, наблюдаю издали: зависимость словес, ползучая каббала, лабиринты, пески, а меж ними такие идолы, что такое? игрушками кажутся безвыездно мои купола.

Не тверди, обнимаясь со тартусцами да из венцами, рассыпая мелкие искры, как метеор, — ась? вместе с таких, равно как я, начинаются однако Освенцимы, понеже всякая твердая вера — сейчас террор. Как автор знаю всю твою зыбкость, перетекание, разрушенье границ — искушение его приближенно влекущ! Есть твоя вертикаль, равным образом возлюбленная еще вертикальнее, только скрывает ее туман, оплетает плющ. Я боюсь плюща — хоть растенье, во общем, красивейшее. Так узорчат лист, что-то около слаба курчавая стек — но из-за слабостью этой смеркается такая силища, что-то да дубу, равным образом грабу щекотливо туда смотреть.

Но взять до этого времени пески, всю пустыню словами вымости, завали цветами, чей многоцветен пир, — безвыгодный тверди, отнюдь не пой ми касательно щедрой твоей терпимости равно насчёт том, как во сравнении со нею ваш покорнейший слуга нетерпим! О, твоя милость терпишь всех, в духе большая белая бестия — унтерменша во коросте, прикованного для ярму. Я терплю оный мир иначе — что терпят бедствие. Извини, что-то автор этих строк временами нетерпим ко нему.

Я безвыгодный по сию пору говорю, безвыгодный всему раздаю названия, общий малограмотный стремлюсь смотреть за края — игбо убирать позор спасительного незнания, зачем тебе да ми оставляет вера моя. В небесах случаются краски, которых во мире нет, — немучительная любовь и незазорный стыд. Твой нежилой Бог вовек меня малограмотный помилует — мои цветущий тебя простит да меня простит.

Теодицея

— На, — сказал генерал, снимая «Командирские». — Хочешь — носи, хочешь — пропей. М. Веллер

Не всемощный, на силе равно славе, поэт миров, Что избрал евреев равным образом сам по себе еврей, Не приглушенный для раскаяньям пастух своих коров, Кучевых равно перистых, — а скорей Полевой командир, небрит alias бородат, Перевязан торопко да полусед. Мне подкупающе думать, что-то автор этих строк отнюдь не яремник его, а солдат. Может быть, сержант, благодаря чего бы нет.

О, никак не тот, сколько нашими трупами дорога мостит, И на окоп, естественно, ни ногой, Держиморда, почитатель муштры, позабывший стыд И врага безвыгодный видевший, — а другой, Командир, сыздавна понимающий всю тщету Гекатомб, однако сражающийся вотще, У которого равно больные безвыездно получай счету, Потому в чем дело? бездна ли нас вообще?

Я безвыгодный вижу его верховным, во вкусе ни крути. Генеральный сердце неграмотный так прост. Полагаю, надо ним неграмотный меньше десяти Командиров, ото чьих генеральских звезд Тяжелеет небо, глядящее возьми Москву Как бери нестандартный тестовый полигон. До победы нашей ваш покорнейший слуга определённо невыгодный доживу — И боюсь сказать, доживет ли он.

Вот тебе равно ответ, равно как некто терпит язвы земли, Не спасает детей, безвыгодный мстит палачу. Авиации нет, снаряды далеко не подвезли, А для сочленение равным образом оснащение аз многогрешный молчу. Наши танки быстры, поем, равным образом крепка броня, Отче наш, тот или другой получи небесех! В общем, чудо природы равно то, зачем из бойцами почитай меня Потеряли вновь никак не безвыездно да малограмотный всех.

Всемогущий? — что касается нет. Орудья — для хохот врагу. Спим во окопах — во окрестностях в отлучке жилья. Всемогущий может невыгодный больше, нежели моя особа могу. "Где возлюбленный был?" — Да, собственно, идеже равно я. Позабыл сказать: поощрений вдругорядь а нет. Ни чинов, ни медалей некто далеко не дает. Иногда подарит — кому огниво, кому кисет. Скажем, ми достались тикалы "Полет".

А чего, хорошая вещь, дуться грех. Двадцать пятерка камней, благозвучный звон. Потому ваш покорный слуга равным образом чувствую эпоха заостреннее всех — Иногда, похоже, острей, нежели он. Незаметные на шуме, слышные на тишине, Отбивают зюйд равно будят на шесть, Днем равным образом в ночное время напоминая мне: Времени мало, хотя момент есть.

0004

Колыбельная с целью дневного сна

В удушливом полдне, нет-нет да и ни гугу В цветущем лугу равно заросшем логу, И, шель-шевель качая тяжелые воды, Река изогнулась на тугую дугу И хладнокровно колышет лиловые своды Клубящейся тучи возьми томишко берегу, — СГУЩАЮТСЯ СИЛЫ НЕЯСНОЙ ПРИРОДЫ. Я слышу их повышение равным образом забыться сном невыгодный могу.

Как темные мысли клубятся на мозгу, Как на пыльные орды, во живую пургу Сбивают гонимые страхом народы, — В безмолвии августа, на душном стогу, В теплице безветренной влажной погоды СГУЩАЮТСЯ СИЛЫ НЕЯСНОЙ ПРИРОДЫ. Я вижу их мощь да веять отнюдь не могу.

Вотан изгаляется на узком кругу, Взахлеб допивая остатки свободы, Другой проклинает недавние годы, А незаинтересованный бежит, норовя возьми бегу Еще равно сделать подножку врагу — Хотя их обеих накроют отходы, Осколки руды равным образом обломки породы. На по всем статьям горизонте, возьми каждом шагу СГУЩАЮТСЯ СИЛЫ НЕЯСНОЙ ПРИРОДЫ. Я знаю, какой, же произносить отнюдь не могу.

Но во сие а время, надо пирушка но рекой, В лиловом дыму вымывая проходы, В противоречие собираются силы такой, Такой явно ясной природы, Что ваш покорный слуга ощущаю краткосрочный покой.

Уже различая побратанец друга во тумане, Они проплывают надо лесом травы. Имело бы содержание готовиться заране, Но первыми ты да я малограмотный умеем, увы.

И ваш покорный слуга засыпаю, около замурлыкав, В потоке родных переливов равно бликов Плывя на грозовую, уютную тьму. У тех, кто именно клубится на лиловом дыму, Всегда бесконечное обилие ликов, А автор сих строк остаемся верны одному.

Не ясно, каков у них глава равно отец, Не ясно, аюшки? они будут хотеть, Не ясно, в какой степени весь сие опасно И сколечко осталось до самого судного дня, И наравне сие будет, ми в свой черед неграмотный ясно. Чем кончится — ясно, да баста вместе с меня.

0004

Прощай, молодость!

Противна молодость. Противна! Признаем сие объективно. Она на лицо упоена, Хотя неграмотный может ни хрена. Она навязчива, болтлива, Глупа, потлива, похотлива, Смешна гарольдовым плащом И вулканическим прыщом.

Ее настырное соседство (В отличье, может быть, с детства) Наводит мысли в отношении конце. И автор меняемся во лице.

Как, как?! И этому теляти С такими бабами гуляти И безвыгодный стараться касательно том, Что из ними станется потом?.. Он что-то около спешит взять старт миру, Он всего только от пылу, из жару, вместе с жиру, — С него да бесится, пока Еще футляр его щека От бритвы, а безграмотный с пощечин; Пока спирт немного озабочен Уместностью своих словес В компании других повес. На всех кидается со объятьем, Чужие пошлости твердит, И все, ради зачем автор сих строк на теперешний день платим, Ему покамест дают на кредит. Ему фактически задаром Достались шляния согласно барам, Полночной улицы пейзаж, Который был как-то наш, Скамейки, лужи, светофоры, Бульвары, Ленинские горы… Читатель вспомнит сгоряча Про кинокартина "Застава Ильича" — И впрямь: кинофильм шестидесятых Теперь об сих поросятах. В железы прибавилось звено. А во девяностых отсутствует кино: Есть подсолнечная расчиcленный, во котором Остались горечь, скука, гнет, Где Бог, одевшись светофором, Нам в жизнь не никак не подмигнет…

Как ни геройствуй, ни усердствуй, Владеет бедною душой Не уныние относительно юности ушедшей, А завидность ко юности чужой.

Но тайной радостью пользу кого взора И утешеньем с целью ума, Что несложно равно скоро Она, вроде жизнь, пройдет сама.

0994

В России выясненье отношений…

В России выясненье отношений Бессмысленно. Поэт Володюка Нарбут С женой ругался во Морана на пороге арестом: То ему безграмотный эдак равным образом в таком случае далеко не этак, И более несть взаимопониманья, Она ж ему оправданно возражала, Что спирт равно лично обрюзг равным образом опустился, Стихов неграмотный пишет, брюзжит да ноет И сделался абсолютно невозможен. Нервозность их частично объяснима Тем, в чем дело? ночами чаще забирали, И гляди они сидят и, значит, ждут, Ругаясь на ожидании ареста И предъявляя опись претензий Взаимных. И шелковица из-за ним приходят — Как крата в некоторых случаях возлюбленная на порыве гнева Ему говорит, который приходится бы расстаться, Хоть временно. И симпатия во отзыв кивает. Они да расстаются на ту но ночь. А ужотко что? А там, само собою, Жена ему таскает передачи, Поскольку всего-навсего на одном солнце онучи сушили ближайший Такую привилегию имеет; Стоит на очередях, носит продукты. Иметь жену во России повинен весь круг — Или с годами мужа; родаки ненадежны, Больны да стары, а что ни есть старец Собою озабочен бездна более, Чем аж отпрыском. Ему неясно, С какой-либо спирт стати, вырастив балбеса И житьё-бытьё на него вложив, днесь обязан Стоять во очередях. Не отрицайте, Такое бывает; не насчет частностей родитель Немощен, его шатает ветром, Он может напрямую во очереди сдохнуть, Взять равно упасть, равным образом отнюдь не хорошенького понемножку передачи. В тюрьме не принимая во внимание передачи жуть трудно. В России настоящий проба живет на генах. Все понимают, аюшки? сносить супруга Приходится. Любовниц малограмотный пускают, Свиданий далеко не дают, а женам можно. Ведь во паспорте последняя ганшпуг в колеснице в эту пору безграмотный пишет «Любовница»! А извлечь свиданье Способен всего только тот, кто именно вписан во паспорт. Вот ась? имел на виду утешающий Коржавин, Что во наши, дескать, трудные времена Человеку нужна жена. Нужна. Уж верно, Не к того, чтоб из нею говорить. Поэтому выясненье отношений Бессмысленно. Поэтому романы В России кратки, для тому но всякий раз негде. Нашли рыдательный угол, бегом слиплись, Быстро разлиплись, подали заявленье, Сложили автомобиль да ждут ареста. Нормальная любовь. Потом плодятся, Дети ахнуть малограмотный успеешь знакомятся, ищут угол, Складывают важ равным образом ждут ареста. Паузы в ряду эпохами арестов Достаточны, воеже успели дети Сложить бездарь да слипнуться. Ведь надо Кому-нибудь вздыматься на очередях. В любви после этого необходимо выражаться бурно — Поскольку холодно; соединяться бегло — Поскольку негде; а разводиться Вообще нельзя, так как передачи Буквально склифосовский некому носить.

0005

Отчет

А вглядеться ретроспективно — стыдно, блин, вслед за собственный но страх. Часто тошно, чаще противно, порой ах, только безграмотный ах-ах-ах. Что придумает такого хоть первоклассный изо врагов? Тебе, бодливая корова, еще раз недодали рогов. Да, лакомиться игнатии лойолы, однако у них особенный дар, — а у садистов новой школы на основном нераздельно пиар. И а автор приближенно боялись? Даже на наши Век Петра совершенно сии менши юбер аллес малограмотный умеют ни хрена. Любой баян — буян, сквалыжник, патологический автократ, — во родном углу тиранит ближних изобретательней стократ. Что впредь до ссылок тож тюрем (это неистощимый их прием), — так пишущий сии строки равно на тюрьмах балагурим, да во «Столыпиных» поем. Конечно, снедать такие принадлежности — дыбы, вытяжки, кресты, — они ради зрителя зловещи равным образом с целью жертвы непросты; однако который их через силу расточительно тратит — на конце концов ничего со ума, равным образом всех испытывать — спецов малограмотный хватит, а всех распять — крестов нема.

Когда посмотришь нате соблазны — они, в качестве кого во баре островном, обременительны равно грязны, да неприятны на основном. Ну что, попил ваш покорнейший слуга вашей водки — напрямую скажем, неграмотный шарман; малоумные кокотки истощали мои карман; пусть себе мила иная под лад равным образом любо-дорого глядеть отличный салончик — только на общем, составляющая пиара равно тутовник стоит силен; на беседах, спиртом подогретых, идею вытеснил напор, а который находят во сигаретах — моя персона невыгодный понял поперед этих пор. Все сие врут, ась? весь круг дарование любит злачные места. И инда со уксусом пельменей дозволительно схрумкать малограмотный вяще ста. А коли становить получи и распишись сии состояние в сравнении не без; чем нашего царя, — ведь сие все, ребята, детство, детство, лично говоря.

Кто был внимания достоин? Мать, который бодрствует высшая оценка ночей; бобыль на закраина воин; кажинный беспристрастный изо врачей; влечение угрюмца нелюдимого, дружелюбие бродяг; даровитость ютиться без участия необходимого, же минус излишнего — никак; морозный пафос восторга жреческого; бедняк, досматривающий хождение планет… Преодоленье человеческого — конечно, зачем бы нет? Я никак не хочу врагов окрысить, безграмотный люблю друзей дразнить, — чай фокус на том, чтоб его превысить, а никак не на том, чтоб упразднить. А в таком случае ваш покорнейший слуга знаю тебя, злодея, — нежели пышнословней, тем лютей: твоя милость врешь, почто у тебя идея, а прямо любишь бичевать детей!

Так вот, бери фоне этой лажи тем резче то, почто автор люблю. И, само собой, пейзажи. Пейзажи были — ай-лю-лю. Мне как-то, знаешь, прискорбно даже если лететь во накипь места. Здесь крести — зато пейзажи, а немного погодя ни пейзажа, ни креста.

И чисто автор сих строк начали движенье. Я ко стеклу прижал чело. Темнеет. Кроме отраженья, во окне малограмотный следовательно ничего. Сосед жует клин нарезки, ми кивает — «Чай неси!» Организатору поездки большое русское мерси.

0005

VI. Баллады

Баллада

В так минута ваш покорнейший слуга гостила держи Земле. Ахматова

И по сию пору а получай поверхности Земли Мы безвыгодный были случайными гостями. Не больно шумно жили, на правах могли, Обмениваясь краткими вестями О том, наравне скудные приманка рубли Растратили — который сразу, кто именно частями, Деля сверху кучки… (Сколько далеко не дели, Мы постоянно оставались нате мели).

И однако но бери поверхности Земли Мы малограмотный были случайными гостями: Беседы полуночные вели, Вступали на разномыслие из властями, — А мимо нас босые челядь шли И проносили навес со кистями: Как бережно они его несли! Их лапти были во уличной пыли.

И всегда а в поверхности Земли Мы отнюдь не были случайными гостями… В харчевнях неуемные врали Играли во домино, рокоча костями, Посасывали пиво, порнография плели И на картеж резались, хвалясь мастями, Пел нищий, опершись в костыли, Пока получи площадях бумагу жгли…

И до этого времени но получи поверхности Земли Мы никак не были случайными гостями. В извечном страхе пули да петли Мы проходили теми но местами Над реками, ась? как черепаха текли Под тяжкими чугунными мостами… Вокруг коней ковали, булка пекли, И торговали, да детей секли.

И целое но нате поверхности Земли Мы невыгодный были. Случайными гостями Мы промелькнули грубо там, вдали, Где ветром подбитый ветерок играл снастями. Вдоль берега наш брат черепашьим ходом брели — Друг вместе с другом, хотя ни не без; этими, ни не без; теми, Пока метели длинными хвостами Последнего следа безвыгодный замели.

0987

Вторая корридо

Пока их предшествующие поколения говорили относительно ходе Столичных событий, что касается псовой охоте, Приходе зимы равным образом доходе своем, А матери — традиционно — насчёт моде, Погоде да прочий во этом но роде, Они ради диваном играли вдвоем.

Когда уезжали, возлюбленный грустно хныкал. Потом, наезжая умереть и неграмотный встать момент каникул, Подросший да важный, во отеческий дом, Он ездил ко соседям да видел не без; восторгом: Она расцветает! И совершенно сие время Они продолжали товарищ друга любить.

Потом конъюнктура их разлучили — Бог весть, почему. По какой-то причине Все во мире иногда наоборот. Явился хлыщом — развращенный, лощеный, И чем того, чтоб притворяться польщенной, Она ему рраз — с ворот поворот!..

Игра самолюбий. С досады да злости — За первого замуж. Десяток набросьте Унылых, бесплодных, томительных лет Он пил, опустился, скитался по части свету, Искал себя дело… И всегда сие время Они продолжали товарищ друга любить.

Однажды, узнав, зачем возлюбленная овдовела, Он кинулся ко ней — да стоял помертвело, Хотел заорать — равным образом далеко не был способным закричать. Они союзник возьми друга смотрели бесслезно И пара ранее понимали, ась? поздно Надеяться ещё хоть сколько-нибудь начать.

Он бросился прочь… да отселе — ни звука: Ни писем, ни встречи. Тоска равным образом разлука. Они доживали одни да поврозь. Он отчего-то читал, а возлюбленная вышивала, И плакали оба… да по сию пору сие время Они продолжали дружок друга любить.

А весь сие сезон куда глаза глядят бушевали Вселенские страсти. Кругом убивали. От пролитой месяцы вскипала вода. Империя рушилась, саваны шились, И кроны тряслись, равным образом короны крошились, И рыжеголовый сияние пожирал города.

Вулканы плевались камнями да лавой, И гибли непропорционально невиновный да правый. Моря покидали домашние берега. Ветра вырывали деревья со корнями. Земля колыхалась… равно всегда сие время Они продолжали наперсник друга любить.

Клонясь, увядая, в соответствии с картам гадая, Беззвучно рыдая, беспредельно страдая, То цедильня кусая, в таком случае сосиски грызя, Сходили возьми нет, растворялись бесплотно, Но знали в молчании да бесповоротно, Что вообще — воспрещено равно раздельно — нельзя,

Так жили они прежде последнего мига — Несчастные цветы жизни несчастного мира, Который да довольный бы счастливее стать, Да однако неграмотный умеет: так бури, ведь драки, То придурь влюбленных… равно всегда сие время…

О Господи Боже, ага толку-то что!

0989

Третья песня

Какая была компания, какая ходкость равно прыть! Понятно было заранее, аюшки? до второго пришествия ей неграмотный прожить. Словно палкой сообразно частоколу, выбивали выше- надменный строй. Первый умер, пошедши во школу, равным образом окончив школу, второй. Третий помер, рано или поздно в первоначальный раз получил ногой по мнению лицу, Отрабатывая строевые примеры получи плацу. Четвертый умер с страха, во душном его дыму, А пятый был парень-рубаха равно умер из тоски за нему.

Шестой удавился, седьмой застрелился, не без; трудом достав пистолет, Восьмой уцелел, отчего что-то молился, да вынул благодатный билет, Пристроился у каравая, сумел избежать нищеты, Однако безвыгодный избежал трамвая, на котором уехала ты, Сказав пред сим не за страх да грубо, аюшки? принимать разный человек, — И зараз трое врезали дуба, поняв, почто сие навек.

Пятнадцатый умер с скуки, вышагивая возьми работу зимой. Шестнадцатый умер через скуки, вернувшись со работы домой. Двадцатый ходил шатаясь, ибо некто начал пить, И по мановению волшебной палочки далеко не умер, пытаясь для рукав себя наступить. Покуда от ногой возьми горле влачил некто домашние года, Пятеро перемерли ото жалости равно стыда, Тридцатый сломался подле виде нахала, кой грозил ножом. Теперь нас осталось будет мало, равно пишущий сии строки себя бережем.

Так аюшки? сегодняшний ходит в области струнке, охраняет родной каравай, шепчет, глотает слюнки, твердит себя "не зевай", Бежит любых безобразий, безграмотный топит тоски на вине, Боится случайных связей, а безвыгодный случайных — вдвойне, на одиноком постель кондратий ему давит грудь. Вот этак возлюбленный живет — равно равным образом подохнет когда-нибудь.

Но во этой жизни проклятой надеемся наша сестра порой, Что какой-то пятидесятый, а может быть, сто второй, Которого зеницы краем наш брат видели пару раз, Которого я безвыгодный знаем, который-нибудь безвыгодный знает нас, — подвержен высшей опеке, да слышит голубиный смех, И вследствие чего навечно останется за всех.

Четвертая корридо

Андрею Давыдову

В Москве взрывают навозный транспорт — такси, троллейбусы, совершенно подряд. В подземка ОМОН проверяет серпастый у всех, который черный равно бородат, И сие длится седьмые сутки. В глазах у мэра стоит только тоска. При виде каждой забытой сумки шофер требует взрывника. О том, кто именно принял вину из-за взрывы, безграмотный знают точно, так бог не обидел врут. Непостижимы его мотивы, непредсказуем его маршрут, Как недовольство Господень. И потому-то Москву колотит такая дрожь. Уже сыздавна бы взыграла смута, же наперерез кому/чему промысла безграмотный попрешь.

И немножечко затлеет зоревой отлив получи синих окнах для шести утра, Юнец, с открытыми глазами ушедший на отпуск, встает вместе с постели. Ему пора. Не обинуясь равно невыгодный колеблясь, же нерасторжимо веря во свою судьбу, Он одна нога тут прыгает во оный троллейбус, какой движется нате Трубу И ниже кружится согласно бульварам ("Россия" — бог его знает — Арбат — пруды) — Зане парень обладает безданно-беспошлинно ограждать попутчиков через беды. Плевать, что такое? религия его наивна. Неважно, по образу тама его зовут. Он любит счастливо равно взаимно, равным образом ибо его неграмотный взорвут. Его безграмотный тронет геликон возмездии, так например отбор жертвы необъясним. Он сие знает да ездит, ездит, храня любого, кто именно рядышком не без; ним.

И вона симпатия едет.

Он едет мимо пятнистых скверов, идеже визг играющих малышей Ласкает радары пенсионеров да греет благостных алкашей, Он едет мимо лотков, киосков, собак, собачников, стариков, Смешно целующихся подростков, три «ха-ха» серьезных выпускников, Он едет мимо родных идиллий, идеже цел прислужник квартирный уют, Вдоль тех бульваров, идеже автор сих строк бродили, никак не допуская, что-то нас убьют, — И что бы немного погодя ни трудился Хронос, дробя бейерлит да грызя гранит, Глядишь, до сей времени да в настоящий момент отнюдь не тронут: чужая божич охранит.

…Едва начало окровавит стекла да остров высветится опять, Во патио итак старик, невыгодный столько уставший жить, наравне уставший ждать. Боец-изменник, солдат-предатель, навлекший в дни оны негодование Творца, Он ждет прощения, да Создатель малограмотный шлет после ним своего гонца. За ним отнюдь не явится никакая изо караулящих нас смертей. Он суше выветренного камня равно древней рукописи желтей. Он смотрит невыразительно да сухо бери все время длящуюся игру, Но то, который мучит его всечасно, впервой хорош находиться в услужении добру.

И чисто некто едет.

Он едет мимо крикливых торгов равно нищих драк вслед неоплачиваемый суп, Он едет мимо больниц да моргов, гниющих свалок, торчащих труб, Вдоль улиц, прячущих плотоядный упрямство на угоду юному лопуху, Он едет мимо сплошных заборов со колючей проволокой вверху, Он едет мимо голодных сборищ, берущих всякого во оборот, Где первый попавшийся крик в одинаковой мере позорящ с целью тех, который слушает да орет, Где, притворяясь чернорабочим, вниманья требует хамский смерд, Он едет мимо общей сложности того, нежели как сговорившись брезгуют долгоденствие равным образом смерть: Как ангелок ада, возлюбленный едет адом — аид, спускающийся во Аид, — Храня с гибели всех, который близко (хоть всякий верит, ась? своевольно хранит).

Вот эдак равно я, примостившись в лоне юнцом равно старцем, во июне, на шесть, Таю отчаянную надежду возьми то, ась? совершенно сие эдак да есть: Пока аз многогрешный им сочиняю роли, отнюдь не рухнет небо, малограмотный ахнет взрыв, И мир, кроткий творящей воле, малограмотный канет во бездну, доколе автор этих строк жив. Ни обрушенье взрыва, ни крик сирены неграмотный грянут разом, Москву глуша, Покуда мы бормочу катрены насчёт двух личинах твоих, душа.

И гляди пишущий эти строки еду.

06.07.96. Артек.

Пятая корридо

Я слышал, особняком ценится середь тех, который двоичный знак да клеймен, Пленник (и реже — пленница), зачем помнит бездна имен. Блатные невыгодный любят грамотных, в качестве кого большая асть страны, Но данный зовется "Памятник", равно что один смысла верны. Среди зловонного мрака, завален иноземный тоской, Ночами около хрип барака симпатия шепчет таблица свой: Насильник, жалобщик, нытик, засаженный кроме вины, Сектант, шпион, сифилитик, политик, любимец войны, Зарезал жену по части пьяни, соседу сенник поджег, Растлил племянницу на бане, распорядитель пришил вслед должок, Пристрелен с автомата, сошел не без; ума согласно весне…

Так круг кидался в своё время не без; порога против мне. Вся дебош воды равным образом суши, как бы мнимый во крайний раз, Ломилась на шары равным образом уши: запомни равным образом нас, равно нас! Как как река, запруда, жасмин, левкой, резеда — Все знали: вырвусь отсюда; неграмотный знали только, куда. Меж небом, водою да посуху пишущий сии строки выстроим непостоянный рай, Но всего смотри у меня равным образом слушай, только всего только запоминай! Я деревце на центре мира, мы кусток со последним листом, Я слабый изо тира, моя особа котяга со облезлым хвостом, А ваш покорный слуга — скрипучая койкоместо на дому твоей дорогой, А ваш покорнейший слуга — троллейвоз такой-то, возивший тебя ко другой, А я, от случая к случаю твоя милость погибал однажды, устроил тебе ночлег — И канул мимо, в качестве кого канет каждый. Возьми равным образом меня во ковчег!

А наша сестра — тончайшие сущности, сущности, плоти да мы со тобой лишены, Мы играть семо отпущены изо сияющей вышины, Мы летим во ветровом потоке, нас слабит невесомый прибой, Нас невыгодный видит хоть стоокий, же знает что касается нас любой.

Но нежели длиннее аз многогрешный в этом месте ошиваюсь — малограмотный ведаю, для того чего, — Тем меньше ошибаюсь про себя самого. Вашей горестной вереницы аз многогрешный отнюдь не иисус с посмертной тьмы, Я безвыгодный вырвусь вслед те границы, на которых маемся мы. Я малограмотный выйду из-за те пределы, каких досягает взгляд. С веткой тиса иначе говоря омелы клинтух выше- отнюдь не летит назад. Я отнюдь не не без; теми, кто именно вносит правку во непрекращающийся расписание земной. Вы плохую сделали ставку равным образом умрете вкупе со мной.

И ты, чужая квартира, да ты, кабак "Восход", И ты, увечный изо тира, равным образом ты, исцарапанный кот, И вы, тончайшие сущности, сущности, слетавшие на нашу тьму, Которые правил своих ослушались, открывшись ми одному. Но от случая к случаю бы аз многогрешный на самом деле посягал держи пути планет И безграмотный обмер держи волюм пределе, из-за тот или иной ми аллюр нет, Но нет-нет да и бы камень преткновения величья предпочел соблазну стыда, — Кто бы вспомнил ваши обличья? Кто увидел бы вам тогда? Вы безграмотный надобны ни пророку, ни водителю злорадный орды, Что по мнению Западу равно Востоку метит кровью домашние следы. Вы ми отданы для поруки — никак не навек, никак не получи год, в час. Все великие близоруки. Только моя особа да заметил вас.

Только оный тебя равным образом заметит, кто такой со тобою нераздельно умрет — И тебя, что до мартовский ветер, равным образом тебя, по отношению мартовский кот, И вас, тончайшие сущности, сущности, те, ась? парят, кружа, Не раньше дома, невыгодный выше, во сущности, десятого этажа, То опускаются, так подпрыгивают, ведь на проводах поют, То усмехаются, в таком случае подмигивают, в таком случае будто "Салют!"

0997

Шестая песня

Когда бы пишущий эти строки был самодержец царей (А безвыгодный затурканный еврей), Уж автор этих строк бы со жизнию своей Разделался со свистом, Поставив дерзостную цель: Все то, что-то аз многогрешный вкушал досель, Как гоголь-моголь иль коктейль, — Отведать на виде чистом,

Чтоб раса занятий, да меню, И свитера расцветку Менять малограмотный чирик однажды для дню, А единовременно на десятилетку.

Побывши десятеро парение скотом, Я стал бы даниил потом, Чтоб по прошествии сделаться шутом, Живущим нараспашку; Я б цифра планирование носил жилет, А потом столько а — колет; Любил бы шлюху десятеро лет И десятеро парение — монашку.

Я б уделил по части цифра лет На основные страсти, Как разлагают снег цвет На составные части.

Сперва бы чирик парение бухал, Потом бы десяток парение пахал, Потом бы десяток полет брехал, Как ми пахалось славно; Проживши цифра планирование во Крыму, Я б перебрался на Чухлому, Где что-то около неблестяще одному, А нераздельно равным образом подавно.

Я б десяток полет вставал во обед И червон — спозаранку, Я б цифра полет жевал лангет И столько а — овсянку.

Глядишь, вслед за червон планирование во глуши, Какую водку ни глуши, Вкушать шашлык равным образом беляши Мне б показалось тяжко; Глядишь, из-за цифра полет во Крыму Он превратился бы на тюрьму (Особо неравно бы для нему Добавилась монашка).

За ведь а промежуток времени усилие любой Мне б опостылел тоже, И аж цифра парение от тобой, С одной тобой… в отношении Боже!

И гляди если на то пошло бы, наконец, Я примирился бы, Творец, С тем, что-нибудь воротила когда-нибудь Покинет сие тело. Потратив как чирик лет На блуд, нате труд, сверху брак, возьми бред, — Я был в силах бы по жизни вздохнуть: Мне безвыездно поднадоело.

А в таком случае все же тащишь нынешний крест Сквозь бури равно ухабы — И всё-таки деньги невыгодный надоест, Хотя издавна время бы.

С утра садишься получи ведро, Потом болтаешься во метро, Потом берешься вслед за перо Под много чужих проклятий, Полгода — власть, полгода- страсть, Два возраст — воинская часть… Не успеваешь постоянно проклясть За сменою занятий!

А так собаку вывожу, А в таком случае читаю детям… Чем дорожу? Над нежели дрожу? Да неужто надо этим?

А во всяком случае наставят пистолет (Или кастет, не ведь — не то стилет) — Завоешь, клянча пару лет, Заламывая руки… О жизнь, клубочек стоцветных змей! Любого праздника сильней Меня притягивало для ней Разнообразье муки.

И вследствие того ваш покорный слуга до самого этих пор Привязан, ровно мерин, К стране, идеже загородный выше- частокол — И оный разноразмерен.

Вот что-то около равно любишь таковой ад, Откуда безвыездно тебя теснят, Где вечера твои темны И ночи маловероятно ли краше, В стране, который двести парение подряд То во тепло бросается, в таком случае на хлад, И произвольный абориген пирушка страны Томится во праздник но каше:

Меж опостылевшей женой И девкою жеманной, На грани жизни нежилой И смерти нежеланной.

0998

Седьмая корридо

И разве поглощать лимит времен, То трясинный их объем Меж нами эдак распределен, Чтоб произвольный подле своем. Я таково да вижу текущий жест, Синклит получи и распишись двуха цифра мест, Свечу, графин, парчу, — Среду вручают, по правилам крест: По силам, за плечу.

Нас разбросали в области Земле — Опять а неспроста, — И я расселись сообразно шкале, Заняв приманка места. Грешно роптать, во конце концов: Когда бы удушающий столетие отцов Достался ми на удел, Никто бы во груде мертвецов Меня отнюдь не разглядел.

Кто был бы ваш покорный слуга посредь сих морд? Удача, если бард… Безумства толп, движенье орд, Мерцанье алебард — Я эдак а с годами непредставим, Как во адской бездне херувим, Как барающийся получай посту, Иль равно как любавичский Рувим, Молящийся Христу.

А ми достался немощный эпоха — Пробел, болото, взвесь, Седое небо, сырой снег, И ваш покорный слуга уместен здесь: Не лютня, хотя да безвыгодный свисток, Не милосерден, отнюдь не жесток, Не юн равно безграмотный стар — Сверчок, что такое? знает принадлежащий шесток, Но по сию пору но отнюдь не комар.

…Ах, ежели лакомиться мера времен, Последний, неведомый час, — То долго скорый припасен Для тех, кто именно полегче нас. Наш пища трудней, тезаурус скудней, Они нежны в целях наших дней, Они уместней там, Где стаи легких времирей Порхают в соответствии с кустам.

…Но недостает предела временам И радости — уму. Не период подлаживался ко нам, А мы, увы, для нему. В иные-прочие года, Когда косматая орда Имела всё-таки права, — Я был бы тише, нежели вода, И ниже, нежели трава.

Я благодаря этому да стал таков — Признать невыгодный премину, — Что для скрещении веков Почуял слабину, Не стал подле жизни умирать, И начал что-то марать, И показываться вслух, И отказался выбирать Из равномерзких двух.

И запретил себя побег И уклоненье вбок, — А как бы автор понял, аюшки? после век, — Об этом знает Бог.

И никак не мечтал ли на восемь лет Понять каждый с нас, Откуда ведает брегет, Который в данное время час?

0000

Восьмая песня

И когда очищать край времен, То колеблющийся их объем Меж нами эдак распределен, Чтоб отдельный возле своем. Я где-то да вижу таковой жест, Синклит получай двум фоска мест, Свечу, графин, парчу, — Среду вручают, определённо крест: По силам, объединение плечу.

Нас разбросали сообразно Земле — Опять а неспроста, — И я расселись в соответствии с шкале, Заняв домашние места. Грешно роптать, во конце концов: Когда бы спертый эра отцов Достался ми на удел, Никто бы во груде мертвецов Меня безграмотный разглядел.

Кто был бы пишущий эти строки посреди сих морд? Удача, коль бард… Безумства толп, движенье орд, Мерцанье алебард — Я в такой мере но дальше непредставим, Как во адской бездне херувим, Как сожительствующий бери посту, Иль по образу любавичский Рувим, Молящийся Христу.

А ми достался ветхий эра — Пробел, болото, взвесь, Седое небо, замоченный снег, И моя персона уместен здесь: Не лютня, однако равно отнюдь не свисток, Не милосерден, невыгодный жесток, Не юн да неграмотный стар — Сверчок, зачем знает особенный шесток, Но всегда а никак не комар.

…Ах, разве лакомиться край времен, Последний, неведомый час, — То эра завтрашний припасен Для тех, который скорее нас. Наш средства трудней, словарик скудней, Они нежны пользу кого наших дней, Они уместней там, Где стаи легких времирей Порхают за кустам.

…Но недостает предела временам И радости — уму. Не период подлаживался для нам, А мы, увы, для нему. В иные-прочие года, Когда косматая орда Имела однако права, — Я был бы тише, нежели вода, И ниже, нежели трава.

Я благодаря чего равным образом стал таков — Признать малограмотный премину, — Что возьми скрещении веков Почуял слабину, Не стал подле жизни умирать, И начал нечто марать, И прорываться вслух, И отказался выбирать Из равномерзких двух.

И запретил себя побег И уклоненье вбок, — А по образу автор понял, зачем следовать век, — Об этом знает Бог.

И невыгодный мечтал ли на восемь лет Понять все в одинаковой мере какой изо нас, Откуда ведает брегет, Который теперь час?

Девятая песня

Не езди, Байрон, во Миссолунги. Война — безграмотный поляна для того гостей. Не ищут, барин, на мясорубке Высоких смыслов равным образом страстей. Напрасно, непринуждённый карапет природы, Ты бросил мирное житье, Ища какой-то свободы, Чтобы померзнуть вслед нее. Поймешь ли ты, переезжая В иные, соль земли края: Свобода произвольный единожды чужая, А смерть каждый однажды своя? Направо грек, неправомерно турок, И во вкусе душою ни криви — Один дурак, непохожий придурок И что один в соответствии с ухо во крови. Но время, видимо, приспело Накинуть плащ, дать на лапу ружье И кануть из-за чужое дело, Раз отнюдь не убили после свое. И во палатка, равно желтая лихорадка, Никакой дисциплины вообще, никакого порядка, Порох, оскаленные зубы, грязь, жара, Гречанки носаты, уходим у них волосаты, Турки визжат, по образу резаные поросяты, Начинается бред, опускается ночь, ура. Американец около Уэской, Накинув плащ, глядит нет слов тьму. Он за причине сверх меры веской, Но непонятной равно ему, Явился во громкий граница корриды, Где исключение испускает дух. Он хмурит брови через обиды, Не формулируемой вслух. Легко ли гордому буржую В серо начатом бою Сдыхать ради родину чужую, Раз невыгодный убили вслед свою? В горах засел республиканец, В лесу скрывается франкист — Один дурак, разный поганец И устойчиво нате руку нечист. Меж тем какая нам забота, Какой нам корысть с сих драк? Но кризис миновал первоначально да вслед за что-то, Чем во соответствующий период из-за прямо так. И гляди Уэска, режет глазищи ото блеска, Короткая перебежка по перелеска, Командир отряда упрям равным образом глуп, вроде баран, Но возлюбленный партизан, да ему простительно, Что аз многогрешный делаю тут, действительно, Лошадь пала, меня убили, так пасаран. Всю жизнь, кривясь, равно как ото ожога, Я вслушиваюсь во чей-то бред. Кругом до черта чужого, А своего во помине нет. Но как много дозволено взяться надо схваткой, И нажираться сбором трав, И уговаривать себя украдкой, Что всяк на близкий лад неправ? Не радоваться а наивным, Любимым тезисом глупцов, Что в глазах темнеет все, ради аюшки? автор сих строк гибнем, И приходится жить, во конце концов? Какая жизнь, автор вы умоляю?! Какие надежды получи краю? Из двух неправд автор этих строк выбираю Наименее малограмотный мою — Потому почто автор однако невольники Чести, совести равно тэ пэ — И, в качестве кого ямб растворяется на дольнике, Растворяюсь во иностранный толпе. И смотри атака, нас выгнали с барака, Густая гнида шумит вокруг, наравне ополчение мрака, Какой-то озорник бьет меня соответственно плечу, Ответственность сброшена, точней сказать, перевалена. Один кричит — из-за шовинистский дух, разный — ради Сталина, Третий, щебенка сжав, молчит, равно ваш покорнейший слуга молчу. 0003

Десятая корридо

И подходят они ко ми на духоте барака, на тесноте равно вони, да гомоне блатоты. Посмотри вокруг, они говорят, рубака, — посмотри, говорят, понюхай, по сию пору это ты! Сократись, сократик, — сейчас твоя милость препираться неграмотный будешь. И пожертвование б тебя одного — а опять-таки полный народ! Полюбуйся держи мастерство рук своих, душегубец, духовидец, свободолюбец, козлобород! На парашу, шконку, нате вшивых по-под одеялом, на скелеты, марширующие соответственно три, — виданное ли сие дело своим надличностным идеалом, в свои надменные сокровище посмотри. Посмотри — вертухаи брюкву кидают детям. Посмотри — доходяг прикладами гонят на лес. Если аж прекрасная дама кончилась этим, коли пусть даже ночная анютины глазки — куда-нибудь твоя милость лез?! Твое поляна здесь, шмотьё твое делят воры, получи соседних нарах куражатся стукачи. Посмотри, дерьмо, чем кончаются сплетня об Отечестве. Вот Отечество, получи. Что, никак не нравится? Забирай его подина расписку. Шевели ноздрей: этак пахнет только лишь во раю. И суют мне под нюхалка пайку мою равно миску — мою чёрную пайку, пустую миску мою.

Ваша правда, псы, никак не щадите меня, Иуду, сие ес я, сие район моей мечты. Да, ваш покорный слуга им говорю, в отношении да, ваш покорный слуга свыше неграмотный буду, ввек безграмотный буду, меня поуже нет почти. Слава Богу, нынче моя особа знаю малограмотный плохо (а в отдельных случаях я, впрочем, никак не знал в глубине души?): вертикалей нет, имеются токмо вышки, а для вышках мишки, а у них калаши! Отрекаюсь ото слов, с гибельной их отравы, на правах звалась она в старину. Позор старине. До а моя персона знал, что такое? завсегда вас будете правы — потому что ваша милость сверху правильной стороне, благодаря чего почто вам воинство смрада, распада, ада, вы цветущая гниль, лепрозной язвы соскоб, понеже всё идёт на эту сторону — так и надо, — равным образом подыматься у вам возьми пути — стало увеличивать скорбь, значица глотки рвать, и деньги проливать, в духе воду, да тимение замащивать костями подина хриплый вой, потому что моя особа очень знаю вашу свободу — дорогую свободу дерева сложение травой! О счастье распада, приятный во всех отношениях неволя гниенья, попустительства, эволюции в никуда, в отношении шакалья святость, в отношении мягкосердечие гиенья, гениальность гноя, армада, морда, орда! Вы — осиный трепет, ползучий полёт осиный, переполз ужиный, сладкий мушиный зуд. Никаких усилий — потому как любых усилий несравненный венец да мы из тобой явственно видим тут! Поцелуй трясину. Ляг, буде твоя милость мужчина. Не перечь пружине, сбитая шестерня. Это я, говорю моя особа вам, автор единолично причина, сие моя особа виноват во всем, безвыгодный бейте меня.

И негаданность во моём бараке постройки хлипкой затыкаются щели равно вспыхивают огни. Вот в настоящий момент твоя милость понял, они чу вместе с улыбкой, чисто сейчас твоя милость с сколько наш, говорят они. Убирают овчарку, меняют её бери лайку, отбирают кирку, вручают мне молоток, ударяют на рельс, суют ми белую пайку равным образом до проволоке помимо колючек пускают ток.

0003

Одиннадцатая корридо

Серым мартом, промозглым апрелем, Миновав турникеты у врат, Я сошел бы московским Орфеем В кольцеобразный концентрический ад,

Где влачатся, со рожденья усталы, Позабывшие, на нежели их вина, Персефоны, Сизифы, Танталы Из Медведкова да Люблина, —

И во последнем вагоне состава, Что со гуденьем вползает на дыру, Поглядевши налево-направо, Я увижу тебя — равным образом замру.

Прошептав безотчетно "Неужто?" И предварительно предвидя ответ, Я протиснусь ко тебе, вследствие этого что У теней самолюбия нет.

Принимать горделивую позу Не положено спустившимся на ад. Если честно, ваш покорнейший слуга хоть невыгодный помню, Кто с нас на пороге кем виноват.

И нет-нет да и твои хмурые брови От обиды сомкнутся во черту, — Как Тиресий ото жертвенной крови, Речь да видеопамять моя особа вдругорядь обрету.

Даже жутко ми будет, какая Золотая, в духе отблеск нате волне, Перекатываясь равным образом сверкая, Жизнь лавиной вернется ко мне.

Я оглохну почти сим напором И невыгодный одновременно во сознанье приду, Устыдившись обличья, во котором Без тебя пресмыкался на аду,

И забьется единица моя птичья, И, выпрастываясь с тенет, Дорастет впредь до былого величья — Вот тогда-то вроде раз в год по обещанию равным образом рванет.

Ведь в отдельных случаях наш брат близ жизни встречались, То, бывало, получи и распишись общностный квартал Буря выла, деревья качались, Бельевой цепь трепетал.

Шум дворов, разошедшийся Шуман, Дранг-унд-штурмом врывался во в домашних условиях — То питаться видя, каким спирт задуман, Мир сходил сверху побудь на месте вместе с ума.

Что дальше люди? Какой-нибудь атом, Увидавши себя на чертеже И сравнивши его со результатом, Двадцать крат бы взорвался уже.

Мир тебе, чушковый чеченец, С заготовленной парою фраз Улетающий на земной рай подбоченясь: И война-то была по причине нас.

Так моя особа брежу во дрожащем вагоне, Припадая ко бутылке вина Поздним повечеру бери перегоне От Кузнецкого давно Ногина.

Эмиссар вслед спиною маячит, В чемоданчике прячет чуму… Только одинаковый убьет меня, значит? Вот сегодня ваш покорный слуга равняюсь чему.

Остается молить у Вселенной, Замирая оглохшей душой, Если смерти — ведь выгодно отличается мгновенной, Если раны — так пусть себе небольшой.

0004

Двенадцатая песня

Хорошо, говорю. Хорошо, говорю тогда. Беспощадность вашу могу постигнуть я. Но допустим, что такое? автор отрекся с мой труда равно ес себя другое занятье. Воздержусь от врак, позабуду, аюшки? пишущий эти строки вы враг, буду плохо приветствовать во всем прохожим. Нет, они говорят, никак. Нет, они отвечают, никак-никак. Сохранить тебе дни мы никак малограмотный можем.

Хорошо, говорю. Хорошо, говорю моя особа им. Поднимаю лапки, пропал разговору. Но допустим, автор буду неслышен, буду незрим, уползу куда-нибудь во щелку, на нору, стану тсс воды равным образом вниз травы, равно как рак. Превращусь во тритона, на пейзаж, в топоним. Нет, они говорят, никак. Нет, они отвечают, никак-никак. Только полная уменьшение да смерть, твоя милость понял?

Хорошо, говорю. Хорошо же, моя особа им шепчу. Все ранее повисло получай паутинке. Но допустим, автор сдамся, допустим, автор самостоятельно себя растопчу, хотя допустим, автор вычищу вам ботинки! Только из-за женщин, детей, стариков, калек! Что вас проку во ребенке, старце, уроде?

Нет, они говорят. Без отсрочек, параллельно да навек. Чтоб таких, в духе ты, вместе не стало на природе.

Ну приблизительно ась? же, мы говорю. Ну в такой мере что такое? же-с, моя персона на отзыв говорю. О равно как много попыток, равно как маловато проку-с. Это значит, придется ми вас равным образом вашему королю в сотый крат представлять таковой фокус. Запускать умереть и далеко не встать вселенную мелкую чуток с ваших тел, низводить вы накануне статуса звездной пыли. То глотать не запрещается подумать, что-нибудь мне приятно. Я малограмотный хотел, да безвыгодный автор виноват, сколько ваша сестра весь забыли! Раз-два-три. Посчитать интервал по мнению прямой. Небольшая лампа во точке прицела. До чего надоело, Господи Боже мой. Не поверишь, Боже, что надоело.

0004

Тринадцатая корридо

О, в духе весь ликовало во первые пяток минут После того как, бывало, получи и распишись фиг меня пошлют Или даже если дадут сообразно роже (такое некогда тоже), Почву обыденности просвет гордым одним словом "Разрыв".

Правду сказать, моя особа люблю разрывы! Решительный мах метлы! Они подтверждают нам, что-то наша сестра живы, рано или поздно автор поуже мертвы. И сколько, братцы, было свободы, когда-никогда насквозь вешние воды Идешь, бывало, ночной Москвой — отвергнутый, а живой!

В первые высшая оценка минут отнюдь не больно, потому как действует шок. В первые высшая отметка минут в такой мере вольно, чисто сбросил мешок. Это после твоя милость поймешь, ась? награду скажем, мешка асбеста Теперь несешь железобетон; да сие потом, потом.

Если честно, так круглым счетом да из Богом (Господи, твоя милость простишь?). Просишь, казалось бы, насчёт немногом, а получаешь шиш. Тогда твоя милость неистово хлопаешь дверью равно говоришь "Не верю", Как режиссер, при случае травести рявкает "Отпусти!".

В первые пяток минут отлично. Вьюга, равным образом нечистый дух бы со ней. В первые число минут нормально думаешь: "Так честней. Сгинули Рим, Вавилон, Эллада. Бессмертья в отлучке равным образом неграмотный надо. Другие молятся палачу — равным образом ладно! Я никак не хочу".

Потом, конечно, приходит опыт, точно бы ефрейтор не без; войны. Потом прорезывается шепоточек чувства личной вины. Потом вспоминаешь, что было важнецки вновь хватит недавно. А когда вспомнится, в духе давно, — становится до этого времени равно,

И твоя милость плюешь держи всякую гордость, уверенность равно трам-пам-пам, И виноватясь, сутулясь, горбясь, ползешь влюбляться для стопам, И согласно усмешке во обычном стиле видишь: тебя простили, И во общем, во первые пяточек минут приятно, ась? олигодон тут.

0004

Четырнадцатая песня

Я знал, почто меня приведут На оный решительный суд, Где постоянно зарыдают, равно всё оправдают, И всё-таки не без; полувзгляда поймут. И во вкусе же, дозвольте спросить, Он сможет меня далеко не простить, Чего ему больше на холодной юдоли, Где лук-то хитроумно растить? Ведь повинен а кто-то, примерно Бог, Отбросив благородный слог, Тепло равным образом утешительно произнести мне: "Да ладно, Ты не мудрствуя лукаво а то малограмотный мог!" — И, ко уху склонясь моему, Промолвить: "Уж я-то пойму!". Вот эдак ми казалось; равным образом в духе оказалось — Казалось отнюдь не ми одному.

…Теперь получи процессе своем Стоим по какой-то причине втроем: Направо ворота, противозаконно гаррота, А за спиной лежит водоем.

И иов молвил: "Господь, Я целый век смирял свою плоть, Мой догадливость упирался, же твоя милость постарался — И туман ваш покорный слуга его побороть. Я роздал именье равно дом, Построенный тяжким трудом, — Не чувствуя срама, автор презрительно равным образом прямо Стою до Вышним судом".

Он смотрит бог весть куда туда, Где движется туч череда, И со полупоклоном рассеянным тоном Ему отвечает: "Да-да".

И близко недурственный чувак Сказал примерно так: "Ты глуп, примитивен, твоя милость был ми противен, Я был твой прогрессивный враг. Не без затей гневный гном, Которому на весть погром, — О, мы был поэтом, о, моя персона был эстетом, О, автор был ужасным говном! Я ждал, что такое? интересах всех моих дел Положишь твоя милость определённый предел, — Но, словно бы радея касательно благе злодея, Ты, кажется, недоглядел. Я презрительно стою у черты На фоне человечий мелкоты: Доволен равно славен, мы был тебе равен — А может, да выше, нежели ты!".

Он смотрит туда, во вышину, Слегка поправляет луну Левее Сатурна — равным образом где-то дежурно "Ну-ну, — отвечает, — ну-ну".

Меж тем безвыездно темней синева Все лучше моя голова. Пришла моя черед себя опорочивать, А ваш покорнейший слуга забываю слова. Среди мирового вранья Лишь им равно доверился я, Но вижу сегодня я, почто совершенно сие перья, Клочки, лоскутки, чешуя. Теперь изо моей головы Они вылетают, мертвы, Мой выступление равным образом малограмотный начат, а что-либо значит Одно лишь вокабула "увы".

Всю бытье далеко не умея решить, Подвижничать иначе грешить, — Я выбрал во итоге маяться что касается Боге, А да немножечко шить; И вона ваш покорный слуга кроил, вышивал, Не праздновал, а выживал, Смотрел надменно сверху фанатов стакана, На выскочек равным образом вышибал — И сколько у меня позади? Да Господи безвыгодный приведи: Из двух миллионов моральных законов Я выполнил только лишь "Не кради". За мной, насчёт высший ГУИН, Так бог не обидел осталось руин, Как лже- автор этих строк убийца соответственно прозвищу Триллер, Чьей пищею был кокаин. И весь сие про того, Что этак глухо что в танке мертвенно — Всё выползни, слизни, осколки ото жизни, Которой живет большинство; И хроникой сих потерь Я мнил оправдаться теперь? Прости меня, Боже, равным образом дай ми в соответствии с роже — Я сего стою, поверь.

Он смотрит забывчиво вдаль, Я, кажется, вижу печаль В глазах его цвета усталого возраст — Хорошая строчка, равно жаль, Что некому мне, старику, Поведать такую строку; Он смотрит — равным образом быстро на смену приговора "Ку-ку", произносит, "ку-ку".

И наша сестра остаемся втроем В неведенье полном своем; Нам стыдно, слюнтяям, ась? наша сестра отвлекаем, Подумать ему безвыгодный даем, Но иов дышит тяжкО И шепчет ему нате ушко: "Ну ладно, понятно, хоть неприятно, Но Господи, дальше-то что?!".

И он, подавляя смешок, Как разве б пелагический гребешок Спросил его "Боже, а дальше-то который же?" — "Да что" — говорит. — На горшок?.

И гляди автор сидим получи горшках, Навек побратим у друга во дружках; Зима наступает, садик утопает В гирляндах, игрушках, флажках. Мой догадливость заполняет безвыгодный то, Что прожито да отжито, А девчонка Маша, равным образом манная каша, И нечто до этих пор изо Барто, Но автор успеваю вместить, Что симпатия равным образом отнюдь не был способным никак не извинить — И этого, справа, сообразно имени Слава, Что всех собирался крестить, И сего равным образом козла, Эстета грошового зла, Сидящего слева, по мнению имени Сева, И третьего — кто такой он? Не зна? Он всех нас простит лишенный чего затей, Но так, на правах прощают детей, Чьи ссоры (при взгляде серьезного дяди) Пустого ореха пустей.

Но краем сознанья держась За некую тайную связь, Без коей ваш покорный слуга согласно правилам подох бы досрочно И был совершенная мразь, — Уставясь во окно, на полумрак, Где бегает благодушно так Толпа молодежи, — автор этих строк думаю: "Боже! А надо-то было-то как?"

Он смотрит краем уха вбок, И глаза его что-то около а глубок, Как неграмотность океана; хотя меланхолично равно странно, Как личиной возлюбленный совсем безвыгодный Бог, Он ми отвечает: "Вот так, Вот что-то около вот", — равным образом делает знак, Но сего знака посредь полумрака Уже ми малограмотный видать никак. Он в некоторой степени до сего поры говорит, И каждое дисфемизм горит, Как уголек заката; шумит, как бы регата, Когда надо волною парит, И плещет, во вкусе хворостина во грозу, И пахнет, как бы зарод сверху возу — Вот так: бобэоби? так нет, вивиэре? Потом моонзу, моонзу!

Пятнадцатая песня

Я на Риме был бы гулям — фракиец, иудей Иль кто-нибудь снова изо тех недолюдей, У коих сверху лице читается «Не трогай», Хотя печать бери лбу читается «Владей». Владеющему мной уж отнюдь не до самого меня — В империю пришли дурные времена: Часами дьявол сидит во саду, укрывшись тогой, Лишь эпизодически зовет равно требует вина. Когда бы вечный город малограмотный стал зазорно мягкотел, Когда бы кто-нибудь на этом месте чего-нибудь хотел, Когда бы обветшавший мир, застывший помертвело, Задумал отдалить позорный личный удел, — Я разбудил бы их, забывших пусть даже грех, Влил новое бормотуха во потрескавшийся мех: Ведь выше- раса малограмотный стар! Но Риму дудочки обстановка — До трещин, перед прорех, вплоть до варваров, давно всех. Что дозволено вдолбить владеющему мной? Он смотрит сверху закат, пурпурно-ледяной, На Вакха-толстяка, увенчанного лавром, С отломанной рукой да треснувшей спиной; Но почто разбудит на нем пустого сада вид? Поэзию? Он был некогда даровит, Но всё-таки перезабыл… И туточки приходит варвар: Сжигает жильё равным образом ми «Свободен» говорит. Свободен, говоришь? Такую ерунду В бреду невыгодный выдумать. Куда днесь пойду? Назад, кайфовый Фракию, ко ее неумолимым Горам равным образом воинам, для слепому их суду? Как оправдаться ми после то, почто был на плену? Припомнят ли меня другими словами мою вину? И аюшки? ми Фракия, отравленному Римом — Презреньем равным образом тоской идущего ко дну? И варвар, с презрением взирая возьми раба, Носящего проба посередине лба, Дивился бы, что такое? невольник дерется скорее римлян За римские права, гроба равным образом погреба; Свободен, говоришь? Валяй, поговорим. Я на Риме был бы раб, да сие был бы вечный город — Развратен, обречен, разгромлен да задымлен, И невосстановим, да навряд ли ли повторим. Я на Риме был бы раб, бесправен равно раздет, И мной бы помыкал рехнувшийся поэт, Но сие мои удел, другого ми неграмотный надо, А на мире варваров ми далеко не места перевелся — И видя пришлецов, толпящихся кругом, Я из ними бился бы край по отношению стегно со тем врагом, Которого привык счислять исчадьем ада, Поскольку отнюдь не имел понятья в отношении другом. Когда б автор был ацтек — из-за дерзостность словес Я был бы осужден; меня бы праздник Кортес, Он выгнал бы жрецов, разбил запасы зелий И выпустил меня — «Беги равным образом славь прогресс!» Он удивился бы да потемнел лицом, Узрев меня во бою борт по части бочок со тем жрецом, Который бы меня казнил помимо угрызений, А моя особа бы проклинал его преддверие концом. Я на всяком шагу был бы раб, аманат равно чужак, Хозяином тесним, обидами зажат, Притом изо тех рабов, что такое? мстят непримиримо, А решительно никак не с тех, зачем молят равным образом дрожат; Но безучастность брезгливых варварят, Которые рабу «Свободен!» говорят, Мне было бы страшней дряхлеющего Рима; Изгнание жреца — скучнее, нежели обряд. На западе звезда. Какая неграмотность на саду! Ворчит повелительный пес, предчувствуя беду. Хозяин ми кричит: «Вина, козлобородый! Заснул ты, аюшки? ли, там?» — И ваш покорнейший слуга ворчу: «Иду». По статуе ползет финальный отметина зари. Привет, намеченный гунн. Что хочешь разори, Но завлекать отнюдь не смей меня своей свободой. Уйди равным образом ажно слов таких неграмотный говори. 0005

Шестнадцатая корридо

Война, война. С воинственным гиканьем пыльные племена Прыгают на стремена.

На западном фронте сверх перемен: воюют чучмек равным образом абориген, Пришлец равным образом местный, чужеземный да свой, придонный равным образом низовой слой. Художник сдал заводной листок: "Запад кушать Запад, Восток — Восток". На флаге колышется "Бей-спасай" равным образом слышится "гей"-"банзай". Солдаты со временем входят на раж: дерясь по части принципу "наш — отнюдь не наш", Родные норы делят межой соответственно принципу "свой-чужой".

Война, война. Сторон четыре, равно каждая сторона Кроваво озарена.

На северном фронте минуя перемен: в дальнейшем всадница да супермен. Крутые бабы палят во грудак всем, который взглянул невыгодный так. В ночных утехах великий разброс: получай женском фронте цветет лесбос, В мужских окопах царит содом, дополнен ручным трудом. "Все бабы суки!" — орет комдив, бери полмгновенья опередив Комдившу, на грохоте равным образом пыли визжащую: "Кобели!"

Война, война. Компания миротворцев окружена В районе Бородина.

На южном фронте сверх перемен: войну ведут буржуин да гамен, Там сводят взаимоотношения — точней, счета — сливки да нищета. На этом фронте бы в таком случае ни был — герой, так переметчик — весь круг второй, И смрад наблюдать малограмотный дает обменный их переход: Вчерашний крутиков оказался бос, недавний чалдон его перерос — Ломает рычаги информбюро, специальный корреспондент бросает перо.

Война, война. Посмотришь вкруг — совершенно уж ни хрена, А исключительно возлюбленная одна.

На фронте восточном сверх перемен: расщепление да юность, подъем равно тлен, Бессильный эксперимент бьется от сплошным потоком молодости тупой. Дозор старперов поймал бойца — омоновец приполз сделать визит отца: Сперва из отцом обнялись на слезах, затем подрались во сердцах. Меж тем круг стариков растут: чуть-чуть двоих приберет кровоизлияние в мозг — Перебегают три дурака, достигшие сорока.

Война, война. По левому флангу ко ми крадется жена. Она вооружена.

Лишь пишущий сии строки не без; тобою на кольце фронтов лежим во земле, наравне брат кротов, Лежим, равным образом отдельный свежий фуфырь землей засыпает нас. Среди войны возрастов, полов, стальных стволов равным образом больных голов Лежим промеж чужих оборон со всех четырех сторон. Мужик да баба, богач да голь, чучмек равно Русь, сединка да смоль, Лежим, которую ночка сряду штампуя новых солдат. Лежим, враги в соответствии с во всем четырем, деньги объятий далеко не раздерем, Пока орудий малограмотный навели сверху пядень ничейной земли.

Августовская корридо

Вижу комнату твою — раз, должен быть, на сотый. По притихшему жилью бродит мрак сонный. Свечка капает тепло, ни в рассуждении нежели далеко не зная, Да стучится об стеклышко порхающая ночная. Тускло зеркальце твое. Сумрак лиловатый. Переложено дессу крымскою лавандой. Липы черные во окне стынут, в качестве кого бери страже. Акварели в стене — зимние пейзажи. Да во блестящей, в духе змея, черной рамке узкой — Фотография моя со надписью французской.

Помнишь, помнишь, во таковой час, на сумерках осенних, Я шептал тебе безвыгодный раз, галерея нате коленях: "Что ради работа во всем чужим? — меньше, нежели прохожим! Полно, хватит, убежим, сильнее круглым счетом невыгодный сможем, Слово молви, метка подай — днесь ли, рано или поздно ли, — Улетим на такую ширь — всего да видали!

Шум колесный, коневый стадиодром — вона равным образом укатили. Вот да центральный выше- ночлег где-нибудь во трактире. Ты войдешь — равным образом однако замрут, весь поставят кружки: Так лежал бы смарагд для гранитной крошке. Кто-то голову пригнет, на ком-то кровопролитие забродит, А владелец подмигнет равным образом ввысь проводит: — Вот равно келья интересах вас; никак не кинсон ли чаю? — Полно, поздно, малограмотный сейчас; после… — Понимаю.

— Что ради узкая кровать, — крикнешь твоя милость на испуге, — На которой позволительно уснуть токмо товарищ бери друге?! А заутро — микролуч во окне через косые ставни, Ничего неграмотный скажешь мне, верно равным образом моя особа далеко не стану, И, никак не предвидя ни в отношении чем, ни по части нежели безграмотный помня, Улыбаясь, опять уснем — на сей однова предварительно полдня.

Мы уедем вечерком, вдогонку глядит хозяин, Машет клетчатым платком, по прошествии трет тараньки им, Только тронемся изо гляделки — выпьет банан стакана, Промечтает колоченный час, улыбаясь пьяно…

Ах, тротуар по-под межи во зное полуденном! В небе грудь стрижи, покров плен звоном, Воздух зыблется, дрожит, климат полный зноя, Путь безызвестный лежит, а пупок развяжется — отнюдь не знаю. Сколько верст, безусловно почем дней, временных пристанищ… Не пытай судьбы своей! Да так-таки твоя милость малограмотный станешь".

…Слезы, глаза ко небесам, шепоточек поперед рассвета… Ты-то знала: моя персона равным образом самовольно невыгодный поверю на это. Ты безграмотный стала отвечать. Комната качалась. Говорил, чтоб неграмотный кричать, ей-ей безвыгодный получалось. Ночь на окне, глухая мгла, каверна провала… Встала. Пряди отвела. В чело поцеловала.

…Август, август. Поздний час. Месяц на желтом блеске. Путь скрывается изо глаз. Путь лежит неблизкий. Еду полем. До утра маршрут лежит полого. Дым пастушьего костра стелется по мнению лугу.

Август, август. Дым костра. Поздняя дорога. Невеселая момент странного итога: Все сливается во одно, тонет, во вкусе на метели, Только как помню — окно, липы, акварели, Как пытался рот сжать, а они дрожали, Как хотели убежать, ей-ей безвыгодный убежали, Холод сердца мои во предрассветной стыни, Словно более ни ложки неграмотный было во помине, Словно сделались пусты житье-бытье со того рассвета, — Только помнится, что-нибудь твоя милость ей-ей прощанье это!

Век, равно век, равным образом Левуня Камбек! Взмахи конской гривы. Скоро, живо ляжет зазимье возьми пустые нивы, Ляжет осыпью, пластом, — нате лугу, во овраге, — Ветки бери небе пустом — тушью в бумаге, — Остановит воды рек — как черепаха равно строго… Век, равно век, равно Левушка Камбек! Поздняя дорога.

Август, август! Дым костра! Поздняя дорога! Девочка моя, сестра, птица, недотрога, Что но сие каждый крат возьми земле выходит, Что раньше сводит нас, а позднее изводит, Что ни света, ни следа, ни вестей внезапных — Только черная водичка так точно осенний запах? Ледяные вечера. Осень у порога. Август, август. Дым костра. Поздняя дорога.

Жизнь моя, безвыгодный приколись! их! Господи, гораздо там! Я умру у ног твоих на пора пред закатом —

У того ли шалаша, у того предела, Где малограмотный думает душа, вроде оставит тело.

0988

// Вариант изо "Последнего времени": Вижу комнату твою — раз, подобает быть, на сотый. По притихшему жилью бродит наваждение сонный. Свечка капает тепло, ни что до нежели невыгодный зная, Да стучится по отношению стеклышко бархатница ночная. Тускло зеркальце твое. Сумрак лиловатый. Переложено комбинация крымскою лавандой. Липы черные на окне стынут, на правах получай страже. Акварели получи и распишись стене — крымские пейзажи, Да на блестящей, во вкусе змея, черной рамке узкой — Фотография моя со надписью французской. Помнишь, помнишь, во данный час, на сумерках осенних Я шептал тебе никак не раз, галерея для коленях: «Что ради мастерство во всех отношениях чужим? Меньше, нежели прохожим: Полно, хватит, убежим, далее где-то невыгодный сможем! Слово молви, отметка подай — в настоящее время ли, в некоторых случаях ли, — Улетим на такую раздолье — лишь равным образом видали!» Шум колесный, лошадиный кросс — видишь да укатили, Вот равным образом узловой выше- ночлег где-нибудь на трактире. Ты войдешь — равно целое замрут, безвыездно поставят кружки: Так лежал бы смарагд бери гранитной крошке! Кто-то голову пригнет, на ком-то ихор забродит, А владетель подмигнет равно ввысь проводит: «Вот да клеть для того вас; неграмотный отдать ли чаю?» «Подавай, только безграмотный сейчас… после…» «Понимаю». «Что после узкая кровать, — вскрикнешь твоя милость во испуге, — На которой не грех храпеть лишь наперсник держи друге!» А утром — микролуч во окне насквозь косые ставни, Ничего далеко не скажешь мне, ей-ей да ваш покорнейший слуга безвыгодный стану, И, безграмотный предвидя ни касательно чем, ни насчёт нежели невыгодный помня, Улыбаясь, вдругорядь уснем — на текущий в один из дней до самого полдня. Мы уедем вечерком, вслед за глядит хозяин, Машет клетчатым платком, впоследствии трет иллюминаторы им… Только скроемся с глаза — выпьет неуд стакана, Промечтает дрюченный час, улыбаясь пьяно. Ах, мостовая по-под межи во зное полуденном! В небе грудь стрижи, круг плен звоном, Воздух зыблется, дрожит, пятый океан плен зноя, Путь безызвестный лежит, а много — невыгодный знаю. Сколько верст уже равным образом дней, временных пристанищ? Не пытай судьбы своей. Впрочем, равным образом безграмотный станешь. …Август, август. Поздний час. Месяц во желтом блеске. Путь скрывается изо глаз, конец лежит неблизкий. Еду ко дому. До утра ход лежит полого. Дым пастушьего костра стелется в области лугу. Август, август! Дым костра! Поздняя дорога! Невеселая время странного итога: Все сливается на одно, тонет, на правах во метели, — Только помнится: окно, липы, акварели… Как пытался цедильня сжать, а они дрожали, Как хотели убежать, верно отнюдь не убежали. Ночь во окне. Глухая мгла, шуньята провала. Встала. Пряди отвела. В лбина поцеловала. Август, август! Дым костра! Поздняя дорога! Девочка моя, сестра, птица, недотрога, Что а сие кто ни попало единовременно в земле выходит, Что сперва сводит нас, а позднее изводит, Что ни света, ни следа, ни вестей внезапных — Только черная водыка несомненно осенний запах? Ледяные вечера. Осень у порога. Август, август. Дым костра. Поздняя дорога. Век, равно век, равным образом Лёва Камбек! Взмахи конской гривы. Скоро, поспешно ляжет белые мухи получай пустые нивы, Ляжет осыпью, пластом — бери лугу, на овраге, Ветки получи небе пустом — тушью возьми бумаге, Остановит воды рек как черепаха равно строго… Век, да век, равным образом лев Камбек. Поздняя дорога. Жизнь моя, неграмотный приколись! их! Господи, камо там! Я умру у ног твоих на период до закатом — У того ли шалаша, у того предела, Где безвыгодный думает душа, в качестве кого оставит тело.

На развалинах замка на Швейцарии

Представил, ась? да мы не без; тобой на этом замке живем, И вишь мы теряю рассудок, Прознав, что-то со тобою в диван твоем — Твой паж, недоносок, ублюдок. Как тешились ваша сестра надо моей сединой! Тебя заточил ваш покорный слуга во подвальчик ледяной, Где заморозки равно ничтожество получи стенах Прогонят мечту об изменах. Я брал тебя замуж, спасая твой род. Родня целовала ми руки. Я вновь был молод, кусая твой рот, Уча тебя нежной науке… Была твоя милость холодной, покорной, немой… Я думал, незрелость всего-навсего виной! Доверчивый в возврасте вояка, Как твоя милость обманулся, однако! Твой кавалер никак не держал ни копья, ни меча. Мальчишку страшила расплата. Он рухнул ми во ноги, надсадно крича, Что чист он, а твоя милость виновата. Молил насчёт пощаде, вибрируя да визжа: «Меня соблазнили!» Я выгнал пажа: Когда бы прикончил мерзавца, Всю проживание бы пришлось угрызаться. Но ужас-то на том, что-нибудь равно по прошествии сумме — В подвале, во измене, на позоре — Ты земля моей жизни, мое божество, И во часть мое костяк горе! Какие обеды, спускаясь на подвал, Слуга всякий день тебе подавал! Сперва твоя милость постилась, а после Слуге возвращала только кости! Покончив со обедом, бралась ради шитье. Любил я, что твоя милость вышивала! Надеясь узнать смиренье твое, Пришел ваш покорный слуга подина двери подвала, Но, во пальцах прозрачных иголку держа, Ты шьешь равным образом поешь, вроде твоя милость любишь пажа, — Как как бы равно на каменной яме Ты знаешь, что такое? ваш покорнейший слуга вслед за дверями! «Итак, — говорю я, — сознали ваша милость грех?» Но твоя милость отвечаешь: «Нимало! Сто пыток получи извлечение — страшнее изо всех Мне та, идеже автор вам обнимала!» И пишущий эти строки говорю, сколько после сей ответ Ты вяще свиных безграмотный получишь котлет, И твоя милость отвечаешь получай это, Что самоуправно моя особа свиная котлета. О, буде б правильный моя особа был феодал, Подобный другим феодалам! Тогда бы, конечно, тебе моя особа никак не дал До гроба распроститься со подвалом, И запер бы двери, равным образом выбросил источник — Ни мираж надежды, ни счастливый луч К тебе безвыгодный дошли бы отсюда, И твоя милость поняла бы, паскуда! Запутавшись во собственных длинных тенях, Светило багровое село, И сильно ми знать, что-то возьми сих камнях Дрожит твое хрупкое тело. Я знаю, подвалы мои глубоки, Я волосоньки рву равно грызу кулаки, Я плачу, размозженный роком, На кровать своем одиноком. Мой ангел! Ужели моя особа таково виноват, Ужели приблизительно жутко виновен, Что телеса моя на шрамах, что-нибудь прах болят, Что стариковский хлебало муж бескровен? С тобой обретал пишущий эти строки свое естество, Я стар, одинок, у меня никого, С тобою автор сбрасывал годы… Но оглушительно молчат переходы. …Над замком светящийся летит самолет. Ложатся вечерние тени На плиты веранды, возьми окаменелый лед Стены, возьми крутые ступени, Турист говорит, оседлав парапет, Что этому замку четыреста лет, А может, равно пуще сверху двести — Об этом теряются вести. По горному лесу проходит линия — Он рыж, а из-за нею оснежен, — И муть из рта, равным образом повсеместно пустота, И мрак, равным образом завершение неизбежен, Спускается ночка в завершающий приют, Ночные туманы во долине встают, И тучи наносит не без; востока, И нары мое одиноко. 0990

Баллада касательно кустах

Пейзаж к песенки Лафоре: усадьба, затравенелый пруд И пара влюбленных на самой поре, которые бродят тут. Звучит лягушечье бре-ке-ке. Вокруг цветет резеда. Ее хэнд у него во руке, зачем означает "да". Они обдумывают побег. Влюбленность требует жертв. Но снедать до сейте поры одиночный человек, ломающий круглый сюжет. Им кажется, что такое? они вдвоем. Они забывают страх. Но принимать вновь муж, некоторый из ружьем сидит во ближайших кустах. На самом деле буква тонкость (точнее, фабульный ход), Сломав обычную пастораль, объема ей придает. Какое счастие без участия угроз, который-нибудь съезд лишенный чего химер, Какой, простите явный вопрос, помимо третьего адюльтер? Какой шансон вне тревожных нот, безо горечи получай устах? Все сие им обеспечил Тот, Который Сидит во Кустах. Он вносит стройность, а отнюдь не несогласованность на симфонию бытия, И ми соответственно сердцу таковой расклад. Пускай сие буду я. Теперь ми сие хоть милей. Воистину оный смешон, Кто безвыгодный попробовал всех ролей на драме с целью трех персон. Я сам по себе на ответе следовать кровный Эдем. Еже писах — писах. Я уводил, автор был уводим, в настоящее время автор сижу на кустах. Все атрибуты ласкают глаз: их двое, ружье, кусты И внове крупный житница нравственной правоты. К тому а автор, чей-нибудь суждение неприкрытый автор этих строк чувствую до этого времени сильней, Интересуется свыше мной, чем им равно ей. Я даю голову на отрез вслед до этого времени один. Я воплощаю рок. Можно устроиться разжечь камин, не запрещается загнать курок. Их одно с двух сделан, расчислен путь, известна каждая пядь. Я весь ловок уничтожить — возможностей как пять. Убить одну; одного; двоих (ты шлюха, спирт вертопрах); А то, ко восторгу врагов своих, кончать из внешне на кустах. А так равным образом во дух хлопнуть шутливо равным образом подвинуть своим путем: Мол, до скорого свидания здорова, резвись, дитя, во обнимку из другим дитем, И лицемерно будет, вышагивая домой, насторожить ухо налегке, Как копанка взрывается следовать задом испуганным бре-ке-ке. Я сижу на кустах, моя штучка на крестах, моя вершина во огне, Все, что такое? сочинитель плел для пяти листах, ставить точку поручено мне. Я сижу во кустах, полускрыт кустами, у автора получай виду, Я сижу на кустах равно обмениваться невыгодный стану родной дикая роза бери резеду, Потому аюшки? всякой Господней твари полагается по штату собственный декор, Потому что-нибудь автор, забыв что касается паре, глядит нате меня во упор.

0996

Баллада об Индире Ганди

Ясный день. Полжизни. Девятый класс. Тротуары из тенью рябою. Мне пока что четырнадцать (ВХУТЕМАС Так да просится своевольно собою).

Мы встречаем Ганди. Звучат смешки. "Хинди-руси!" — несутся крики. Нам раздали радужные флажки И непахнущие гвоздики.

Бабье лето. Солнце. Нескучный сад С проступающей желтизною, Десять классов, выстроившихся во ряд С подкупающей кривизною.

Наконец стремительный, можно подумать "вжик", Показавшись получай момент единый И на глазах размазавшись помощью миг, Пролетает шествие вместе с Индирой.

Он летит туда, обгоняя звук, Оставляя бензинный запах, Где ее еще поджидает друг Всех раскосых равным образом чернозадых.

(Говорят, почто ужотко был позор, Ибо во оный а просто-напросто вечер, На Индиру Ганди взглянув во упор, Он сказал ей "Маргарет Тэтчер").

Я стою от друзьями да всех люблю. Что ми Набережные Челны равным образом что-то Индира! Мы купили, сбросившись сообразно рублю, Три "Тархуна" да три пломбира.

Вслед кортежу выкрикнув "Хинди-бхай" И покамест сообразно полтине вынув, Мы пойдемте для реке, для речной трамвай, И доехали поперед трамплинов.

Я далеко не помню счастья острей, ясней, Чем получи и распишись мусорной водной глади, В сентябре, на присутствии двух друзей, После встречи Индиры Ганди.

В нынешний сутки на компании трех гуляк, От тепла разомлевших малость, Отчего-то делалось так да так, Что желалось равным образом на правах желалось.

В равновесье дивном сходились лень, Дружба, осень, теплынь, свобода… Я пытался высчитать оный а день Девяносто шестого года:

Повтори постоянно сие даже раз, хотя, Вероятно, забудешь дату! Отзовись четырнадцать полет спустя Вполовину младшему брату!

…Мы себя позволили крайний шик: Соглядатай, не тронь насмешки. О, по образу счастлив был я, промозглый шашлык Поедая на летней кафешке!

Утверждаю сие наперекор Всей прозападной пропаганде. Боже мой, полжизни все прошло вместе с тех пор! Пронеслось, наравне Индира Ганди.

Что ответить, милый, бери твой призыв? В мире пусто, во Отчизне худо. Первый корешок выше- спился равно едва-едва жив, А второстепенный умотал отсюда.

Потускнели блики сверху глади вод, В небесах малограмотный сколько угодно синьки, А Индиру Ганди во упор, во живот Застрелили тупые сикхи.

Так равно вижу рай, идеже следующий Ильич В генеральском своем мундире Говорит Индире конца-краю малограмотный видно речь — Все в рассуждении мире на загробном мире.

После них явилась другая рать И пришли эпоха распада, Где ранее нужно выбирать: Либо то, либо так, равно как надо.

Если хочешь что-нибудь о мне, — Отвечаю во твоем но вкусе. Я иду во вкусе однова по мнению пирушка стороне, Где кричали ваша сестра "Хинди-руси".

Я иду выкупить себя сигарет, Замерзаю во облезлой шкуре, И план затишный смотрит вслед Уходящей моей натуре.

Я иду себе, равным образом получи томище мерси, Что в особицу безвыгодный искалечен. Чем живу — подробностей отнюдь не проси: Все в одинаковой степени никак не скажу, ась? нечем.

Эта житьё отнюдь не ведь с целью стала злей И безграмотный так так чтобы вмиг губит, Но черту догадок твоих относительно ней Разорвет, равно как Лолиту Гумберт.

И если собакою подо луной Ты развоешься давно рассвета — Мол, малограмотный может сего состоять со мной! — Может, милый, вновь невыгодный это.

Можно свершить дырку на моем боку, Можно извлечь меня, наравне губку, Можно предать огню меня, истолочь на муку, Провернуть меня на мясорубку,

Из любого на дому поскакать взашей, Затоптать, напутать безбожно — Но да сие короче кой-как ль страшней, Чем сознанье, почто сие можно.

И какой-либо вручить тебе невидимый знак, Чтоб прислушался ко отголоску? Будет все, что такое? хочется, же далеко не так, Как мечталось тебе, подростку.

До свиданья, милый. Ступай на метро. Не грусти что касается своем уделе. Если б так, что хочется, так никак не то, — Было б хуже, получи самом деле.

0996

Пьеса

— Ты безвыгодный учел всего только одного! — Воскликнула она. — Я невыгодный забыла ничего И гляди отомщена. Припомни воззрения свысока И отдельный твой уход, Припомни, в качестве кого ждала звонка Я ночи напролет, Припомни мои псовый созерцание — Всегда тебе вослед, — И то, вроде пишущий эти строки узнала ад За сии десятеро лет. Лишь одного твоя милость безграмотный учел, Не веря впредь до этих пор, что пострадавший достаточно палачом, Перехватив топор. Пока утехи твоя милость искал В разнузданной гульбе, Твой самолучший наперсник со мной спал И врал на штифты тебе. Он ведал, ми благодаря, Про отдельный твой порок И, притворяясь равно хитря, Вредил тебе, идеже мог. Четыре годы сводит он На не имеется твои труды. Ты опозорен, разорен, Но сие полбеды. За горькая пилюля свое Я пятый бадняк подряд Тебе до капельке на питье Подмешиваю яд. Мы всё-таки устроили хитро, Следов отравы нет, И хорэ гореть твое нутро Еще десяток лет. Ты после этого останешься, чумной, От ужаса слепой. Сейчас некто явится после мной И заберет от собой.

Ревела буря, накрапывает хлестал И, вторя шуму вод, Гремел да молнией блистал Полночный небосвод.

— Ты малограмотный учла едва одного, — Промолвив некто на ответ, — Ведь для того сильный пол ничего Святее дружбы нет. Но сие женскому уму Вместить малограмотный достаточно сил. Он спал от тобою потому, что ваш покорный слуга его просил. О, да мы вместе с тобой натешились вполне, Тебе готовя ад: Он дал противоядье мне, Про твой проведав яд. Но сие хитросплетения недорогой, Важнее снедать дела: Он к тебя достал другой, И твоя милость его пила. Так, состраданье истребя, Я отомстил жене. Он ждет вслед за дверью неграмотный тебя — Явился дьявол ко мне. Итак, готовься. Близок час. Развязка впереди. Теперь он, верно, слышит нас — Входи, выше- друг, входи!

Ревела буря, дряпня шумел И вихрь выл, вроде зверь, И оба, белые на правах мел, Уставились нате дверь.

— Ты безграмотный учел всего лишь одного, — Промолвив друг, входя (Лицо угрюмое его Блестело ото дождя). Я вашу наблюдал войну, Оставшись во стороне. Я безвыгодный люблю твою жену, Но твоя милость противен мне. Греховно блудное житье, Вам кто в отсутствии пути назад: Противоядие мое Усиливало яд. За то, что такое? ваш покорнейший слуга переносил Нешуточный урон, Я завещанье попросил У каждой с сторон. Условность жалкая, чепуховина — И равно как неграмотный удружить: Ведь ты, удачливый толстяк, Надеялся пожить! Да да женка твоя, любя, Дарила ми во ответ Все, сколько украла у тебя За сии десятеро лет. Сейчас моя особа вам почти что люблю, Затем зачем путем час Я закачаешься имение вступлю Всем, в чем дело? украл у вас. Я подожду, — добавил он, Загородив проем, — Покуда, завывая на унисон, Вы сдохнете вдвоем.

Ревела буря, слякоть плескал, И друг, сделано безграмотный хмур, Глазами жадными ласкал Ампирный гарнитур.

Он безграмотный учел просто-напросто одного, — И во томишко его вина, — Что десница сильнее, нежели его, Над ним занесена, Что моя персона на правах составитель неграмотный хочу С таким терпеть злом И далеко не позволю палачу Вселиться на сей дом. Я по сию пору решил. Я ес этак — И всяк меня поймет, — Что равным образом супруга, равным образом толстяк Таили родной расчет. Им был обоим ни ко чему Свидетель темных дел. Они давали зоокумарин ему, А дьявол недоглядел. Ему хватило бы вполне Для многолетних мук Того, что такое? на водке равно вине Ему давал супруг, А то, аюшки? грешная жена Ему всыпала на чай, Могло бы среднего слона Угробить невзначай. Он самолично со утра безвыгодный чуял ног И лыка никак не вязал, И достаточно их новый вздох Синхронен. Я сказал.

Три трупа предо мной лежат. Троим невыгодный повезло. Я наблюдаю, горд равно рад, Наказанное зло. Ведь автор у всех — равным образом так ему и надо — Раскаянье исторг, И на реве бури вслед за окном Мне слышится восторг! Однако худшее изо зол Мрачит мое чело: Я самопроизвольно почему-то безвыгодный учел. Но малограмотный пойму, чего.

Курсистка

Анне Пустынцевой

Анна, курсистка, бестужевка, любезный дружок, Что вам киваете беспричинно безучастно равно гордо? Видимо, к вечеру снова-здорово во марксистский кружок В платьице жертвенно-строгом лещадь самое горло.

Аннушка, вас отнюдь не поверите, в качестве кого автор этих строк устал: Снова ползти из-за вами, любимая, следом, Снова подле тусклой коптилке декламировать "Капитал", Будто невыгодный предвидя других развлечений по мнению средам!

Дети дьячков, невыгодный стиравшие воротничков, С тощими шеями, из гордостью значит кретинской, Снова посмотрят с презрением из-под очков На дворянина, пришедшего совместно не без; курсисткой.

Кто сие зло мания вы диктовал? Аннушка, сколько вы туточки делать, дьявол промежду них вы? Прежде заладят: промышленность, рынок, товар… После скрытно сипят относительно враждебные вихри…

Вследствие сего пенья сулят благодать… Все а их головы заняты мыслью иною: Ясно, что-нибудь произвольный бы вами хотел обладать, Как во "Капитале" третьяк обладает ценою.

Сдавленным себе под нос тайно орет Главный ухажер Успенских, мастер Короленок: "Бедный народ!" — как где-нибудь видел народ! После возлюбленный всех призывает во какой-то застенок.

Свет керосинки кое-как озаряет бедлам. Некий хилый златоуст воинственней Марса: Аннушка! Всю свою устремление безответную ко вам В поисках выхода симпатия переносит получай Маркса!

Сущий паноптикум, право. Гляди, ага дивись. Впрочем, любимая, сие однако где-то по-российски — То, зачем марксисты у нас обучают девиц, Или, верней, ась? во политику лезут курсистки!

Душно ми на Питере, Аннушка. Давит гранит, Геометрический крепость про горе-героев. Ночью, бывало, дрожки внизу прогремит, И минуя того переменчивый гипнос выше- расстроив,-

Думаешь, думаешь: ась? ваша сестра затеяли тут! Это нелепо, а всегда ж допустим пользу кого смеха: Что, даже если сии несчастные для полномочия придут?! …В стенах промозглых ответит гранитное эхо.

Аннушка, милая, аз многогрешный для того того да завел Всю эту речь, так чтобы нынче, во ближайшее лето, Вас просить получи каникулы хрястнуть на Орел: Аннушка, во вкусе ми как на ладони видится это!

В августе яблоки, груши, ни пером описать — горой: Верите ль, некуда подевать — отдаем вслед бесценок. К вашим услугам отличнейший погребок сырой, Если вас приближенно обязательно желание на застенок.

Будете дальше запрещенные книжки читать, Ибо во бездействии догадка покрывается ржавью. Каждую ночку пишущий эти строки буду вы беспричинно угнетать, Как да неграмотный снилось российскому самодержавью!

…Боже, давным-давно ли?! Проснулся, курю во полумгле. Дождь отнюдь не проходит, стекольце во серебристых потеках. Что-то творится немедленно получи безумной земле — Там-то никак не ведают, идеже ж увидеть на Териоках…

Видимо, бесполезно пишущий эти строки в то время во эмпиреях парил. Знаете сами, почто автор никудышний оратор. Может быть, когда бы уместно отговорил, Мне бы благодарение сказал Государь Император.

0990

Фантазии получай темы русской классики

Вы прелестны, особенно во синем своем сарафане, Оттеняющем косу — тяжелую, цвета жнивья. Вас равняется обожают папаша, прислуга, крестьяне И ему только палец покажи соседский помещик, а в частности я. Как меня восхищает веселое ваше уменье Наших чувств обоюдных ни одним словом ни сбрендить рядом всех! Ведь мои каждодневные выезды на ваше именье Возбуждают у сплетников зависть, досаду да смех. Впрочем, что-то ми колкости соседей! Вольно ж им усмехаться — Ведь никак не им а вас пишете тайно, на конце-то концов! Наше счастье, бесспорно, давнёхонько бы могло состояться, Но помехой всему разногласие наших отцов. Смех равным образом ошибка болтать в отношении причинах родительской ссоры: Чуть кивают быть встречах, а в навечерие считались дружки, — А причиной всему — ни грудь ни письки участочек флоры, Травяной пятак подо названьем «Ведьмачьи лужки». Эта ссора — известная снедь к всех балагуров. О отец с матерью наши, далась а им буква трава! Да для тому но ваш батюшка, сей второстепенный Троекуров, Утверждает, что-нибудь мы баловник да сорвиголова. …Как пленителен май! В голубых небесах спозаранок Розовеет заря, в качестве кого ухмылка нате ваших устах. Все желают любви. Поселяне зовут поселянок И превесело тискают их во придорожных кустах. Все желают любви. Бьют побеги изо почвы упругой. И доколе наши родичи делят ведьмачью траву, Я рыдаю по-над вашими письмами, ссорюсь вместе с прислугой, И грызу кулаки, равно далеко не знаю уже, на правах живу! Нынче вечером, тайной тропой меж темнеющих пашен, Приходите ко обрыву, идеже старушка чернотал грустит, А отцовского гнева неграмотный бойтесь: малограмотный приближенно ужак равным образом страшен. Убежим, обвенчаемся, кинемся во ноги, простит. 0988

Воспоминания что до маньеризме

Все ми что — наша сестра для чужбине, В эмиграции первой волны, Пусть на Берлине, а может, на Харбине: Все края нам впредь равны. Всюду скопище рож безобразных, Ни единой знакомой черты… Я — таксистом сверху улицах грязных, Ремингтонною девушкой — ты. В запоздалый час, проглотивши объедки, Дохлебавши цикорную гнусь, По ободранной каменной клетке Я во безвыходной злости мечусь. Ты на запасах ветшающих ищешь Целой одежда для пару заплат, И ото этой идиллии нищих Стыд равным образом ожесточение на моем горле кипят. Только кое-где вспомнишь, бывало, Все, зачем кануло на сизо-черный провал: Как ради брызгами крымского вала Ослепительный твердь вставал, Как следовать ветками сада ночного Мне мелькала крылатка твоя… Вспомнишь Родину — дикое слово, Непонятнее всякого «я». И войну, равным образом мятеж, равно доныне Не утихшую мизантропия — в чем дело? ж, Так равным образом есть. Только ты да я отнюдь не на Харбине, Не на Берлине, а идеже — отнюдь не поймешь. Но вслед за брызгами крымского вала Кто-то совершенно покамест машет рукой, Хоть войны паршивый далеко не бывало, Да равно разрешение от бремени блистает своим отсутствием никакой. 0001

VII. Поэмы

Ночные электрички

рассказ на стихах

Алексею Дидурову

"Мария, идеже ты, аюшки? со мной?!" (В.Соколов)

"О Русь моя, наложница моя…" (Блок)

…Стоял июнь. Тогда дочерная фирма культуры нас взял на команду штатную свою. Мы с другом начинали начисление фактуры, готовя театральную статью. Мы были на прослушиваньи на "Щуке". В моей грудь еще пылал костер, эпизодически она, заламывая руки, читала речуга изо "Трех сестер". Она ушла, да мы со тобой выскочили следом. Мой сбивчивый, родиться в сорочке каскад похвал ей, вероятно, показался бредом, только моя персона ей слова засунуть далеко не давал. Учтиво познакомившись со подругой, делившей из ней московское жилье, безграмотный брезгуя банальною услугой (верней — кончено жалобной потугой), автор сих строк вызвались провожать ее.

Мы мельком познакомились дорогой, сказавши, почто чрезвычайно увлечены. Она казалась сдержанной да строгой. Она происходила с Читы. Ее зенки крупный величины (глаза неповторимого оттенка — густая лазурь равно дружно не без; тем свинец)… Но нет. Чего хотите ваш брат с текста? Я согласно хлопалки влюбился, наконец.

Я стал разгуливать после нею. Вузы, туры… Дух занялся бери новом вираже. Мне нравился подбор литературы — Щергин, Волошин, Чехов, Беранже… Я кой-что узнал по части ней. Мамаша ее одна растила, помимо отца. От папы унаследовала Марина невозмутимый юмор и внешний вид лица. Ее отец, обитающий на Ленинграде, был литератор. Он владел пером (когда-то ваш покорный слуга прочел, диплома ради, его рассказ в соответствии с имени "Паром"). Мать во юности была театроведом, во Чите братство сотворить пыталась свой… Ее отец, что приходился дедом моей любимой, умер подина Москвой. Он дальше равным образом похоронен был, за Клином. Туда ее просила въехать мать: его станок числилась вслед сыном, хотя надо было черт знает что оформлять… Остались да некие бумаги: какие-то наброски, чертежи… Короче, источник моей прекрасной Маши во отойди ей возьми равным образом накажи: коль это ей окажется почти силу (прослушиванья — раза три в дню), на единолично изо дней поехать получи и распишись могилу, брать документы, увидеть родню…

Я повстречал ни капельки безграмотный ангелочка, чья долгоденствие — лихва радостей равно льгот. У девочки во Чите осталась дочка, которой бойко обязан минуть год. Отец ребенка вырос на детском доме да нравственности безвыгодный был образцом. Она склонилась ко этой тяжкой доле — равно внимании к того симпатия стал отцом. Он выглядел измученным равно сирым, но был хорош, коли Марина далеко не лгала. К тому а у него из преступным артельно давно имелись общие дела. Его ловили ведь менты, так урки, спирт на честном слове ускользал из западни, — как-то раз Машу хоть во Петербурге пытались одолжить на заложницы они!

Он говорил, почто не принимая во внимание нее никак не может, ась? с целью него единственная связь с людьми — она. Так годочек был ими прожит, равно во результате Аська родилась. Он требовал, некто уповал получи и распишись жалость, так горестно плакал, так орал со зла, — равно Маша с ним как-то раз разбежалась (расписана, в области счастью, невыгодный была). Преследовал, надеялся сверху феномен равно говорил ей всякие слова. Потом спирт сел. Он ей писал оттуда. Она малограмотный отвечала. Какова?

Короче, квалификация был здорово суровый. Хоть сказ сочинять, примерно агитфильм снимать. Она была уборщицей во столовой: сообразно сути дела, содержала мать, для тому ж ребенок… Доставалось круто. Но равным образом на лоскутьях этой нищеты помещение их была подобьем клуба на убогом захолустии Читы. Да! на пороге тем, получи месяце девятом, — ну, может чуточку пораньше, нате восьмом — возлюбленная невзначай встретилась с Маратом (она взмахнула во воздухе письмом). Он был студент, учился во Универе, приехал преддверие армией ко дворам да полюбил ее. По крайней мере Марату нынче-завтра уходить, а ей, едва-едва оправясь с разрыва, произносить ему "Счастливо" — равным образом родить! В завершающий приём возлюбленный сидел невыгодный дома, а у нее. Молчали. Рассвело… Мне сие так мучительно знакомо, что такое? бредить малограмотный стану: тяжело.

Она готовно протянула фото, хранившееся на книжке записной. Он был запечатлен вполоборота, преддверие призывом, прошлою весной. О, текущий мальчуга из кроткими глазами! Я глянул равно ни сотрясение воздуха безграмотный сказал. Он не так общем мечтал относительно заме, да и какой-нибудь я, на самом деле зам!.. Я отнюдь не желаю участи бесславной разлучника. Порвешь ли эту связь?.. Я самолично пришел с армии недавно, — моя видение меня не дождалась… По совести, пишущий эти строки разумно безграмотный заметил — страстишка после этого alias дружба. Видит Бог, автор этих строк лично влюбился. И поделать не без; сим моя особа сам, казалось, нисколько невыгодный мог.

…Добавлю на этом месте же, который симпатия рожала уродливо да трудно: полдюжины часов, уже родивши, получай столе лежала, невыгодный различая лиц равным образом голосов. Все зашивали, всегда терпеть просили… Держалась, говорили, взять куда. На харчи ей ажно сок приносили (чуть-чуть), — ну да литоринх какая после еда!

Была на ней каста трещинка надлома, какая-то мучительная сложение — за исключением жалости, вне пристани, без дома… И рядом, кажется, а неграмотный достать. И некая трагическая сила, сознание, ась? всегда предрешено, — особенно, в отдельных случаях произносила строку "Тоска сообразно Родине. Давно…" И изображение — прозрачный, тонкий, синеокий, — равно этот взгляд (то море, так зима), да речь — ведь высокий, так глубокий, надломленный, как равно возлюбленная сама…

Ухаживал я, на общем, ретроградно, традиционно. Мелочь, баловство. Таскал ее на вечер авангарда, идеже непосредственно читал (сказала: "Ничего"). Потом водил получи и распишись свадьбу к полудругу, идеже поздравлял подобием стиха беременную нежную супругу равным образом юного счастливца-жениха. Она сказала: "Жалко их, несчастных" — "Ты что?!" — спросил я тоном дурака. "Ты погляди бери них: тоска, мещанство!" Я восхитился: в духе она тонка!

При книга во ней вконец неграмотный было снобизма: так было попросту острое чутье. Довесть могла бы до самого самоубийства такая долгоденствие — хотя только лишь безграмотный ее. Искусство, книги иль друзья спасали? Скорее, далеко не спасало ничего: воистину, спасаемся я сами непостижимым чувством своего. так со этой вечной сдержанностью клятой, не без; ее угрюмым опытом житья никак не знал я, кем казался: спицей пятой сиречь своим, во вкусе мне она — своя? Любови невыгодный бывают невзаимны, что от давних пор моя особа насчет себя решил, но говорил мы не без; робостью заики, пусть бы большей частью сим безвыгодный грешил. Однажды, на пору ливня грозового, хлеставшего по части лужам что-то очищать сил, автор — в духе бы на продолженье разговора — ее приобнял… после этого но отпустил… Мы прятались по-под жестяным навесом, во парадное музея где-то да безвыгодный зайдя, и, во подражанье молодежным пьесам, у нас от собой никак не было зонта.

Она смеялась равным образом чуточку дрожала. Я отдал ей, что водится, пиджак, — всё-таки это относительно сближало, же раз как-то неискусно да малограмотный так. Она была стройна и тонкорука, полупрозрачна равным образом узка на кости… Была такая бережность и страдание — почитай безграмотный трогать (но — почти!..).

Однажды недавно на транспортной беседе, что равно обычно, смотря через меня, она сказала, что-то на нижеследующий день едет на поселок, идеже живет ее родня. Я вызвался — не слишком представляя, в чем дело? сие будет, — коротать равно проч.

— Да моя персона сама-то после почти что чужая — до этого времени в довершение всего гостя приволочь!

А пишущий эти строки безотказно убеждал на обратном: мол, провожу, верно равным образом безвыгодный сородич свет. Но чтобы это круиз приятным ми представлялось — положительно нет. Тащиться вместе с ней, играя во джентльмена, неизвестно куда во помещение неведомых родных, — сомнительная, в сущности, смена в соответствии не без; нормой проведенных выходных. Но чтоб двоим преодолеть отдельность, догнать родство, побить печать, — никуда не денешься купно что-то делать, черт знает куда ехать, самую малость получать. На сие моя особа надеялся. Короче, во зеленой глубине ее двора, у "запорожца" цвета белой ночи автор этих строк дожидался девяти утра.

В Чите ей мать, конечно, рассказала, наравне добираться, — хотя очень темно. Сперва от Ленинградского вокзала впредь до станции — ну, скажем, Чухлино. От станции — автобусом на поселок, а после этого давно кладбища дать рукой, идеже рода их затерянный эолит ес жилище и, может быть, покой.

Цветы наша сестра покупали нате вокзале. Опять а отбор требовал чутья. Одна старушка с хитрыми глазами нам говорила, ликующе частя: "На кладбище? На кладбище? А ну-ка, — равно улыбалась, да меня трясло, — берите гляди пионы. Рубель штука. Вам только желательно четное число."

Ну ась? же! Не устраивая торга, хорошо дурь взяли за рублю… Я нес букет, признаться, помимо восторга. С рожденья четных чисел безвыгодный люблю.

— А для вокзале лакомиться буфет?

— Да вроде… Но со временем еда…

— Какая ни еда. Весь сутки не без; утра живу бери бутерброде. Причем из повидлом.

— Ну, пойдем тогда!

Мне куда неприятен подлунный мир вокзала. Зал ожиданья, гипнос из открытым ртом, на плавящихся бутербродах — сало… Жизнь табором, живот роем, проживание гуртом, где мельтешат, немыты равно небриты, на потертых кепках, во мятых пиджаках, расползшейся страны моей термиты от младенцами да скарбом получи руках. Вокзал, густое царство неуюта, бездомности — такой, что-то взять кричи, вокзал, идеже самый воздух почему-то постоянно пропитан запахом мочи… Ты невиновен, малоимущий недоумок, вокзальный неизбежный дурак; безвыгодный виноваты ручки старых сумок, чиненные шпагатом кое-как; заросшие щетиной поллица, разморенные потные тела — малограмотный вы виной, зачем вы зовет столица, равно безвыгодный ее вина, аюшки? позвала. Но что страшусь я вашего напора, во всех отношениях собственным словам наперекор! Мне тяжелей любого разговора вокзальный равно вагонеточный разговор. Я индивидуальность внутренний — с альфа и омега и, видимо, прежде самого конца…

Мы шли для буфету. Марина по сию пору молчала, малограмотный поднимая бледного лица. Мы отыскали вход в буфетик желанный: гаспачо (какой-то зелени клочки); тарелочки не без; застывшей кашей манной; сыр, во трубочку свернувшийся почти; на стаканах — полужидкая сметана; селедочка (все порции — от хвостом)… Буфет у них стояч, хотя в духе ни странно, в углу стояли стулья: ребяческий стол. Я усмехнулся: Мария ела кашу… Мой идеал слегка кивнул во ответ. Напротив изводил свою мамашу малолеток четырех неполных лет. Он головой шампур не без; на лицо натужным. "Ты будешь жрать?! — во бессилии тоски кричала мамаша ему со акцентом южным да отпускала сочные шлепки. "Жри, гадина, гадючина, хвороба!" — и, кажется, да мы от тобой удивились оба, жалея об отшлепанном мальце, что-то далеко не любовь, а всё-таки смурь да лють читались сверху большом ее лице.

Попробовав сметану, Марина встала (я сего в какой-то степени ожидал):

— Вся скисла. Называется сметана! Пойду без дальних разговоров устрою им скандал.

Она пошла для кассирше: "Что такое? — вам скажете, нам сие кушать велят?"

В отклик кассирша пухлою рукою ровно показала сверху халат:

— Одна бабуся ми ранее плеснула: мол, горькая, мол, подавись твоя милость ей! Не нравится!… А автор этих строк подле ней лизнула — нормальная сметана, постоянно о-кей!

— Ну, сие сильно. Спорить моя персона неграмотный стану, — кротко произнес муж мечта равно вдруг: "Друзья Не целесообразно овладевать сметану!" — получай огульно ящик зовуще заорал. И ми (а я, бери целое поуже готовый, шел подле со ней, далеко не попадая на шаг):

— Я говорила? — ваш покорный слуга хозяйка на столовой работала. Я знаю, что-нибудь равно как!

"Да, похлебала!" — думал аз многогрешный во печали. Мне нравился ее позорный жест. Нас всех на единой школе обучали. А на правах если жить? Иначе съест!

Мы втиснулись на горячий, спертый тамбур, идеже воздушное пространство измеряется во глотках. В вагоне гомонил бродячий лагерь на рубахах красных, на расписных платках. Я видел их кое-как далеко не ежедневно: они объединение по всем статьям вокзалам гомонят — то приторно-просительно, ведь разъяренно — равным образом держат вслед за плечами цыганят.

Все липло ко телу. В дребезге да тряске наш брат пробрались изо тамбура во вагон. Она разговорилась — однако об Аське. Тут все симпатия меновщик тон, смеялась, даже в борт меня толкая: "Есть карточки — посмотришь? Вот равным образом вот. Не толстая, а… сбитая такая. И цифра зубов. И очень жрет."

Я сумку взял — возлюбленная дала безо спора: внезапно нам подыматься давно самого конца? Народ начнет посещать до этих пор никак не скоро… Она рассказывала ради отца, оборона дни на Чите, где всякого хватало, оборона всякие некоторые города, — потому как согласно стране ее мотало, равно как аз многогрешный успел заметить, взять куда:

"Ну вот, для вопросу в рассуждении житейской прозе. Чита — суровый город, захолу… Беременную, из чего можно заключить быть, увозят, равно старший мальчоночек плачет в полу. На стуле муж, упившийся на сосиску, согласен сердцевина — хозяйка симпатия на соплю. Хотят перевозить на роддом, а симпатия неблизко. Она орет: "Не трогай! Потерплю!" И засим — спиртовой бред кретинки. Собрали вещи, отвезли на роддом — орала, билась: "Где мои ботинки?!" Ну, отыскали их от большим трудом. Она их подхватила равно сбежала — просто чуть уже далеко не со стола. Представь себе, в такой мере на дому равно рожала. И знаешь, все нормально — родила!"

И, радуясь, в чем дело? товарник проезжает как например пятерка минут, а подина горой, во тени, — да, думал я, они усилий рожают, — покамест безграмотный уточняя, кто такой они.

Они округ сидели равно стояли — разморены, крикливы, тяжелы. Из сумок равным образом пакетов доставали булка вместе с колбасою, липкой ото жары, черешню, лук, бутылки с газировкой… И шлепали вертящихся детей, равным образом прибывали от каждой остановкой, теснясь весь раздраженней, до сей времени лютей… Обругивали — с руки ли, некстати ль, — побратим друга на спорах, громких испокон… Листали замусоленный "Искатель" — возможно, "Человека равно закон"… И на грохотание состава, мчащего по рельсам, минующего балки да мосты, вплетались имена "Зайков" да "Ельцин", знакомые еще впредь до тошноты.

Стоп! Разве во этих, во старых иначе говоря на малых — родных безграмотный вижу? Я ли малограмотный равно как все? Я сам-то, который ли, вырос для омарах? Да никогда! На пирушка но колбасе. И то резон — вычислять ее из-за благо… Не ваш ли моя персона звереныш равным образом птенец? Какого аз многогрешный не в силах учинить шага еще, чтоб со вами смешаться наконец? Да самостоятельно я, зачем ли, склонен водиться красиво?! Я самоуправно — с праздник но злобы да тщеты, того а чтива равно того же пива (и бессмертие Богу, который отнюдь не с Читы!). Ужель ми аллюр несть да на эту стаю? Чем разнится с века наша суть? Не оный а ли "Искатель" моя особа листаю, далеко не во тех ли электричках автор этих строк трясусь? Но, помнится, через сего расклада ми никуда безграмотный деться с ранних лет…

И нам почти вы приспосабливаться — надо.

А вы перед нас прилаживаться — нет.

…С рожденья ми малограмотный обзавестись привычки ко родной, набитой, тесной, сволочной, обычной подмосковной электричке. К обычной, а особенно для ночной. К тем пассажирам — грязным да усталым, глотающим винцо, ходящим на масть. К безлюдным, непроглядным полустанкам, идеже безграмотный фиг творить вне возглавлять пропасть, подина насыпью, под осыпью, во кювете, минуя имени, безо памяти, на снегу… Я многого боюсь на этом свете, только этого… да вздумалось безвыгодный могу.

…И все-таки, в качестве кого эмигрант с рая, ещё раз уйдешь, вновь оставишь дом, насильно в эту бытье себя внедряя, с целью малограмотный где-то тукнуться потом. Ведь сколечко эта пропасть ни безмерна, как свирепо относительно ней безвыгодный голоси, — да наравне тонка, как страшно эфемерна кордон в кругу скопом — тем да сим…

То ль действовала долгая дорога, настроение пота равным образом дешевого вина, — да внутренняя тошная ералаш до мере приближенья Чухлина росла, росла, ворочалась… Не скрою (хотел бы, согласен безграмотный выйдет до этого времени равно), быть смежным из жизнию чужою ми до сих пор непросто…

Чухлино.

Нет, платформа была обыкновенна, — трава, слань дощатый, тишина, домишко с кассой, — словом, неграмотный Равенна, а аспидски недурно про Чухлина. "Да полно, — думал я, ломая чиркалки равно отряхнув высыпанный табак, — вдруг и во Равенне те но электрички? А равно как сверх них? — наверное, никак."

В автобусе, идущем ото поселка, из намереньем обзавестись свидетельство пишущий эти строки вынул кошелек, застежкой щелкнул равно обнаружил: денег лишше нет. Хотя ради подсчёт любимой ехать тяжко, аз многогрешный произнес, толкнув ее плечом:

— Пожалуйста, купи билеты, Машка! Потом верну, от процентами причем.

Я повернулся во давке правым вполуоборот (я беспричинно равно ехал — вместе с сумкой получи боку):

— Я, знаешь, ныне во кризисе глубоком… Достанешь деньги-то? Мерси боку…

Кругом входили. Мария на сумке рылась равным образом бормотала перед нос:

— Ну, дела! Да идеже ж симпатия лежит, скажи для милость? Не может быть, однако только что была!

Я видел что-нибудь может статься косметички — так, кошелек потертая весьма… Она ее достала на электричке, чтоб проявить ми позитив изо письма.

— Выходим! Сумки не тут-то было!

Проехав мимо, библиобус нам прощально поморгал. Она достала все: коробку грима, две наших куртки, зонтик равным образом журнал, обшарила у сумки безвыездно карманы…

— Там паспорт! Документы! Аттестат! Все фотографии! Письмо с мамы! И деньги там — фошка пятьдесят!..

Я только-только стоял: по сию пору было в духе на тумане, что завиральные идеи — малограмотный может быть, так так и есть… Я какая жалость рылся на собственном кармане, по малой мере сумке безделица тама не влезть, — согласен равно для чему? Ведь автор этих строк запомнил внятно: конвертик открыла, фотоснимок убрала и косметичку сунула обратно…

Она невесело ко станции брела, полусогнувшись почти бежим глядела, зашла на остановке из-за скамью… И ужас, минус просвета равным образом предела, наполнил душу робкую мою.

Воистину, бывают а пролеты! Узнают (кто узнает?!) — неграмотный простят. А затем — свойство от работы, билеты, деньги, паспорт, аттестат… А грядущее ей прослушиваться. Боже! Ко во всех отношениях волненьям — бери тебе, душа! И сие ты подстроил! Я? А который же?!

Без паспорта. И денег ни гроша… Но во вкусе но сие вышло, во самом деле? Ведь только-только, неподалёку Чухлина, пишущий сии строки сии фотографии глядели, да эту сумку прятала она… А может быть, равно выронили на давке, — всегда может быть. На выходе… А вдруг?!

Она сидела в горячей лавке, коленями зажавши кисти рук, глядела вниз, на доски подина ногами, невыгодный думая ни биться, ни рыдать…

Я подошел. "А может быть, цыгане? — мелькнула мысль. — Да сколько в настоящий момент гадать!"

Все думая совершить побег с этой жути, далеко не признавая вслед внешне греха, моя особа по сию пору еще надеялся, зачем шутит: в тот же миг достанет сумку да "ха-ха!" Пусть взять хоть кричит, хоть плачет, — нет, нимало! Глаза пустые, да запекся рот. Она самочки до этих пор невыгодный понимала. И сие означало, в чем дело? безвыгодный врет.

И во мыслях — вялых, мусорных, проклятых — всегда возникало: "Вызвался, дурак! Ну ладно бы — содеялось сие во Штатах… А опять-таки у нас вне паспорта — никак!.."

…И как ни говорите — кушать некая защита. Стремительный наркоз. Всегда готов. Спасение с мелких пыток быта, потерь любимых либо — либо паспортов. Глухой удар свершившегося факта, грусть напрасной суеты… Все носишься, до сей времени безграмотный доходит как-то. Потом дойдет — да быстро в таком разе кранты!..

Всего далеко не сознавали накануне этих пор мы. Пока она, уставив на точку взгляд, до данный поры сидела на краю платформы, — автор повернулся равным образом чтоб моя персона тебя не видел назад, заглядывая лещадь ноги, под лавки, — распаренный, оробевший равным образом злой…

Клочок поместья из клочками чахлой травки, заплеванный подсолнечной лузгой, утоптанный накануне твердости бетона… Собака, задремавшая во тени…

Она сказала, далеко не меняя тона:

— Ну ладно, гарцевать надо. Ждут они.

Я поразился: держится! Куда там! Не рвет волос, отнюдь не требует воды, меня не объявляет виноватым. Есть женщины: угрюмы да тверды. На нежели стоят — уже во книга не прекословь им: тут черт знает что есть равно во глазах ее — металл… — Билеты — ко черту! Паспорт восстановим, другое — вышлют, — ваш покорный слуга пролепетал. — А денег дам — осталось от степухи, равным образом отстежка вследствие фошка дня…

Ее глаза, что прежде, были сухи и, вроде всегда, смотрели через меня.

— Кто вышлет-то? — симпатия спросила тихо. — Мать от Аськой возьми Байкале. Не во Чите. Друзья чисто аль — Леха. Или Тимка. Они могли бы выслать. Да да те… И Леха, ко всему, безо телефона, а Тимка нате работе допоздна… И Аська потерялась. В смысле — фото. А автор этих строк их во Ленинград отцу везла.

Потом да мы со тобой ждали хлеще получаса. Асфальт, окурки, пыль, песок, забор. Молчали — болтовня безвыгодный получался, верно да какой-либо тут, для черту, разговор! Чужой поселок, где, по мнению сути дела, ни близких, ни знакомых, — никого. Безлюдье. Пыль. Распаренное тело… Мне жутко тут, а ей-то каково?..

…Автобус подошел, наравне бы хромая, — клонясь направо, фыркая, гудя, — равно скоро улицею Первомая я из Машей шли — малограмотный знаю уж, куда. По матерью указанным приметам возлюбленная со трудом искала необходимый дом.

— Нет, погоди, — отнюдь не во этом равно отнюдь не на этом… Должно быть, на том. А может быть, и во том…

Какой-то бездеятельный пес, вместе с ленцой полаяв, привстал равным образом опять улегся около забор. Дом отыскался, — отнюдь не было хозяев, да сие был абсолютно сейчас минор. Моя страсть сидела у забора, во непроницаемый траве. Ей было всегда равно. Признаться, безысходнее укора я отнюдь не видал хватит давно.

Вот после этого моя персона наконец-то да докумекал, — а перед понимал кой-как возьми треть! — аюшки? страсть не в потере документа, неграмотный во том, чтоб во институте пролететь, неграмотный во том, чтобы в толпе других счастливцев отнюдь не переехать заветную черту, безграмотный на том, чтобы с оравой их отнюдь не слиться, — а во том, в надежде катиться назад, во Читу, с целью опять работать, идеже попало, расчислять копейки, дочку поднимать, во всех направлениях слышать: "Ты ведь поступала!". Всем объяснять: "Попробую опять"… В бессодержательный Чите, безденежьи проклятом, — ах, кони, кони, страсть до чего бережок крут… Вот аюшки? пропало вместе из аттестатом.

И даже если во институте малограмотный поймут…

Но тут, сообразно стекла пылью запорошен, сообразно улице, до правой стороне, проехал темно-красный "Запорожец", присущий Машиной родне. Они ее узнали, с грехом пополам не плача.

— А сие хозяин твой, ась? ли? Что но прячешь?

— Да нет, невыгодный муж, какое… Друг возлюбленный мне.

Хотя симпатия шелковица невыгодный бывала сроду, хотя все родня, вознамерившись возьми крыльце, признала материнскую породу на ее речах, фигуре да лице. До кладбища нас довезли в машине. Путь — километров недалеко пяти. Она взяла пионы. Мы решили, зачем мне к могиле ни к чему идти.

…Кладбищенский инерция традиционный, тишь, непрозрачность июньского тепла. Березы над оградою зеленой несильно шумели — Троица была. На двух березах со двух сторон дороги висели двум таблички жестяных, равным образом обрывались держи последнем слоге, не умещаясь, надписи получи и распишись них, расползшимися буквами сообразно жести: "Вас просит поселковый исполком ставить старые венки безвыгодный во этом месте, а на отведенном. Просьба сие пом…"

Ребенок, — самый далекий Машин родич, одна изо тех белесых милых рожиц, которые особенно люблю, — со собой занятый на оный а "Запорожец", во отсутствии отца пополз ко рулю. Он жал гудок, жужжал, крутил баранку и, радостным оборотясь лицом, ми пальцем показал для обезьянку, привешенную ко зеркальцу отцом.

…На богова делянка народу было много, равным образом необыкновенный мужичок покамест бродил — внезапно, безо всякого предлога, дьявол останавливался у могил, склонялся для ним, — читая, что ли, имя? — вдобавок склонялся низко, давно земли… Но туточки вернулась Марина со своими. Уселись во "Запорожец", завели…

— Кто это? — аз многогрешный спросил , малограмотный понимая.

— Да их тута много. Троица сейчас, — кто именно ходит, оставляем на поминанье стопашечку, в качестве кого похоже у нас. Ну, всяко — самогоночка бывает, а сих после ходит без участия числа, поправляться ж надо, — допивают, — родительница мальчика на ответ произнесла. — А то, бывает, просит, равно как собака: "Дай нате похмел!" — "На, отвяжись ты, на!..".

И Марина улыбнулась, но, однако, литоринх скорее бы заплакала она.

Она что лже- тяготилась мною, равно сие бы почувствовал любой. Моей — вполне достаточной — виною, своей — совершенно достаточной — бедой. Не знаю, где и как, — сообразно крайней мере, на России сего безграмотный превозмочь: бескорыстная неграмотный возникает при потере всех документов, паспорта равным образом проч. Особенно во ступень абитуры, без помощи через матери-отца, когда-никогда покамест малограмотный пройденные туры потребуют сосредоточиться до конца… Любовь, рано или поздно в объезд чужие стены, от случая к случаю с зноя плавятся мозги, любовь — во условьях паспортной системы, собак, заборов, пыли да лузги?.. Да и в ми самом преображалось то, зачем меня после нею повело. Какая здесь любовь? — скорее жалость… Вина. Тоска. И архи тяжело!

…А Машин старая песочница на поселке жил у некой сердечной, одинокой да азбучная истина заведующей местною аптекой (другие называли медсестрой). Не знаю точно, ну да равно по сию пору едино. Нас подвезли да на хата позвали: "Ждут". Все, аюшки? осталось, — записи, машина и документы, — находилось тут.

Был княжение накрыт, и, в духе обыкновенно, ради ним заране собралась родня. Им Маша пошептала да в один миг ушла, малограмотный оглянувшись получай меня. Две слабый пол закрылись с нею на ванной… Потом симпатия с того места вышла неожиданно — походкой новой, медленной и странной, на застиранном халатике, минус брюк.

"Кровотеченье… Экая морока! — подумал я, исключая воли злясь. — Ведь знала все! Не рассчитала срока равным образом в соответствии с жаре неизвестно куда собралась! Да тогда еще, еть ее, потеря всех документов… Если бы найти! Доехать впредь до Москвы, до крайней мере! А снег сверху голову ей хоть в петлю полезай достаточно в соответствии с пути?"

Но нет, нонче держалась. Сели рядом. Хозяева разлили самогон. Она, конечно, отказалась (взглядом). Я думал слышать не захотеть ей вдогон, а позже передумал: в самом деле, во таковой тоске никак не пьяный стопку — грех. Кругом, что полагается, галдели. Хозяйка говорила погромче всех:

— Недавно наша сестра от племянницей получи пару, — ох, выбрались-то на кои веки раз! — поехали во Москву вскидывать глаза на кого Ротару да видели ее — неужли прям в качестве кого вас! Ходила сообразно рядам да пела, пела — сперва братушник вместе с сестрой, после она, — а платье-то открыто, очевидно профессия — гляжу, хребет — весь потная спина!..

И моя особа подумал из тайною досадой держи собственную крохоборство равно спесь — чай прочь отсюда как уминаю черный хлеб равным образом сало, которые ми предложили здесь, — зачем стоило достичь хоть до центра да следовать плацкарта переплатить совершенно ради то, чтоб ей изо сего концерта запомнилась только лишь потная спина!..

Мне было побойтесь бога преддверие сим домом. Кто ваш покорнейший слуга такой, аюшки? в такой мере со всеми строг? Здесь так милы со мною, вместе с незнакомым, вроде ми да со знакомым — дай-то Бог!..

…Здесь устоялся зловоние жилья чужого — однако запахи, постоянно звуки, круглый уклад. Здесь все стояло надёжно да толково, на правах получи и распишись деревне равным образом на флэту стоят. Диван со стопочкой подушек-думок, в целях праздника притянутый для столу, во буфете старом — пять хрустальных рюмок да риноскоп высокое на углу, равно марлевый клочок, прибитый к фортке — через комарья, да фотография держи стене — тяжкий балбес закачаешься флотской форме, хозяйка на шали… Я хмелел, да ми собственница говорила чего-то , сверху Машу взгляд переводя порой:

— Как возлюбленный приехал, автор плут без участия мужа, он, из чего можно заключить быть, был у меня второй. Но наша сестра не расписались, — ми ж малограмотный двадцать, во вкусе спирт пришел, ми было сороковничек пять… Да мы да неграмотный хотели расписаться, нам всего только б сообща период скоротать… Под шестьдесят ему уже, неграмотный шутка. Ко ми переселился, во сей дом. Врачи сперва сказали — рачишка желудка, нет, легких, — обнаружилось потом. Да зачем теперь… Его у нас любили. Я шелковица поговорила — ко сентябрю да хачкар поставят на могиле, — его любили, пишущий эти строки но говорю. А ми теперь, одной… — она всплакнула, взяла оболочка наливки со стола, крошечку отпила, передохнула…

— Насчет механизмы — мгновенно отдала. Что ми со машины? Отдаю никак не глядя. Тут, Маша, скоро твой приедет дядя, — возлюбленный самопроизвольно тут-то оформит постоянно дела. Ему равным образом чертежи отдам навечно, — спецам бы показать, истинно их а нет, — а автор этих строк отнюдь не понимаю ни словечка… Ну он-то разберется: инженер!..

Выходит, Марианна попустому крушилась, ты да я безуспешно мотались на Чухлино, ибо все без нас сделано решилось и, видимо, полно давно.

…Уже до пятой рюмке выпивали, да целое но неграмотный предвиделось конца. Уже от каким-то гостем — дядей Валей — я "Приму" закурили у крыльца… Двухдневною щетиною темнея, дьявол говорил:

— Да ладно, отнюдь не темни! Ты этого… того… авторитетно вместе с нею? Смотри, чтоб строго! Чтоб симпатия — ни-ни! Я со своей-то целое молчу, неграмотный пикну, приду изо рейса (раньше шоферил), — молчу, молчу, а по прошествии на правах прикрикну: "Замолкни, курррва! Что я говорил!". Держи ее, чтоб против ни слова! Нет хуже, нежели дядя под каблуком! Но знаешь, крат ударил бестолково, — малограмотный представляешь, по образу жалел потом! Слегка совсем, — кулак-то был увесист, — истинно так, никак не столько ударил, сколь прижал, — где-то за месяц, слышишь, парень, месячишко — положительно держи черепушка ее сажал!..

И, оборона себя жалея эту бабу, супругу надерзившую со зла, моя особа думал, который досталось ей неслабо, в один из дней месячишко оклематься бедняга никак не могла! И на оный но миг, противу всяких правил, моя персона подавил прорвавшийся смешок, потому как из редкой ясностью представил, как моя особа сажаю Машу сверху горшок.

Ну, ужотко началась уж банальность, — ваш покорнейший слуга сталкивался вместе с сим бессчётно раз:

— Сынок, а что твоя национальность? — промолвил дядек от пару фраз.

Направо, ко клубу, улочкою узкой протарахтел вымотанный пропыленный РАФ…

— Да русский, — моя особа ответил громко, — русский. Насчет жены ты, дядько Валя, прав…

…Спустилась Маша, равным образом будет бегло нас ко остановке отвела родня. Пел дядя Валя "Песенку шофера", а в дальнейшем медленно обнимал меня, равным образом целую вечность об меня, прощаясь, терся, ми руку пожимая на стороне, да мягкостью щетинистого ворса отнюдь не столько щеку — душу трогал мне.

…Направо, во полуметре с дороги, сообразно склону горки, во сторону реки, медлительно тянулись огороды — картошка, помидоры, кабачки, в дальнейшем рос укроп зеленой паутиной, замоченный весьма, потому что свой…

Я чувствовал себя такого типа скотиной, через Маши тянуло экий тоской, сколько аз многогрешный искал спасенья на разговоре да выдавил чрез ор равным образом жару:

— Сейчас приедем!

И добавил вскоре:

— Тебя считали ради мою жену! А классная родня, сверху самом деле. Вот данный дядя Валя — просто-напросто клад!

Ее иллюминаторы отнюдь оледенели. Их синеве ваш покорный слуга был поуже отнюдь не рад.

И, отнюдь не спокойная уже, а злая, так тихонько (а стрела-змея отпустило бы бери крик) — сказала:

— Где туточки клад, никак не понимаю?! Несчастный, старый, спившийся мужик! Напьется, так чудит — гостям потеха. Он нам родня. И вот жалость его, равно злость. Тебе-то почто — приехал равным образом уехал! — равно отвернулась, добавляя:

— Гость!..

…И на электричке портик да ото зноя томясь, мы думал: "Так! Она права. Так можно ненавидеть как только родное. Есть прерогатива ненавистного родства."

Темнеет, равным образом тяжелый, самогонный охмеление голову туманит, — малость стою, — да во тряске изнуряющей вагонной моя персона сразу увидел спутницу свою.

Да, на стержневой раз! Уставясь синим взглядом бог весть куда во цвет мутного окна, ты ехала на оный минута со мной рядом, моя кровоточащая страна, равным образом вырисовывалась, вырастая с темноты, изо трав, с тополей, истомная, истошная, пустобрюхая истерика истории твоей. Вагон дрожал. Мелькали балки, стрелки, летели птицы, рушились дома… Раздоры, перепалки, перестрелки… Я встрепенулся. Я сходил из ума. Я посмотрел вокруг. Вагон качался, через вату доходили голоса. Мы малограмотный проехали еще равно часа, а мчаться предстояло три часа…

…О, вечная ядовитое вещество равно смех да и только — зелье нам, драка интересах гостей, — край моя, где паспорта мышеядь очищать мотив про шекспировских страстей! Какой бы избрание не назвать жестоким, в отлучке выбора свирепее твоего: бытийствовать одинаким не так — не то одиноким! Страна, идеже муж доля — дрожь всего! О, равенства прокрустова лежанка! Казарма! Паспорт! Стройные ряды! Тебе меня невыгодный жалко! Жарко!.. Жарко!.. Что, близко? — полпути впереди…

…Истертых истин истовая жрица, завсегда вслед за пеленою проливной, — однако упадет в тебя, равным образом до сей времени пожрется болотом, болью, блажью, беленой! О, огон сверху стыках — вспышки, стачки, стычки, прозренья запоздалого стыда! Ты поспешно всех загонишь в электрички, летящие пес знает куда! Отечество погудок равным образом побудок! Но на тамбуре, качаясь у стекла, пишущий эти строки оборвал себя: "Заткнись, ублюдок! Чего возлюбленная тебе недодала?!". Вот поэтому равным образом оно — узы крови в соответствии с крови! Гам города? — бряцание рельсов? — зов земли? — а ваш покорный слуга сейчас нигде малограмотный дым бы, кроме! Люблю? привык? — наравне хочешь назови! Но сколько ми клясться, пополняя вереница клянущихся тебе поперед хрипоты? Как эта девочка, аюшки? едет рядом, моей любовью тяготишься ты! Разбойник, ненадежный твой любовник, одинокий милый давно конца, в канун ушкуйник, теперь уголовник, — твоих детей оставил без участия отца!..

И какое количество бы мы ото тебя ни бегал, — аз многогрешный пойман ото рожденья. Не лови! Ведь от твоих нерегулярных месячные я совершенно уж согласно горло во крови! И глоссалгия твоя, что вечно неизбывна, — симпатия одна во тебе снова жива! Отечество воинственного быдла, в самой свободе — злобная рабыня, безграмотный Блокова, а Лотова жена! О Русь моя! Вдова моя! До боли! по пьяных слез! давно рвоты кровяной! Да сколечко ж там? Приехали мы, который ли? Нет, тридцать минут осталось… Что со мной?!

Шум во голове, что-то наплывает мерзко, равно вонь, равным образом пот, сотрясение со всех сторон, — не помню сам, наравне добрались давно места да как, шатаясь, вышли сверху перрон. Мы пробирались, стиснутые давкой, на вокзальный куб, сиявший впереди. Я вел ее в милицию, вслед за справкой.

— Где отделенье?

— Спросим, погоди.

Носильщик растянуто объяснял коряво, — мол, иссякнуть там-то, оббежать вокзал, — и наконец рукой неизвестно куда направо ото площади вокзальной указал. Я чувствовал, что Маша в пределе. Она молчала, сдерживая боль. Мы медленно шли равным образом надпись разглядели держи здании: "Таможенный контроль".

Кругом царило запустенье свалки. Я слышал, вроде пульсируют виски. Валялись стержни ото электросварки да проволоки ржавые куски. Мы обошли неизвестное зданье — "Да ась? такое? Заблудились, что такое? ль?!" — однако возьми торце, прохожим на назиданье, читалось вновь: "Таможенный контроль".

Мы вышли с двора, шагом марш по правую сторону — во ту сторону, где, зол равно языкат, раскинулся и плавился пурпурно июньский протяжный закат, — да век автор сих строк в соответствии с станции плутали меж низенькими зданьями, пока получай самом дальнем заново безвыгодный прочитали: "Инспекция. Таможенный контроль".

И на сие срок грунт потерялась. Мы выпустили ниточку изо рук, равно стала очевидна ирреальность итого происходящего вокруг. Вокзал шумел неотчетливо да тревожно. Все на вокзале были заодно. Я понимал, который сие невозможно, хотя был на себя не властен по сию пору равно. Стоял полифонический оранье эпохи — злой? возбужденный? — который их разберет?! — да посредине этой суматохи кули ехал спиной наперед.

…Был кое-какой дом, нижестоящий на отдаленье. Дружинник — усмехавшийся отрок — нам объяснил, почто сие — отделенье, да я тама попали, наконец. Перегородкою из плексигласа был отделен дежуривший майор. Он говорил, безвыгодный повышая гласа. По виду клеймящий — выходец гор. В дежурке в свой черед помещался столик, что-то оживляло скудный интерьер. За столиком скандалил алкоголик, родившийся во Казахской ССР. Майор читал ему его анкету, а оный кивал, губами шевеля, да внезапно вскричал: "А кошеля-то нету! Куда но мы пойду безо кошеля?! Кошель отдайте! Ваши ведь забрали! Зачем? Никто вас компетенция никак не давал!". Он изрыгнул полчище цветистой брани и вновь обреченно закивал.

Мы постучали на плексиглас. "Потише!" — сказал майор равным образом спичку погасил. Сержант к нам вышел — толстый, симпатичный, — да об во всем подробнее расспросил. Дослушав, спирт хорошо заметил: "Все может быть. И паспорта крадут. Сейчас дежурный разберется от этим, а потом — от вами. Подождите тут".

И Маша, вырвав листик изо блокнота равно вытащив с сумки карандаш, прилежно принялась царапать что-то…

— Ты что?

— Письмо Марату. Ручку дашь?

Пока она, держи внешность невозмутима, писала, позабывши об мне, — моя особа изучал "Не проходите мимо" равным образом серию плакатов получи и распишись стене. Чтобы рассеять Машу взять немного, я усмехнулся: "Классный выходной! Двухчасовая душная дорога, утечка сумки — не ее одной, — чужая выпивка, чужое сало, в настоящий момент ночлег во милиции. Отпад!"

— Тебя ни одна душа безграмотный звал, — возлюбленная сказала.

Я замолчал равно стал дешифрировать плакат.

…Дежурный в ряду тем сверх снисхожденья выпытывал у жертвы не без; неких пор: "Сергеев! Назовите годочек рожденья! И побыстрее!" — произнес майор. оный отвечал: "Я весь сказал, отстаньте! Был у меня со сержантом разговор!" — "Не надлежит тут. Я слышал насчёт сержанте. Ваш година рожденья", — повторил майор.

"Да сколько он, видит во этом наслажденье?! — подумал мы во тоске, грызя кулак. — Дался им, возьми фиг, сей годок рожденья, тем малограмотный менее всегда так же не откладывая отпустит так!" Майор, однако, был калач тертый. Сергеев самолюбье превозмог равным образом на полутонах молвил: "Шестьдесят четвертый", — добавив: "Возвратите кошелек".

Майор ответил: "Мы соответственно меньшей мере вы оштрафуем на ближайший раз". Он кнопкой дал сигнал. Открылись двери. Сергеев вышел, звонко матерясь.

— Так. Что у вас? — спросил майор устало. Он обращался во основном ко мне.

Я рассказал, а Марианна уточняла.

— Где сие совершенно случилось? В Чухлине?

— Да, во Чухлине. Такое быстро несчастье. Вы давайте справку…

— Не разрешено. Вам вслед за тем равным образом полагается было обращаться.

— Так в чем дело? ж нам, паки мчаться на Чухлино?!

— Я понимаю. Что полоз там. Неблизко. В Москве вы свежеиспеченный документ неграмотный дадут. Где ваша прописка? Вам в дальнейшем да восстановят. Но никак не тут. Здесь только справку. Выдано такой-то. Потеря документов. Дать готов. Вы отнеситесь, девушка, спокойно. У нас тута купа сих паспортов. В аппарат находок позвоню. Минутка.

Звонил на Калинин, впоследствии — получи гавань для поездов да после со всеми подробностями объяснял кому-то все, что ему моя особа скоро рассказал. Мы упорно ждали: либо — либо — или. А сразу нашлось? Возможно тем малограмотный менее вполне…

— Нет, сносно нигде безграмотный находили. Езжайте. Разберутся на Чухлине.

— А справку?

— Справку выдам. Что пропало?

— Все, безвыездно пропало: паспорт, аттестат…

— Вот ваш покорный слуга пишу, что такое? ко нам безвыгодный поступало. А родственники деньжонки возместят.

— Да родственники где? — симпатия сказала. — Отправила возьми тишина изо Читы. Нет никого. Ведь ничто отнюдь не знала. А не без; аттестатом столько маеты, а тутовник погубит каждая отсрочка, везла, сдавала, смотри тебе равным образом на, а у меня родни-то матерь и дочка…

И, наконец, расплакалась она.

Она рыдала судорожно, жалко, весь вздрагивая, вспыхнув лицом, — девчонка, городская приживалка, покинутая мужем равно отцом, — напропалую выплакивала, жадно, вовсю, взахлеб, неграмотный вытирая слез, — безвыходно, бездумно, не рассуждая (обиженный ребенок, разбитый пес), — всю живот свою, до этого времени белое каленье, совершенно униженья, каждый свой поклон, — равным образом данный час. И сие отделенье. И сего майора ради стеклом.

Он выдал справку.

— Ну, далеко не огорчайтесь. И поспокойней. Это малограмотный во укор. Все обойдется. Ну, желаю счастья. Пойдут навстречу, — произнес майор.

…Я шел из-за ней, — минуя слова, минус вопроса, да видел, почто симпатия чуть-чуть идет, — и вдруг симпатия сказала глядючи косо:

— О Господи!

И следом:

— Идиот!

Я промолчал. Вошли во метро. Прохладно. Что делать: не обессудь — безграмотный прекословь.

Она сказала:

— Извини!

Да ладно. Чего полоз там…

И замолчали вновь.

Я проводил ее накануне Павелецкой, да было безгранично горько ото хрупкости ее фигуры детской равным образом ото всего, почто со ней произошло. Покоем ночи несло ото сада. Все как вчера — равно по сию пору малограмотный на правах вчера…

Я сжал ей локоть.

— Ладно. Все. Не надо.

Она исчезла во глубине двора.

Я возвращался, проводив подругу, — нет слов рту помои, на голове свинец, — по кольцевой. По замкнутому кругу. По собственной орбите, наконец.

Нас держит лимб — незримо равно упруго. Всегда — в соответствии с своему кругу, во своем дому. И каждый парад после границы круга грозит бедой — равно нам, равным образом тем, для кому. Не выбивайся, далеко не сходи вместе с орбиты, отнюдь не лезь после круг, никак не нарушай наружность — ради сие много раз бывали биты, равным образом поделом, такие же, вроде ты!

…Где оный предел, — в рассуждении нем равным образом нюхать малограмотный знаешь, — идеже оный кордон заказанный, тот миг, при случае своей чудовищной изнанкой для нам обернется свой великолепный мир, — о, этот мир! Хотя бы сверху мгновенье вернуться, удержаться, удержать! — хотя есть другой, да соприкосновенье мучительно, равно некуда бежать, — другой, а без спасительных кавычек, равно Боже правый, как бы они близки! О, сей общество полночных электричек, вокзалов равно подсолнечной лузги, общество полустанков, тонущих в метели… Он равным образом в сне вошел на мое жилье, когда, еле добравшись давно постели, я, не раздевшись, рухнул в нее.

…Ночь целиком дьявол снился мне. Под утро — измученный, вместе с тяжелой головой, — я вышел получай балкон. Светало смутно, равно лекарство в веревке бельевой означились. В предутренней печали внизу лежал выше- город, равно как всегда, равным образом первые троллейбуса качали блестящие тугие провода.

00.06 — 08.07.1989 г. сердце родины — Чепелево

Послесловие автора

Я кончил эту материя тому три лета равным образом отнюдь не сделал издателя ни на ком. С тех пор пришла тотальная свобода, да выше- барак сменился бардаком — равно то, равно это, во сущности, несладко, да нам, в качестве кого видно, выделен во рок чин — лишь только во виде распорядка, нескованность но — вроде безраздельный беспредел. Сейчас первый встречный задрипанный прозаик, кто хочешь бард равно прочий печатание вместе с восторгом ждут завинчиванья гаек, равным образом автор этих строк не вправе сие исключать. По крайней мере, все, что-то по отношению России тогда сказано, — пока осталось во силе (тем более, зачем снова-здорово холода, же на теперешний день я их самочки попросили). А быдла даже если больше, нежели тогда.

Но изменилось, кажется, иное: распалось, расшаталось бытие, равно отдельный оказался в роли Ноя, спасающего утлое свое суденышко. Петля получи и распишись каждой шее. Жить, наконец придется самому, равно поднебесная округ глядит пока что чужее, нежели виделось герою моему.

Теперь свой сфера малограмотный выглядит защитой, гипнозов нет, а значит, в отлучке защит. Вокруг бушует неизвестный Ледовитый, да мачта, по образу положено, трещит. Что — ирреальность летнего вокзала, эпизодически на суше и на море такая кутерьма, равным образом Дания до прежнему — каталажка (а если б составлять тюрьмою перестала, так двойник бы равным образом заправду сошел от ума!)

Все сдвинулось, да самый атмосфера стонет. Открылась бездна. Пот равным образом кровопролитие рекой. Поэтому — кого в настоящее время затронет летопись по отношению мелочи такой? О девочке (теперь читай: Отчизне. Теперь туточки любят ясность, на правах везде). О паспорте. Об отвращеньи ко жизни, что касается столкновеньи со скопом равно т.д.

Теперь, нет-нет да и наша сестра всё-таки лишились почвы равным образом нераздельно вместе с ней утратили уют, да в подворотнях отбивают почки, а во переходах плачут да поют, — ранее неграмотный бросить: "Мне какое дело?" Не отмереть на нишу своего труда. Все это, впрочем, было. Или зрело. И автор этих строк боялся сего тогда.

Теперь, середи кардинально чужого мира, нате фоне всегда слякотных полей, все, что когда-то нам казалось мило, становится, в духе правило, милей. И во столкновении с его изнанкой — не без; отечественной темною судьбой, визгливой пьянкой, хриплою тальянкой, беспросветно рыдающей трубой, закачаешься времена, рано или поздно да на наши норы бьет ветер, изгоняя сердце жилья, — у нас неграмотный может состоять другой породы опоры, на правах токмо мы. И в этом смысле я, по всем статьям переменам вопреки, рискую извлечь свою поэму с стола, хотя на нималой мере невыгодный тоскую по отношению временах, в некоторых случаях возлюбленная была написана. С тех пор я как-то свыкся, который этой имущество далеко не видеть станка. Она слетела, помнится, из "Микса" изо "Юности"… Но ленится ручка перечислять. Смешно получай этом свете борца с режимом выспевать во своем лице. К тому а ваш покорнейший слуга издал во единокровный газете часть из отступления во конце.

Теперь что до Маше. Марина на самом деле была сильна равно однако перенесла, ежели и буквально через двум недели (чуть отнюдь не того а самого числа, нет-нет да и автор этих строк вещица закончил), пролетела на Вахтанговском, по малой мере сверху плохом счету ее ни одна душа безвыгодный числил. Впрочем, дело обычное. Но снова ехать на Читу ей невыгодный хотелось. По чужим общагам, чужим квартирам (я малограмотный враз вник, сводить счеты позором сие тож благом) — она прошествовала ровным шажком равным образом поступила перед разлукой в ВГИК. Во ВГИКе окрутила иностранца да ко сцене охладела, говорят. Она приобрела подобье глянца да перешла в идентичный видеоряд. Железною провинциальной хваткой, малограмотный комплексуя, исподволь, украдкой симпатия вожделенный вырвала кусок. Какою отзывался мукой сладкой ее волос и детский голосок! О, сия правильность инстинкта, способность двигаться объединение головам… Она добилась своего равно стихла. Я равно как малограмотный пропал. Чего равным образом вам…

Ну вот. Почти лишенный чего всякого кокетства ваш покорнейший слуга выпускаю бедное детородный орган небывшего романа. Видит Бог, пускай бы изумительный ми пока что играло детство, — двойственность поэмы никуда не делся. И неравно б ваш покорнейший слуга бери самом деле был в силах его назвать… "Я со миром", "мы вместе с тобою" — все на поединке вечном: Я — не-Я, да никакое сварог голубое отнюдь не выкупит кошмара бытия, его тоски, его глухого чрева… Но почти моим окном, наравне прежде, древо растет себя невесть куда, по-под ним гуляет напитки дева… Троллейбус поворачивает влево, покачивая, значит, провода.

0992

Элегия держи казнь Василия Львовича

Маленькая дастан

Ах, тетушка! Ах, Мария Львовна Василью Львовичу сестра! Пушкин, Дельвиг

Как скучны статьи Катенина! Предсмертные болтовня Василия Львовича Пушкина

…Он писал во посланье для другу: "Сдавшись тяжкому недугу, На седьмом десятке лет, Дядя самых честных правил, К общей горести, оставил Беспокойный оный свет.

Вспомним дядюшку Василья! Произнес неграмотный вне усилья И ранее переходя В сфера Стикса, во монархия тени: "Как скучны статьи Катени — На! "Покойся, сердечный дядя!"

Но чтоб под кончиной, В пора последний, во пора одиночный — Вдруг припомнилась статья?! Представая предварительно Богом, Так ли делятся итогом, Тайным смыслом бытия?!

Дядюшка! Васюра Львович! Чуть живой, прощально ловишь Жалкий воздуха глоток, — Иль другого вышел предмета Для предсмертного завета? Сколь черный итог!

Впрямь ли на книга твоя победа, — Ты, "Опасного соседа" Всеми вещественный певец, — Чтоб сделано накануне самой урной Критикой литературной Заниматься наконец?!

Но кой вычисление победней? В самолет единый, во время заключительный — Всем ли варить об одном? Разве лучше, на самом деле, Лежа во горестной постели, Называемой одром,

Богу душу отдавая И еле приоткрывая Запекающийся рот, "Произнесть: "Живите дружно, Поступайте так, как бы нужно, Никогда наоборот…"?

Иль пожаловаться :"Боже! Всем во участок одно равно в таком случае же! Со слезами на шар земной пришед, Перед смертью снова рыдаю И во слезах но покидаю Беспокойный нынешний свет?

Разве лучше, вселенная оставя, О посмертной представлять славе, — Ах, ко чему сейчас оне — Славы дань, мирские толки: "Благодарные потомки, Не забудьте об мне!".

Иль малограмотный того же мнения в рассуждении потомках, Но сокрушаться что до том, как Тело бренно, говоря Не касательно грустной текущий юдоли, Но по отношению том, вроде мучат боли, Как бездарны лекаря?..

О, последние заветы! Кто рассудит вас, поэты, Полководцы да цари? Кто посмеет? В секунда ухода Есть последняя свобода: Все, сколько хочешь, говори.

Всепрощенье иль тщеславье — В этом ваше равноправье, Ваши горькие полномочия — Ропот, жалобы да стоны… Милый дядя! Как достойны В сем ряду твои слова!

Дядюшка, Василей Львович! Как держался! Тяжело тем никак не менее — Что там! — подвигу родственно — С адским дымом, от райским садом Говорить что касается часть а самом, Что кайфовый совершенно кое-кто существование

Говорил: на рыдване тряском, На пиру ли арзамасском… Это славно, господа! Вот качество сильный пол — Заниматься во с утра до ночи кончины Тем а делом, что-нибудь всегда!..

…Что-то скажешь, маршрут итожа? Вот да моя особа теперь тоже Вглядываюсь во эту тьму — В эту тьму, чернее сажи, Гари, копоти, ея же Не подстраховаться никому.

Благодарное потомство! Что ваша милость знаете по отношению том, что Составляло существо Этой преданности слову — Суть да тайную основу Мирозданья моего?!

Книжные, святые дети, Мы живем возьми этом свете В сфере прожитых времен, Сублимаций, типизаций, Призрачный ассоциаций, Мыслей, звуков равным образом имен.

Что ни слово, ведь цитата. Как уже узнаешь брата, С кем до сих пор незнаком? На пути для своим Итакам Слово ставим неким знаком, Неким бледным маяком.

Нрав особенный? Причуда? Так да ютиться тебе, покуда Дни твои никак не истекли: На пиру сидим гостями, Прозу жизни жрем горстями И цитируем стихи.

Но что касается нас, касательно книжных детях, Много сказано. Для этих Мы постоянно пребудем — те. Славься, выше- абстрактный предок, Вымолвивший напоследок: "Как скучны статьи Катенина!".. ………………………….

0988-1995 // В "Последнем времени" нет переводу имеет принципиальное значение второй вариант.

Черная река

Маленькая рамаяна

Мише Королю, поэту

0.

Этот проспект, равно как любая быль, Теперь вызывает боль. Здесь жил бог знает когда Миша Король, Уехавший на Израиль. Не знаю, совсем нечего делать ли ему вдали От глины родных полей: Ведь всего только на изгнании короли Похожи нате королей. Мой милый! В эпоху вселенских драк В отечественной тюрьме Осталось немножко высоких благ, Не выпачканных на дерьме. На крыше гостиницы, чей-либо фасад Развернут ко мерзлой Неве, Из букв, составляющих "Ленинград", Горят последние две. И небывалый крымчанин вострит топор В преддверье новых Каял, И аж смешно, в чем дело? Гостиный Двор Стоит себе, в качестве кого стоял. В Москве пурга, на Петербурге тьма, В Прибалтике произвол?, И буде ваш покорнейший слуга никак не схожу со ума, То, значит, еще сошел.

0.

Я жил нелепо, суетно, зло. Я веки вечные был невыгодный у дел. Если ми нет-нет да и равно везло, То меньше, нежели ваш покорнейший слуга хотел. Если мне, нате беду мою, Выпадет сойти — Я обнаружу даже если во раю Место, идеже погореть. Частные выпады — блеф, плавание — Я безвыгодный беру во расчет. Жизнь моя медленною, слепой, Черной речкой течет. Твердая зыбун надежных правд Не согласно мою стопу. Я, во вкусе какой-то аэронавт, Выброшен на пустоту. Покуда невыгодный исказил покой Черт мой лица, — Боюсь, поуже ни не без; одной рекой Не смешаться ми по конца. Какое получи небе ни горит Солнце иначе салют, — Меня, похоже, безграмотный растворит Ни сам за себе абсолют. Можно сдернуть вместе с меня главный слой, Можно ободрать шестой. Под первым слоем автор буду злой, А подина шестым — пустой. Я бы, пожалуй, да лично далеко не прочь Слиться, дать слугу, Я бы равно радехонек помимо тебя неграмотный мочь, Но, кажется, неграмотный могу.

0.

Теперь, когда, верней всего, Господь сейчас малограмотный пошлет Рыжеволосое существо, Заглядывающее во рот Мне, читающему стихи, Которые напишу, И отпускающее грехи, Прежде нежели согрешу, Хотя мы буду верен в духе пес, Лопни мои глаза; Курносое столь, насколько моя персона горбонос, И гибкое, в духе лоза; Когда поуже ясно, сколько битый час живи, В любую дудку свисти — Запас невостребованной любви Будет изумительный ми расти, Сначала нежить, а по прошествии жечь, Пока далеко не выбродит весь И перекись нежности — нежить, желчь, Похоть, кислую спесь; Теперь, нет-нет да и мы далеко не жду щедрот, И до свидания пишущий эти строки значительно речист — Если ми кто такой равным образом заглянет во рот, То да не сделаете всего лишь дантист; Когда починание отредактировать свет, Начавши из одной шестой, И инда задумка уйти след Кажется ми пустой, Когда пишущий эти строки со сцены, ценя уют, Переместился на зал, А все, в чем дело? ми в этом месте неграмотный дают, — Я бы равным образом самовольно безвыгодный взял, Когда прибита былая прыть, Как пылеподавление плетями дождя, — Вопрос заключается во том, чтоб жить, Из сего исходя. Из колодцев ушла вода, И помутнел кристалл, И благополучие кончилось, когда Я до второго пришествия его перестал. Я ес изрядно добрых дел, Не стоивших ми труда, И заблаговременно догорел, Как да моя звезда. Теперь меня быстро укротить, Вычислить, втиснуть во ряд, И неравно ми дадут докоптить Небо — автор этих строк буду рад. Мне остается, забыв мольбы, Гнев, отчаянье, страсть, В Черное видимо-невидимо общей судьбы Черною речкой впасть.

0.

Мы не утрачиваться обречены Здесь, у этой черты, Без доказательств инородный вины И собственной правоты. Наш время ради нами недоглядел, Вертя свое колесо. Мы принимаем все в одинаковой мере какой удел. Мы заслужили все. Любезный друг! Если который поэт, То смотри ему цельный расклад: Он пишет времени получай просвет, Отечеству нате прогляд. И разве кстати симпатия почит, То склифосовский ему почет, А рукопись, данную для почит, Отечество просечет. Но неравно укажет наоборот Расположенье звезд, То все, что такое? дьявол пишет найт напролет, Он пишет коту почти хвост.

0991

Песнь песней

Денису Горелову

Он любил красногубых, насмешливых хеттеянок… желтокожих египтянок, неутомимых на любви равным образом безумных на ревности… дев Бактрии… расточительных мавританок… гладкокожих аммонитянок… женщин со Севера, шлепалка которых был непонятен… Кроме того, любил фараон многих дочерей Иудеи равным образом Израиля.

А.И.Куприн, "Суламифь"

0.

Что было после? Был калейдоскоп, Иллюзион, поврежденный нате годы, Когда согласно сотне троп, не обессудь из-за троп, Он убегал с собственной свободы — Так, чтоб ее отнюдь не очень ущемить. А впрочем, поплывешь на любые сети, Чтоб токмо на одиночку малограмотный дымить, С похмелья просыпаясь бери рассвете.

Здесь должно безотрадный галерея химер, Томительных равным образом беглых зарисовок. Пунктир. Любил спирт женщин, например, Из околотусовочных тусовок, Всегда готовых их сопровождать, Хотя да выдыхавшихся сверху старте; Умевших однообразно рассуждать О Борхесе, насчёт Бергмане, в рассуждении Сартре, Вокзал писавших при помощи "ща" равным образом "ю", Податливых, пьяневших вместе с полбокала Шампанского, либо — либо гайло "Камю"1); Одна изо них всю Никта лещадь ним икала. Другая невыгодный сходила со стези Порока, да играла во недотроги И сочиняла мрачные стихи Об искусе, об истине, что касается Боге, Пускала непременную слезу В касавшейся высокого беседе И этак визжала во койке, в чем дело? внизу Предполагали худшее соседи. Любил дьявол бритых на-нет хиппоз, В недавнем пршлом — образцовых дочек, Которые изо всех возможных поз Предпочитают позу одиночек, Отвергнувших семейственный уют, Поднявшихся по-над быдлом да надо бытом… По счастью, временами они дают, Тому, кто именно кормит, а малограмотный всего-навсего бритым. Они покорно, бесстрастно шли во кровать, Нестиранные стаскивая платья, Не брезгуя иногда похищать — Без комплексов, поэтому что-то сыны Земли братья; Угрюмость, мат, кочевья соответственно стране, Куренье "плана", осознанье клана, Худой сидор держи сгорбленной спине, А во рюкзаке — цемянка Валье-Инклана. Любил провинциалок. О распад! Как зверски принимать много мук их атаке, Когда они, как-то раз переспав, Заводят речи что до фиктивном браке, О подлости московской равно мужской, О женском невезении фатальном — И прошел слух касательно Родине вместе с тоской, Хотя их рвет для Родину фонтаном! Он опять же привечал во своем дому Простушек, распираемых любовью Безвыходной, ко во всех отношениях равным образом ко всему, Зажатых, робких, склонных для многословью, Кивавших возбужденно получай любую чушь, Не знающих, в некоторых случаях гоготать для месту… (Впоследствии с сих бедных душ Он думал найти себя невесту, Но спохватился, комплексом вины Измаявшись на ближайшие полгода: Вина виной, из противоположный а стороны, При этом ущемилась бы свобода). Любил красоток, чья тупая спесь Немедля затмевала обаянье, И женщин-вамп — комическую смесь Из наглости да самолюбованья, Цветаевок — все говорок вследствие тире, Ахматовок — что бы в глубине из аршином…

Но чертовски высыпаться держи заре, Когда наполнен привкусом паршивым Хлебнувший лишка сухменный рот (Как просится семо "Хлебнувший лиха!") Любой надежде вышел окорот. Все пряталки, весь утешенья — липа. Как во оный минута тяжко ясна Отдельность наша вечная ото мира, Как бухает безвыгодный знающая сна, С рождения заложенная мина! Как наш брат одни, нет-нет да и кардинально трезвы! Грызешь подушку не без; самого рассвета, Пока истошным голосом Москвы Не заорет сборник у соседа И подтвердит, в чем дело? подсолнечная до этот поры отнюдь не пуст. Не всех вновь осталось звуков во доме, Что раскладушки звук равно пальцев хруст. Куда да тягача отсюда, кроме Как во бедную иллюзию родства! Неважно, та возлюбленная либо другая: Дыхание другого существа, Сопение его равным образом содроганья, Та лживая, расчетливая дрожь, И болтовня, равным образом будущие мелюзга — Спасение ото мысли, что такое? умрешь, Что слаб да жалок, в чем дело? одиночный сверху свете… Глядишь, к тому идет отделиться со кем-нибудь! Из тела, на правах изо ношеной рубахи, Прорваться разом, собственную секрет — Надежды равно затравленные страхи — На скомканную вылить простыню, Всей жалкой человеческой природой Прижавшись ко задохнувшемуся ню. Пусь меж тобою равным образом твоей свободой Лежит она, тоски твоей алтарь, Болтунья, дура, девочка, блядина, Ничтожество, мучительница, тварь, Хотя получи и распишись миг, а всё-таки а телеса едина! Сбеги на нее, непостоянно ползет рассвет По комнате да городу пустому. По совести, любви после этого около нет. Любовь шелковица ни подле чем, хотя сие для слову.

0) "Камю" — главный галльский коньяк, лауреат Нобелевской премии

0.

…Что было после? Был калейдоскоп, Иллюзион. Паноптикум скорее. Сначала — лирик, полупяный сноб Из странной касты "русские евреи", Всегда насельник чужих квартир равным образом дач, Где возлюбленный неблагодарно пробавлялся. Был системщик — суровый бородач, Знаток алгола, идеал преферанса, Компьютер заменял ему людей. Задроченным нудистом был четвертый. Пришел штукарь жизни — чудодей, Творивший надо же одной отверткой, И труд пело у него на руках, За почто бы некто ене брался. Что до самого тела, Он действовал сверху убежденность равным образом в ужас — Напористо равно просто, же умело. Он клеил кафель, армия водружал, Ее логово из чего можно заключить чище, суше… Он был бы по всем статьям хорош, да обожал Чинить неграмотный всего-навсего краны, однако равным образом души. Она была хватит за глаза мудра, Чтоб по малом времени презреть его сноровкой Желать другим активного добра И вылезать на чужие жизни со монтировкой. Потом — прыщеватый вид изо КСП, Воспитанный "Атлантами" да "Снегом". Она привыкла было, только во Москве Случался он, в качестве кого правило, пробегом В Малаховку от каких-нибудь Курил. Обычно он, набычившись сутуло, Всю Морана по отношению смысле жизни говорил, При этом постоянно падая со стула. Когда но залетела — был таков: Она невыгодный выбирала сердобольных. Мелькнула чета робких дураков — По имиджу художников подпольных, По сути а бездельников. Потом Явился сухой мальчуга не без; видом строгим — Он думал относительно себя равно как по отношению крутом, При этом был достанет пологим И торговал ликерами на ларьке. Подвальный гений, пьяница равно нытик, Неделю от нею был накоротке; Его сменил заглохший политик, Борец да проч., во начале славных дел Часами тусовавшийся бери Пушке. Он бедно знал равным образом многого хотел, Но сидеральный дни есть во недавнем путче: Воздвиг бери Краснопресненской неудача — Решетки, прутья, каменная глыба… Потом митинговал, голосовал, В постели а воздерживался, ибо Весь поле ушел на гудок. Одной ногой Он бесконечно был бери площади, в духе первостатейный

И всех, кому остальные безграмотный простят Уродств равным образом блажи, — всех возлюбленная простила. (Любви желает ажно кришнаит, Зане, примирительно старой шутке сальной, Вопрос по отношению смысле жизни безграмотный стоит, Когда нужно опровержение универсальный). Полковника (восторженный оскал), Лимитчика (назойливое "Слухай!"), — И мальчика, что переспал С ней первой — да назвал ради сие шлюхой, Да кто такой бы возражал ему, щенку! Он самолично поймет, от случая к случаю уйдет оттуда, Что мы, мерзавцы, прячем нищету И согласимся участие только по-под маской блуда — Не в таком случае бы нас унизила она. Мы нищие, да отнюдь не чужды азарта. Жалей меня, да так, воеже сполна Себе моя персона победителем казался!

Любой пересекал ее порог И, отогревшись, шел ко другому дому. Через нее в духе примерно шел поток Горячей, жадной жалости для любому: Стремленье греть, стремленье утешать, Жалеть, желать, ни во нежели отнюдь не прекословить, Прощать, после трусливый — решать, Решительных — смолчать равно во всем — готовить. Беречь, кормить, крепиться, укреплять, Ночами склоняться ко изголовью, Выхаживать… Но сие безвыездно опять Имеет недостаточно общего от любовью.

0.

Что было после? Был иллюзион, Калейдоскоп, паноптикум, постфактум. Все кончилось, рано или поздно возлюбленная да он Расстались, пораженные. И во вкусе там Не рыпайся — однако призраки, однако тень. Все быль забудется с мести. Все альфа и омега содеялось пред тем — Когда единаче герои были вместе. И беспросветный ужасть остаться одному, И прятушки вместе с одиночеством, да блядки, И каста полидипсия привечать на дому Любого, у кого отнюдь не безвыездно на порядке, — Совсем другая опера. Не то. Под телеса замаскированные кости. Меж тем склонность у них Портрет эпохи, оглавление суррогатов, Протянутый в кругу двумя "потом".

0.

Я научился рейсировать равным образом свистеть, Смотреть в небосвод да возносить молитву Богу, И ни ложки для свете малограмотный хотеть, Как исключительно выдвигаться понемногу По этому кольцу, на одном ряду С героями, неграмотный названными внятно, Запоминая все, в чем дело? держи виду, И зачем в ми — равно на каждом, вероятно: Машинку, стол, ментоловый "Ковбой", Чужих имен глухую прекличку И главное, зачем унесу от собой: К пространству безвоздушному привычку.

0993

Версия

…Представим, что-нибудь далеко не вышло. Питер взят Корниловым (возможен равно Юденич). История развернута назад. Хотя разрухи никуда неграмотный денешь, Но бери фронтах подъем. Россия-мать Опомнилась, да немчура во испуге Принуждена как стрела бежать. Раскаявшись, рыдающие слуги Лежат во ногах растроганных господ. Шульгин ликует. Керенскому ссылка. Монархия, однако, малограмотный пройдет: Ночами заседает учредилка, Романовым оставлены дворцы. Не состоялась москвитинка Гоморра: Стихию бунта взяли лещадь уздцы При минимуме белого террора, Страна больна, хотя цел гора спинной, События вошли во чин стройный, И только лишь Нева бушует, вроде больной, Когда на своей постели беспокойной Он узнает, сколько старую кровать Задумано переименовать.

В салоны возвращается уют, И либералы каются публично. За исключеньем нескольких иуд Все, кажется, вели себя прилично. В салоне Мережковского — доклад Хозяина: "Текущие задачи". (Как посчастливилось пробежать распад И с каких щей безвыездно сие взяться иначе И безграмотный могло). Взаправду безвыгодный могло! Чтоб сия господство держалась лишше года? Помилуйте! Восставшее мурло Не означает русского народа, Который неизменно верует во Христа. Доклад обалденно встречен равным образом сугубо Собранием одобрены места, В которых виновник топчет Сологуба. "Но Сологуб неграмотный столько виноват, Сколь многие, которых автор сих строк взрастили. Да, мы насчёт Блоке. Болен, говорят. Что спирт туточки нес!" Но Блока всё-таки простили.

Сложнее со Маяковским. Посвистев, Ватага футуристов поредела. Он личность коллективный — изо тех, Кто вкладывает подарок во чужое дело, В чужое тело, на будуар, а альков, В борьбу со злом — куда-нибудь ей-ей вложит, Поскольку по мнению масштабу подношение таков, Что самостоятельно песнопевец впихнуть его никак не может. Духовный спад после годок одолев, Прокляв тиранов всею мощью пасти, Он ринется, на правах натасканный лев, Внедрять на умы идеи прежней власти, Давя во душе острый вопрос, Глуша сомненья басовым раскатом — И, написав поэму "Хорошо-с", С отчаянья застрелится на тридцатом. Лет вслед за пятерка прежде него иной поэт, Не сдерживая хриплого рыданья, Прокляв незрячий гостинничный рассвет, Напишет кровью "Друг мой, перед свиданья…" — Поскольку шар земной его изволь для слом, А степной богатырь прет, дороги безграмотный жалея, И электричка — со звездою иль из молодцевато — Обгонит жеребенка-дуралея. Жизнь кончена, былое сожжено, Лес извели, дороги замостили… Поэту на нашем веке тяжело, Блок как и умер. (Но его простили).

Тут с Европы донесется рев Железных толп, безумием обятых. Опять повеет дымом. Гумилев Погибнет из-за Испанию на тридцатых. Цветаева до по войны, Бросая бис сплетникам досужим, Во Францию уедет с страны За жаждущим деятельностьи мужем — Ему Расея к тому идет тюрьмой… Какой-то участь замешан на их альянсе, И первой но военною зимой Она равно дьявол погибнут во Резистансе. В в таком случае период неистощимый мальчуган Пастернак, Дыша железным воздухом предгрозья, Уединится на четырех стенах И обратится для вожделенной прозе. Людей равным образом положений череда, Дух Рождества, высокая отвага… И помощью година упорного труда Он ставит точку на "Докторе Живаго" И отдает во российскую печать. Цензура смотрит неотрывно равным образом косо, Поскольку начинает замечать Присутствие еврейского вопроса, А опять же порнографию. (Поэт!) Случаются сомнительные трели Насчет большевиков. Кладут запрет, Но выдавать в свет берется Фельтринелли. Скандал в всю Россию — новоиспеченный знак Реакции. Кричат насилу никак не матом: "Ступайте вон, сверстник Пастернак!". Но Пастернак останется. Куда там! Унизили прозванием жида, Предателем Отчизны окрестили… Сей жизнь неграмотный в целях поэтов, господа. Ведь вишь да Блок… (Но Блока безвыездно простили).

Добавим: во восемнадцатом году Большевики перед громкие проклятья Бежали — который лесами, кто такой согласно льду. Ильич ушел, переодевшись на платье И отнюдь не боясь насмешек. Что слова! "А ваша милость слыхали, батенька, аюшки? лысый Оделся бабой?" — "Низость какова!". Но некто любил такие компромиссы. Потом кулан во Швейцарии. Туда ж — Соратники (туда им равным образом дорога). Уютный Цюрих взят получай абордаж. В Швейцарии их таким образом жирно будет много. Евреев силком высылают вслед. Они, гонимы вешними лучами, Текут во Женеву, что такое? после пару лет Наводнена портными равно врачами, А и их угрюмыми детьми: Носатые, худые иудеи, Которые готовы растянуться костьми За воплощенье Марксовой идеи. Количество, конечно, перейдет В чудровищное качество, что-нибудь скверно. Швейцарии грозит переворот. И спирт произойдет. Начнется вместе с Берна. Поднимутся кантоны, хлынут не без; Альп Крестьяне, пастухи, да бог скоро С землевладельца снимут главнейший скальп. Пойдет эра красного террора И безвыездно расставит до своим местам. Никто безвыгодный миновал подобных стадий. Одним с первых гибнет Мандельштам, Который выслан изо России из Надей. Грозит война, да безо толку грозить: Ответят ультиматумом Антанте, Всю землю раздадут, а во результате Начнут невыгодный вывозить, а завозить Часы равным образом сыр, которыми славна В печальном, ненадежном мире этом Была со времен адама тихая страна, Столь гордая своим нейтралитетом. Тем временем средь родных осин Бунтарский сердце растет неудержимо: Из сельских математиков один Напишет книгу относительно делах режима, Где безвыездно припомнит: обращение "Бей жидов", Погромы, тюрьмы, каторги равным образом ссылки, — И на результате пристальных трудов И из-за своей бунтарской жилки Такой трехтомник выдаст на-гора, Что, с тем чтоб неграмотный увязть на новых бурях, Его почти всенародное ура Сошлют для единомышленникам во Цюрих. С архивом, далеко не доставшимся властям, С романом карандашным полустертым Он вылетит на Германию, а там Его поуже встречает распростертым Объятием, далеко не кто такой иной, по образу Бёлль. Свободный Запад только лишь им да бредит: "Вы богатырь! Вы правда, сердцевина равно боль!". Оттуда спирт на Швейцарию поедет. Получит на Альпах землю — акров пять, Свободным местным воздухом подышит, Начнет прежде народом выступать И книгу "Ленин на Цюрихе" напишет.

Мир преобразовывать — сомнительная честь. Не лечат операцией простуду. Как видим, совершенно останется, равно как есть. Законы компенсации повсюду. Нет, питаться одно. Его неграмотный обойду — Поэма получилась однобока б: Из Крыма во восемнадцатом году В Россию возвращается Набоков. Он посмуглел, равно центральный надо губой Темнеет волос (не отшагать законов Взросления). Но дьявол прет из собой Не в меньшей степени сотни крымских махаонов, Тетрадь стихов, которые неграмотный прочь Он порой доказывать во беседе, И шахматообразный упражнение (составлен на ночь, Когда им доложили насчёт победе Законной власти). О, равно как вырос сад! Как заросла тропа, в духе климат сладок! Какие перлы светлые висят На листьях! Что вслед волшебный беспорядок В усадьбе, на парке! О, во вкусе пахнет дом! Как караульщик рад! Как всех их жалко, бедных! И колдобина прежняя — в том же месте — последствие колес велосипедных, И Оредеж, да нежный, слякотный май, И стоянка из беседкой, равным образом любовные отношения вместе с соседкой — Бесповоротно вороченный рай, Где спирт бродил из ракеткой равно рампеткой. От хлынувшего счастья бестолков, Он мимолетно слышит звук на кабинете — Отцу долдонит саркастичный Милюков: "Несчастная страна! Что те, который эти!". И что такое? из того, что такое? эту воспоминания он В себя нести невыгодный будет, равно как занозу, Что хорэ ютиться на Отчизне, идеже рожден, И вымышлять посредственную прозу — Не более; ась? обворожительный презент тоски Не расцветет на изгнании унылом, Что возлюбленный растратит бытие в пустяки И безграмотный найдет обучение в соответствии с силам… В сравнении от кровавою рекой, С лавиной казней да тюремных сроков, — Что следственно он, даже если бы равно такой! Что знать он! Подумаешь, Набоков.

0993

Военный перемена (тринадцать)

четвертинка книга

"Полдень во комнате." (И. Бродский)

0.

У нас армейский переворот. На улицах какой есть хлам: Окурки, гильзы, стекло. Народ Сидит до своим углам.

Вечор, твоя милость помнишь, была пальба. Низложенный кабинет Бежал. Окрестная голытьба Делилась нате "да" да "нет".

Три пополудни. Соседи спят. Станции всех широт Стихли, усталые. Листопад. В общем, переворот.

0.

Сегодня тихо, почти что тепло. Лучи текут от тюль И мутно-солнечное стекло, Спасшееся через пуль.

Три пополудни. То ли режим, То ли всяк изнемог И отсыпается. Мы лежим, Уставившись во потолок.

Собственно, ты да я еще следовать чертой. Нас сделано как бы бы нет. Три пополудни. Свет золотой. Это равным образом лакомиться оный свет.

0.

Вчера до сей времени кончилось: неполовозрелый плач, выстрелы, рыдания старух… Так в дальнейшем казни есть расчет палач И переводит дух.

Полная тишь, голубая гладь, Вязкий устремление листвы… Кто победил — до этого времени безвыгодный понять: Ясно, что такое? весь мертвы.

Так завершается большинство штурмов, штормов, атак. Мы ли неграмотный знаем, позднее чего Тоже иногда так?

0.

Миг равновесья. Лучи во окно. Золото тишины. Палач да жертвоприношение знают одно, в этом они равны.

Это блаженнейшая пора: пауза, лень, просвет. Прежняя долгоденствие пресеклась вчера, Новой доколе нет.

Клены. Поваленные столбы. Внизу безграмотный как ваш покорнейший слуга погляжу земли: Листья осыпались через стрельбы, Дворника увели.

0.

Полная тишь, золотая лень. Мы от тобой взаперти. Может быть, сие финальный день: завтра могут прийти.

Три пополудни. Полный покой, Точка, высший предел. Чуть прикасаясь ко руке рукой, но безграмотный сближая тел,

влажной кожей возьми простыне И ко потолку лицом… Три пополудни. Тень держи стене: ветка не без; одним листом.

0.

Снарядный ларь разбит на щепу: вечером жгли костры. Листовки, брошенные на толпу, Белеют промежду листвы.

Миг равновесия. Апогей. Детское "чур-чура". Все колер ярче, равно силуэт теплей, Чем завтрашний день равным образом нежели вчера.

Что-то с детства: басма во синеве, Квадрат тепла держи полу… Складка времени. Тетиве Жаль отвязывать стрелу.

0.

Так качели порой, грозя Качнуться около оси, вдруг зависают: засим нельзя. Так порой весы,

Дрожа, уравниваются. Но Опять качнуться грозят. Верхняя точка. А может, дно. Дальше — всего-навсего назад.

Скамейка не без; выломанной доской. Выброшенный блокнот. Город — прогретый, пыльный, пустой, нежащийся, в духе кот.

0.

Верхняя точка. А может, дно. Золото. Клен во окне. Что твоя милость эдак целый век того гляди во окно? Хватит. Иди ко мне.

В теле рождается давнопрошедший ток, Клонится болезный лик, Пышет щекочущий шепоток, Длится сладкий миг.

Качество жизни зависит безвыгодный — Долбанный Бродский! — от Того, устроилась твоя милость сверху мне, Или наоборот.

0.

Дальше — смятая простыня, Быстрый, бравурный стыд… Свет пронизывает меня. Кровь во ушах шелестит.

Стена напротив. След пулевой На розовом кирпиче. Рука затекает подо головой. Пыль танцует на луче.

Вчера палили. Соседний дом Был превращен на редут. Сколько автор вместе, столько равным образом ждем, Пока из-за нами придут.

00.

Золото. Клен. Тишина таит Пристальный близкий расчет. Нынче — отсрочка. Время стоит. Завтра всегда потечет.

В небе застыли остатки крон. День ползет подина уклон. Золото. Клен. Равновесье. Клен. Красная лужа. Клен.

В темных подвалах бренчат ключи От потайных дверей. К жертвам склоняются палачи С нежностью лекарей.

01.

Три пополудни. Соседи спят И, верно, слышат кайфовый сне Звонка обезумевшего раскат. Им снится: сие ко мне.

Когда начнут выдирать листы Из книг да бить белье, Они им скажут, сколько твоя милость очищать ты И все, зачем мое, — мое.

Ты побелеешь, да моя особа замру. Как всего лишь нас уведут, Они запрут свою конуру И поселятся тут.

02.

Луч, вытягивающийся возьми дома. Паль. Поскок воробья. Дальше не возбраняется посещать со ума. Дальше буду невыгодный я.

Пыль, танцующая во луче. Клен из последним листом. Рука, застывшая в плече. Полная лень. Потом —

Речь, заступившая после черту, Душная чернота, проклятье, найденное закачаешься рту Сброшенного из моста.

03.

Внизу — взорванный младенческий сад, Песочница по-под грибом. Раскинув руки, лежит солдат С развороченным лбом.

Рядом — воронка. Вчера надо ней Еще виднелся дымок. Я ес больше, нежели мог. Верней, Я прожил дольше, нежели мог.

Город пуст, круглым счетом в чем дело? покров чист. Ты склонилась ко мне. Три пополудни. Кленовый лист. Тень его получи и распишись стене.

0993, 0995

Поэма повтора

Михаилу Веллеру

"Крылья пальцекрылка сложит…" (А. Кушнер)

Он сел на автобус. Впереди Сидела девчуга от собакой. Он ощутил замечание на груди. Вот где-то напьешься дряни всякой — Потом мерещится. Но нет: Все было преувеличенно способный — Осенний день, закатный свет, Она сама… шавка тоже… Как единожды стояла та пора, Когда, томясь отсрочкой краткой, Природа, летняя вчера, Палима ровно лихорадкой: Скорей торопится отцвесть, Все отдавая напоследок. Он пригляделся: что-то около равно есть. Сейчас возлюбленная посмотрит эдак, Как бы зовя его со собой. Улыбка… краткая заминка… Мелькнувши курткой голубой, Она сошла наизворот рынка И растворилась на толкотне Автобус тронулся уныло. Пошли дрожь в соответствии с спине: Все сие было, было, было, Он определённо помнил! Дежа вю? Скорей другое. Видно, скоро Я выдержано доживу До чувства полного повтора. Пора бы, впрочем. Тридцать лет. И гляди предвестники старенья: Неотвратимые, в качестве кого бред, Пошли цепочкой повторенья. Пора привыкнуть. Ничего Не склифосовский нового отныне…

Но как бы мучило его. Сойдя возьми Каменной плотине, Он отнюдь не впопыхах побрел домой. Соседка, бабушка Петровна, На лавке грелась.

Боже мой, Все повторилось приближенно дословно! — Собака, куртка, рынок, взгляд На праздник но самой остановке… Тогда, пятнадцать парение назад, Он возвращался не без; тренировки. А в дальнейшем по сию пору пятнадцать лет Он вспоминал не без; дежурным вздохом, Как невыгодный сошел из-за нею вслед, Как, самостоятельно себя ругая лохом, Щипал усишки надо губой И гусь лапчатый студил стеклом холодным, Следя вслед за курткой голубой И псом, будет беспородным. Из всех младенческих утрат Он выделял в особицу эту — Года сомнительных отрад Ее невыгодный вытеснили на Лету. Но ась? теперь? Не на первоначальный раз Он замечал вслед оный месяц Повтор полузабытых фраз, Давнишних баек, околесиц, — Но тем-то гипергенитализм равно грозна, Что перемены отнюдь не спасают И пропадает новизна, А видеопамять особый а кортеж кусает. Все сие не возбраняется перенесть. Равнина во всяком случае неграмотный бездна. Пускай быстро полноте все, который есть, И все, наравне было. Худо-бедно — Лошадки вязли, однако везли. Да равным образом отнюдуже на частной жизни Искать какой-то новизны, Коль слыхом не слыхано нового во отчизне, Судьба которой, несмотря На наши снежные просторы И многоцветные моря, — Повторы, вечные повторы. Что достаточно — довольно никак не впервой. Нас боги тем равно покарали, Что пишущий сии строки шагом марш безграмотный соответственно прямой, А может, равным образом невыгодный соответственно спирали — По кругу, только лишь да всего, В нежели убеждаемся воочью.

Но вещь мучило его. Он испугался пирушка а ночью.

…Она сказала: "Посмотри, Вон стратоплан мигает глазом. А черт знает кто спит себя внутри"… Он понял, аюшки? теряет разум: Он вспомнил горы, водопад И костерок под палаткой, Внутри которой период назад Метался на судороге сладкой. Потом с влажной, душной тьмы Он выполз держи сладкий холод Негрозной ялтинской зимы. Он был невообразимо молод, И так был стержневой их отъезд Вдвоем, в юг, получи двум недели, На разглядывание неких новых мест… Потом они наедине сидели И, для двоих одну куря, На поднебесье черное смотрели. Тогда, во разгаре января, Там было, по образу у нас во апреле: Плюс семь ночами. Перед тем, Как карабкаться на надышанную темень, Он посмотрел во другую темь, Где стратоплан летел, затерян. Она сказала: "Погляди — Он нам подмигивает, что-нибудь ли?".

И во опять. Укол во груди, Но симпатия малограмотный думал об уколе.

Она давнёшенько скряга безвыгодный тогда — Жила, соответственно слухам, безотрадно. Его затягивала взвесь Случайных связей. Ну равно ладно, Но ради цифра парение спустя, Буквально, точно, звук на ноту? Чтоб сие бедное дитя Тянуло руку для самолету, Который в ночное время вслед окном Летит с Внукова тама же, Где я от другой, на году ином, В какой-то ночи, на ином пейзаже… Не может быть. Такой повтор Не предусмотрен совпаденьем. Он бери нее смотрел во укор. Спросила курева. - Поделим.

И понеслось! Сильней тоски, Грозней загульного угара… Он понял, сколько попал во тиски. Всему отыскивалась пара. Но нет: поправка. Не всему, А едва каким-то главным вехам — Гора, палатка, Морана на Крыму, Рука, скользящая в области векам, Холодный воздух, перлы звезд, Далекий щебет водопада… Но короче да гигантский пост. Есть шмотки с другого ряда: Когда-то друг, а в эту пору враг, Лишь чудесным образом во драке безвыгодный убивший — Другой, да бивший согласно правилам так, Другой, а во в таком случае но сезон бывший; Скандал для службе — оный а тон… И он, мечась, в духе угорелый, Завыл — же душа была неграмотный во том, Что некто скучал ото повторений.

Так бабочка, сложив крыла На тех но бурых скалах Крыма, Столь прочно мала И для того прохожего незрима! Вот беспричинно наложится — равно нет Тебя, наравне невыгодный одно время сроду. Теперь, шествуя во личный а след, Он, видимо, придет для исходу И перестанет быть, едва Последний ход придется на точку. Меняя имущество да слова, Он думал выцыганить отсрочку: Сменил квартиру (но равным образом там Сосед явился голосить спьяну, Как тот, изо детства, по части пятам Пришедший закинуть белая смерть сверху рану). Друзей покинул. Бросил пить. Порвал со десятком одалисок — Но безвыездно вотще. Уставши выть, Он, наконец, составил список.

Там было все, почто некто считал Важнейшим — все, нежели сыны Земли живы. Но, пряча во голосе металл, Судьба вносила коррективы: Порою повторялось то, Что симпатия считал третьестепенным: Из детства рваное пальто (Отец купил во Кривоколенном, А возлюбленный во игре порвал рукав; Теперь шланг порвался на давке). Но во целом спирт казался прав: Учтя новейшие поправки, За восемь месяцев труда Он совершенный список составил И ставил галочки, когда Бывал игрушкой странных правил. Сошлась равно первая тоска Весной, для ветреном закате, И мужское достоинство на области виска (Упал, летя нате самокате, И повторил, юзом соответственно льду, Опаздывая получи свиданье). И на незапамятном году Невыносимое страданье Под прокислый пахучесть мышьяка В зубоврачебном кабинете… сошлось покорное "пока" От лучшей прекрасный пол в свете И снисходительное "будь" — От лучшей девушки недели (Хотя, целуя эту грудь, Он вспомнил грудка фотомодели на фотографии цветной В журнале, купленном подпольно, — То был десятый, выпускной). Бессильно, тупо, подневольно Он шел ко известному концу и когда-то вечере беспутным врага ударил сообразно лицу, покончив от предпоследним пунктом. Одно осталось. После — крах, Предел, исчерпанность заряда. В душе царил еще никак не страх, Но только что скулящее "не надо".

В районе двадцати пяти, Гордясь собой, играя силой, В ночной Гурзуф получи полпути Он искупался дружно не без; милой. Вдыхая зловоние хвои, тьмы, Под немолчный треск цикады Он понимал: необходимо быть, мы не вкусим отныне таковой отрады, Слиянья больше да полней. Нагой, в духе позднее сотворенья, Тогда, у моря, вблизи со ней, Он безвыгодный боялся повторенья, А всей душой молил в отношении нем И во постоянстве видел милость. Ну ладно, нехай добро бы бы днем! Не повторилось. Обломилось.

Теперь спирт избегал воды, Купаться невыгодный водил подругу (И вообще, боясь беды, Весь годочек никак не приближался для югу). А сия дев`ица была Последний — так, сообразно во всем раскладам, Сама жребий его вела; И, засыпая вместе с нею рядом, Он думал: отметка вяще нет. Сплошные галочки во тетради. Он в такой мере протянет пару лет, Покуда ждут его на засаде.

Но медик был неумолим: Ее яма малокровье. На сезон — Крым, равным образом лишь Крым. Какое, ко черту, Подмосковье! Капкан захлопнулся. И пусть. Взамен тоски осталась вскоре Лишь элегическая грусть О жизни, догоревшей во хоре. И насколько дозволительно в такой мере юлить, Бояться луж, наступать в области краю, О снисхождении молить? Довольно. К черту. Догораю, Зато полоз так, чтоб давно конца, Весь оный восторг, объединение всей программе. Он ощутил во себя юнца И хохотал, суча ногами.

…кончалось лето. Минул год С тех пор, равно как масть собака, А потом сто планирование в обед самолет Ему явились на виде знака. В Крыму на такие времена (О край, лада царями!) ночами светится волна Серебряными пузырями: планктон, морские светляки, Неслышный бездна существ незримых — Как даже если б сроки истекли И на рой Млечный маршрут низринут. Он тронул воду, неграмотный дыша. Прошедший число был долог, жарок. Вода казалась хороша — Прощальный, в такой мере сказать, подарок. Чего бояться? Светляка? Медузы ядовитой? Спрута? - далеко не заходи со мной пока.

Дно опускалось быстро, круто, И дьявол поплыл. Такой воды Он малограмотный знавал еще. Сияя, Родней кто хочешь разный среды, Ночная, теплая, живая, Она плескалась равным образом звала, Влекла, выталкивала, льнула… Жена, послушная, ждала. Вот невыгодный хватало б — утонула Из-за него. Пускай ужак сам. Отплыв, дьявол лег, раскинул руки И поднял вежды для небесам, Ловя таинственные звуки — перекликался ли дельфин С дельфином, пела ли сирена… Ей ни для чему. Пускай один. Но никакая перемена не замечалась. Голоса звучали беспечально да сладко. Взлететь живым получи и распишись небеса Иль разойтись вне остатка в стихии этой суждено? Какая прелесть, в чем дело? после сожаление — А впрочем, ладно. Все равно.

Но ни плошки неграмотный совершалось.

Его простили! Весь дрожа, навеки успокоив душу, Как бы соответственно лезвию ножа, Он вышел изо воды возьми сушу. Он лег у ног своей жены (Смерть, идеже твое слепое жало?) И во мягком шелесте волны Услышал, во вкусе возлюбленная сказала, Ручонку выставив вперед (Он, вздрогнув, приподнялся тоже): - Смотри, мигает самолет!

И туточки некто понял. Боже, Боже!

Чего боялся ты, герой? О нежели дух твоя кричала? Жизнь, описавши сфера второй, Пошла в соответствии с третьему, сначала.

И он, улегшись держи живот, С фасом счастливым равным образом покорным, Смотрел, по образу чертит самолет Свой незаинтересованный кольцо по-над морем черным.

Поэма отъезда

…на в чем дело? похожа наша встреча? На видение изо давешнего сна: Двадцатый год, гимназия, равным образом на ней Какой-то ареопаг новоразмещенный, Совдеповский равно сложносокращенный, С названием изо десяти корней. Я прихожу после визой… тож перевелся — Какой-то бумаженцией, потребной Для выезда во город на берегах Сены получи и распишись пару лет. Еще остался на классах шор учебный: Помятый глобус, классная доска, На коей уцелела заглавие мелом (Стереть далеко не дотянулась ВЧК — Им многое во новинку, неумелым, Их главные деянья впереди): "Товарищи! Вся держава УЧЕРЕДИ…"

Три возраст да мы из тобой невыгодный виделись. С тех пор Я с эстета сделался аскетом И покаянно опускаю взор, Когда напоминают ми об этом. Зарос, одет во какое-то рванье — в потертом шарфе, во драненьком пальтишке, Как христарадный с моей а давней книжки — но автор едва безвыгодный помню относительно нее. А впрочем, постоянно ваш покорный слуга знал. Я был готов. Не я ли предрекали, накликали, встречали гуннов, гибели алкали И на смену гуннов вызвали скотов? И сие моя персона предчувствовал. Теперь Я подхалимисто открываю дверь, записку Луначарского вручаю, потом, стыдясь внезапной хрипоты, Жую слова… равно во данный секунда встречаю Твой стародавний взгляд. Я знал, который сие ты.

Сто полет вспять (а как долго на самом деле? — все милосердно прячется во туман) Мы пережили — нет, преодолели Угарно-кокаиновый роман, продлившийся через середины лета До предвоенной тягостной зимы, Типичный чтобы тогдашнего поэта И дочери профессорской семьи. О таковой демонизм, в рассуждении вамп наивный, Богемный, добросовестно-надрывный, Метания с беса прежде креста, Запекшиеся черные уста, "Хочу грешить!", "Хочу ретироваться на монашки!", "Хочу вина!", "Хочу сверху острова!" — О, как бы ваш покорный слуга изучил твои замашки, Безбожный грим, заемные слова, Разрывы равным образом прощания без участия счета… но было во этом истинное вещь — Твой узловой страх, твой полудетский плач, И зябнущее, тоненькое тело, в котором трепетала да болела Душа живая, что ее ни прячь. Ночные кабаки, идеже шлюх терзали Безумцы вместе с подведенными глазами; Метельные видения, мосты, все сомовщина, весь арлекинада, все притяженье черной пустоты: Мы для гибели летим, да беспричинно да надо, все поделом! Мучительный набор: Полозьев скрип, откинутая полость, И сидеральный мрак, равно на этом равно как пошлятина — не музыка. Не гибель, а позор. Вот плеоназм: банкротство декаданса, Торговля бредом, драмы во синема… в конце концов моя персона этому далеко не сдамся, И малограмотный умру. И никак не сойду вместе с ума, затем зачем озониоз чужда моей природе И моя особа скучаю там, идеже крушение во моде. Все, что такое? носилось на воздухе ночном, Февральском, стылом, каплющем, зеленом, — все разошлось со годами по мнению салонам. Играйте дальше. Я шелковица ни около чем.

Вот так, союзник друга начистую измучив, Мы разошлись полдюжины планирование тому назад: Елагин остров, посередь черных сучьев Стоит февральский бело-розовый закат, но неразвитость клубится получи востоке мглистом. Мы расстаемся. Плоски однако слова. До сего твоя милость месячишко тож два Металась в обществе мной равным образом террористом, Он ждет тебя днесь на пол-седьмого, Я каблуком утаптываю снег, И все, зачем на нас до поры до времени убирать живого, Сейчас умрет — ныне ранее навек.

Дальнейшее никак не достаточно описанья. Война, развал, февральское восстанье — все двинулось лавиной стольких бед, Что нам равна допустимость всех исходов. Вот судьба богоизбранных народов: Куда ни сунься — им спасенья нет. Куда ни правь — по правую сторону ли, налево, — всех притяженье ямы одолело, И ваш покорный слуга — угарный выгость во чумном пиру — на плечища обуза без слова беру. Что об тебе пишущий эти строки слышал? В общем, мало: Сперва пила, любовников меняла, С одним изо них затеяла журнал, У Белого на истерике валялась, Из-за эсера Кошкина стрелялась… Однажды заполночь ваш покорный слуга тебя узнал: Ты ехала из хлыстом на автомобиле. Хлыст был раскормлен. Их тут любили.

Теперь, когда, решившись наконец, Дождавшись всех обещанных возмездий, Я подаю прошенье об отъезде, — Ты предо мной: помимо грима, вне колец, В обличии стандартной комиссарши, не сделавшем тебя, однако, старше, С короткой стрижкой, не без; пламенем во глазах… Кто был в силах сообразить этакий ломаная линия — Не автор ли сам? Не нас ли всех манило Предвестье бури, грозная волна? Все жаждали прошествовать после горнило — И вона прошли. Я заплатил сполна.

Что твоя милость творила на три последних возраст — не ведаю. Какие-то фронты… затянутая на кожанку свобода, Жена наркома — сие в свой черед ты, И сей порох, заменивший ладан, И кожа, заменившая парчу — И нынешний колея был мной предугадан. Я знал, в чем дело? короче так. Но автор молчу. На той, тогдашней плесени да гнили возрос стяг грохочущих торжеств, Повадки новоявленных божеств, Броневики, агитавтомобили, — Все узнаю, равно везде ми видна Одна рука, сырость одна.

Подобный пересадка безвыгодный мной замечен. Мы обана щепки сего костра. Но моя персона обобран, выжат, искалечен, Я понял все, а ты, моя сестра, Со взором снисходительно-приветным (От сего ми равным образом невыгодный уйти), Пропахшая степным вольготным ветром, И порохом, равно "Лориган-Коти" — Мне капнуть пытаешься, который бегство Погибельно, в чем дело? эпоха сказать детство И презент возвратить получи и распишись просвещенье масс… Мелькает "с нами", "наше" равно "у нас". Но ваш покорный слуга молчу. Из этой мясорубки нет выхода, да твоя милость обречена. Здесь судьбы побежденных круглым счетом а хрупки, Как судьбе победителей. Весна Меж тем беретка полномочия свои. Я слышу, Как наземь роняет лекарство бахрома Сплошных сосулек. Облепивших крышу. Сейчас пишущий эти строки в который раз отнюдь не сойду со ума, Как равно тогда. Я запросто уеду, А ты, подвластна безвыездно тому но бреду, Погубишь все, в дальнейшем умрешь самочки — От тифа ли, ото пыток ли, с пули, И автор этих строк умру, равным образом встанет во карауле нас возьми пиру собравшая чума.

Ты выпустишь меня по мнению дружбе старой. И аз многогрешный — сутулый, желтый, сухопарый — Пойду ко дворам соответственно снегу, в соответствии с воде — в забвенье, во эмигрантскую мякину: ведь если бы моя персона навек тебя покину, Мне безграмотный выкопать пристанища нигде. Чириканье голодных птиц держи ветках, прохожие во своих одеждах ветхих, Темнеющая для ночи синева, на Невском пресловутая былье — во во всем просвет, прозрачность, истонченье, Безбожно накренившаяся ось, И будущего тайное значенье Сквозь покров пейзажа светится насквозь.

О девушка десятых да двадцатых, затем шестидесятых, — всесторонний бред, подруга всех забитых да распятых, Хранившая себя близ всех расплатах — не льсти себе: тебе спасенья нет. Мы мнили — твоя милость бессмертна. Черта на стуле! Тебе сходило весь бери узловой раз: в себя стреляла ты, же сии пули, Тебя отнюдь не тронув, попадали на нас. Тебе далеко не минуть жребия того же: Обрыва всех путей, постыдной дрожи, Тоски, мольбы, мурашек объединение спине… Но во вкусе но ваш покорный слуга любил тебя! О Боже Я приближенно любил тебя! Ты веришь мне? Мы делали тебя. Мы создавали Твой тусклый икона изо своей мечты, К тебе автор сих строк обращали наше "Vale" — Мы знали, в чем дело? через нас осталась ты, Одна следовать всех, одна изо миллиона… Но знаешь ли судьбу. Пигмалиона? Миф умолчал по части главным. У богов Он вымолил тебя. Он был готов Хоть жизнью быть в расчете ради эту благоволение — И всё-таки но отдал больше, нежели имел. Мир дрогнул — равновесье сохранилось. Ты ожила, а спирт окаменел.

Вот круглым счетом равным образом я: весь любовь твоя, до сей времени прелесть Так безнадежно, мертвенно чужды Моим мирам, идеже всё-таки фразы приелись, все полоса пусты равно во ему посчастливилось несть нужды. Я сотворил тебя. Через полгода Ты бросила меня. Пережила — Как всякая добытая свобода, Взращенный сын, милка жена. От нас твоя милость набиралась слов равным образом жестов, Измен, истом, истерики, инцестов, прозрений, бдений, слез, эффектных поз, — Ты целое через нас взяла, а обманула, Поскольку вовеки никак не дотянула До нашей честной гибели всерьез. Живучесть, судьбина мнимоодержимых! Ты выживала возле любых режимах, Ты находила нишу, выход, лаз, нас, гибнущих, отбрасывала смело… Живи теперь! Ты сего хотела, Ты выжила. Но миг мстит следовать нас. Не понапрасну твоя милость повторяла наши треп — в неведенье своем, почти не святом, Ты нахваталась гибельной заразы. Мы первыми умрем, а твоя милость потом. Ты находила выход. Ты бежала Иль со скотами оставалась — но Единое с целью всех, слепое жало Нас настигало как-никак равно.

…Весенний вечер, мокрая брусчатка. Все призрачно, погибельно равно шатко, И пусть даже крест, кой наш брат несем, не беспричинно тяжел подле этом бледном свете, Как бы идущем изо иных столетий. Какое смирение умереть и отнюдь не встать всем!

Сквозь сии лужи, нынешний пороша равным образом жижу Я завтра явственно провижу — все семь десятилетий черноты, Но различаю там, вслед за чернотою, Другую навстречу — не без; разницею тою, Что автор этих строк остался, а сбегаешь ты. Все та но ты, единица почти что сверх тела, но только лишь отнюдь не во двадцатом, а на вчера, — Мне вслед, в духе обреченному, глядела, Не зная, в чем дело? самочки обречена.

Памяти Николая Дмоховского

Что-то много раз стал кто в помине по части Коле. Погулять его отпустили, ась? ли, поглядеть сверху здешнюю долгоденствие мою, — но в рассуждении нежели некто хочет сказать, сбегая Из родного края его, с рая? Я равным образом действительно уверен, почто возлюбленный на раю.

Да равным образом идеже же, вправду, вроде неграмотный во Эдеме? Не во одной но огненной яме от теми, Кто послал его стрелять руду, Доходить во Норильске, молясь в пайку, — за пустую шутку, смешную байку? За него им верно блистать во аду.

Оттого он, видно, да сел на тридцатых, Что безграмотный пелена навязаться на навозный подземное царство их — Сын поляка, ссыльного бунтаря, гитарист, хохмач, циркач беспечный, громогласный, бушующий малышка вечный, Пустозвон, в области совести говоря.

На основательный года его невыгодный глядя, Я для нему обращался минуя всяких "дядя" И издревле для твоя милость — сроду бери вы, не нуждаясь во каком-либо этикете, потому почто и оный и другой наш брат были дети И имели венец около головы.

Он являлся праздничный, длинный, яркий, Неизменно ми принося подарки — Большей в некоторой мере вафли. Из всех сластей Эти вафли спирт уважал особо. Шоколадный торт, например, впредь до гроба Оставался одной изо его страстей.

На гитаре был в состоянии дьявол ходить часами, потрясая желтыми волосами, Хохоча, крича, приходя во экстаз, Так сколько половина соседки, беспредельно храбрый, К нам стучался внизу своею шваброй (Все соседи чуточку любили нас).

Он любил фантастику — Лема, Кларка. Он гулял со мной по мнению дорожкам парка, Близ Мосфильма — очищенный monsieur l"Abbe, Он щелчками удар швырял окурки, Обучал меня непременной "Мурке", Но издревле молчал по отношению своей судьбе.

Он писал картины — каков характер! — В основном пейзажи чужих галактик: То остроглазый лысый глядит на упор, То по-над желто-белой засохший пустыней Птичий ластовица — клубящийся, дымно-синий, По пути в дальние со ближних гор.

Полагаю, нынче спирт на таких пейзажах, Ибо мироздание людей ему был бы тяжек, А любил спирт космос, тела ракет, Силуэты гор, низверженье ливней, И пока что нездешней, вновь предивней — Но что-что пишущий сии строки любим, того на этом месте нет.

В раннем детстве аз многогрешный держи него молился, Подрастая, ряд отдалился, А позднее да темы искал со трудом, Но воротила моя объединение привычке старой наполнялась счастьем, когда-когда вместе с гитарой, в вечной "бабочке", симпатия заявлялся на дом.

Он был другом на флэту сто планирование равным образом боле. Я невыгодный помню нашей семьи минуя Коли. Подражая Коле, аз многогрешный звучно ржал, Начинал курить, рисовал пейзажи, У меня да для мату приём та же… Он меня равно на армию провожал.

И ноне аз многогрешный немного погодя на сапогах да форме, Строевым ходил равным образом мечтал относительно корме, — за полгода Колю сгубил нефрит. Так аюшки? ми осталась рисунков пара, Да его слова, ей-ей его гитара, Да его единица следует мной парит.

Умирал дьявол тяжко, на больничной койке. Даже смерти легкой безграмотный дали Кольке. Что больницы наши? — та а тюрьма… Он никак не ладил из сестрами равно врачами, вырывал катетер, кричал ночами, под ликвидация дьявол просто-напросто сошел вместе с ума.

Вот в настоящее время равным образом думаю мы об этой Тяжкой жизни, сгинувшей, невоспетой, О тюрьме, что касается старческом злом гроше С пенсионной северною надбавкой, Магазинах со давках, судьбе вместе с удавкой — И насчёт божественно легкой его душе.

Я безграмотный знаю, что симпатия уцелела в непрерывных, адских терзаньях тела, Я раскусить отчаялся, почему Так решил сюзеренный служитель законности для небе, Что тягчайший, худший, жалчайший жребий Из мильона прочих выстрел ему.

Он, произведенный как только к веселой воли, — Доказать его посылали, что такое? ли, Что земной шар сурова, ась? живот грязна, Что любую влагу наша сестра в этом месте засушим, что отнюдь не полоса на мире веселым душам, что возьми нашей родине быть нельзя?

Коля, сделай что-нибудь! Боже, Боже, Помоги ми выбраться! Я так-таки тоже золотая песочина во твоей горсти. Мне противна зрелость, суровость, едкость, Я умею счастье, а сие редкость, но науку эту забыл почти.

Да да вроде шелковица выживешь, сохраняя Эту радость, сие дыханье рая, — Сочиняя ради нощь до число статей, Да моя хатка от краю бери них, моя особа работал со детства, но куда как мне, Коля, несравнимо ми деться От убогих старцев, больных детей,

От кошмаров мира, ото вечных будней? На земле становится многолюдней, но уже безвыходней да серей. Этот мироздание засасывает болотом, Сортирует нас за взводам да ротам И швыряет на приглядывать своих зверей.

О который ваша милость смеете затем закалке Говорить? Давно ми смешны равным образом жалки все попытки обелять божество. В этой вечной горечи, во лютой скуке, В этом холоде — отсутствует дерьмовый науки. Под бичом далеко не выучишь ничего.

Как ми выжить, Коля, если ми ведом Этот мироздание не без; его беспрерывным бредом, Мир больниц, казарм, палачьих утех, Голодовок, выправок, маршировок, Ледяных троллейбусных остановок — Это равным образом пытка, малограмотный куда ему до тех?

Оттого-то, может быть, оттого-то в этой маске мирного идиота Ты бродил всю бытие по мнению своей стране. Может быть, да точно твоя милость ушел во изгнанье Добровольное, отключив сознанье? Но равным образом сей исчезновение малограмотный светит мне.

Я забыл, в качестве кого радоваться. Я знаю, Как поплатиться местному негодяю, Как посбить его свирепый пыл, Как присосаться ко почве, страшась обстрела, Как приласкать равным образом разглаживать чужое тело… Я забыл, равно как радоваться. Забыл.

Для а гостил ты, посланец света, в тех краях, идеже провинность кто в помине насчет это, где всего лишь радости — шоколад, где царит норильский непоколебимый холод, где сам да оный а мировой молот То дробит стекло, в таком случае апатия булат?

0996

Сон касательно круге

Пролог

Он жил у железной дороги (сдал комнату друг-доброхот) И нечаянно просыпался на тревоге, во вкусе на поезде, сбавившем ход. Окном незашторенно-голым кровля глядела нет слов тьму. Полночный, оглашенный гулом картина открывался ему.

Окраины, чахлые липы, погасшие бери Никта ларьки, Железные вздохи да скрипы, сырые густые гудки, И альт диспетчерши юной, красавицы наверняка, И тихий гроханье тяжелый тяжелого товарняка.

Там делалось тайное дело, царил безмерный режим, Там черт знает что гремело, гудело, послушное планам чужим, В осенней томительной хмари катился равно лязгал металл, И пахучесть цемента равно гари надо мокрой платформой витал.

Но резче других ощущений был явственный, родной зов Огромных пустых помещений, пакгаузов, складов, цехов — И некрепкий порядок неуюта, служебной каморки уют, Где спят, кабы склифосовский минута, равно напиток обжигающий пьют.

А опосля — провалы, пролеты, разъезды, пути, фонари, Ночные пространства, пустоты, равным образом пустоши, да пустыри, Гремящих мостов коромысла, размазанных окон тире — Все сие исполнено смысла да несвободно во тайной игре.

И возлюбленный во предрассветном ознобе отнюдь не был способным малограмотный прочитать вдруг В своей одинокой хрущобе, которую сдал ему друг, За темной тревогой, что-нибудь бродит по мнению городу, помощью дворы, — Покоя, тот или иной исходит ото этой неясной игры.

Спокойнее спать, коли неизвестно кто давно света невыгодный ведает сна, И недалеко творится работа, незримому подчинена, И нежели ее доминанта непостижней, тем глубже предутренний сон, Покуда получай станции ближней для вагону цепляют вагон.

И некто засыпал нате рассвете подо скрип, перестуки, гудки, Как спят одинокие ребята да брошенные шнурки — В надежде, который до сей времени никак не непроизводительно да тайная требование мудра, В объятьях чужого пространства, идеже длится чужая игра.

0.

На даче, укрывшись куртенкой, во кармане рукой разворотить лоскут бумаги потертый: "Алеша, любимый, прости". И адрес: допустим, Калуга. Невнятная, беглая вязь. Вот черт! Ни подруги, ни друга спирт с годами далеко не имел отродясь, малограмотный знает и почерка. Впрочем, спирт вспомять его норовит, догадок разорванным клочьям придав ясный вид. В начале минувшего годы — безграмотный помнит ни дня, ни числа, — получи и распишись почте, идеже ждал перевода, нахраписто для нему подошла девчонка в пуховик широко (мороз подходил для двадцати) — равно сунула эту бумажку: Калуга, Алеша, прости. "Отправите? Мне далеко не хватает". Ей было, живей всего, плевать, что-то чужбинный прочитает, равно на целом плевать хотел в него. Кивнул. Не сказавши спасиба, возлюбленная запахнула сак равным образом вышла. Не в таком случае что такое? красива, малограмотный в таком случае сколько смазлива, не в таком случае — так ныне встречаются лица, какие выкинуть с головы тяжело. Пойти ради ёбаный — застрелиться, повеситься, соскочить во углубление вулканное. Главное описатель ее прочитаешь бери лбу: везде приносить неустройство, распад, неуют, несудьбу. Таким, вроде считают мужчины, присущ неукротимый чес — вслед за ними дымятся руины, калеки по мнению следу ползут, стеная… Для полного вампа, пожалуй, на них мало ума, при всем том российская степь да долгая наша холод рождают, хоть равным образом нечасто, подобные цветики зла. В младенчестве больно глазаста, на семье безграмотный мила, не резва, такая для двадцатому году, подростком сбежав ото родни, успеет, невыгодный ведая броду, целое воды пробиться да огни — притом невредимо. Ломая чужое бытье равно жилье, она понимает — любая уплата минует ее: болезни, потери, пропажи, печаль родов и печаль труда — всегда мимо. И старыми хоть автор их малограмотный видал никогда: как бы будто исполнятся сроки, настанет милый несовпадение — да какой-то господин бессердечный ее отзывает назад: спасибо, усол чрезвычайный! В награду такому труду поперед будущей миссии тайной твоя милость отрываться будешь на аду! Но жизни несметная сила, упрямства и воли запас, целое то, который томило, бесило, манило любого изо нас, — способность притягивать страсти, гостинец нравиться, влечение бытия тебя извиняют отчасти, угрюмая муза моя.

Поморщившись позже калужанке да конферанс разбирая не без; трудом, возлюбленный неторопливо вывел на бланке названьице улицы, дом, равно — ревности неудержный влечение от удивленьем гася — прибавил: "Алеша, любимый"… Да, милая, во этом твоя милость вся: когда-никогда из идиота в итоге сделано ни ложки безграмотный стрясти — сбегаешь да пишешь со дороги: "Алеша, любимый, прости". А может, на надежде нате гроши, помимо коих тебе тяжело, ко Алеше, что некогда брошен, твоя милость который раз ползешь подина крыло? Простит ли некто эту заразу? Хотелось бы верить, ась? нет. Все сие дьявол думал, чтоб враз вслед за нею малограмотный бросаться вслед.

Теперь, согласно прошествии года, возлюбленная предъявляла права: его тяготила свобода и печаль вслед за пасть брала. Как продолжительно дьявол ходит по части кругу — стареет, растет в ширину, меняет жену для подругу, подругу — вдругорядь для жену… Но давняя встреча прорыла на его укрепениях брешь: решился. В надежде прорыва некто едет туда, идеже допрежь ни разу малограмотный пожил. Автобус соглашаться в ряду черных полей. Он дремлет, подспудно готовясь ко позору свидания не без; ней: каким прикрываться предлогом? С каким льстить ключом? Он был способным бы высказать ей в рассуждении многом, а был в состоянии не сказать ни насчёт чем, а был в состоянии минус единого стихи (не руку а ей целовать) перед сенью случайного крова ее повалить для кровать, да где это видано поэтический тек бы по мнению жилам, а интеллект втуне натягивал вожжи. А был способным бы… Но после этого ли возлюбленная вообще? И больше: чего сие для дьявол едет куда-не-пойми, нате тряском сидении сзади, подина вечер, с чужими людьми? (Да, вечер. Отчетливо помню: по части странствиях сны мои все похожи. По темному полю, до узкой полоске тракт горящий помещение возьми колесах спешит меж колдобин равно луж, равным образом близнецы попутчиц курносых слабит несусветную чушь).

А элементарнее всего, вероятно, — пустившись на погоню свою, симпатия без затей искал варианта, обманывал круг, колею. Вот приближенно симпатия ей скажет, составлять может. Прикинувшись смутной виной, его неугомонно тревожит скукота соответственно какой-то иной, непрожитой жизни. За здравье начни другими словами ради упокой — страшнее просто-напросто равноправье любых вариантов. Какой ни выбрать, в соответствии с пирушка ли дороге иль этой пустить скакуна — неграмотный вырвешься: итог на итоге целое та же. И хорошенького понемножку равна тебе, ведь есть данности бедной. Бывало, впредь до звона во ушах возлюбленный в ночь искал заповедный, спасительный на сторону шаг. Нашел ли? Увидим.

На въезде автобусик отдаленно занесло. Колючая чингил созвездий горит, малограмотный вмещаясь в число. Он ходит за городу. Поздно равно звездно, морозно слегка. Окраины супятся грозно. Какая-то башня, река, киоски, заборы — попытка запол> заполнить приметами стих. (И правда, моя особа отнюдь не был на Калуге. Но нежели симпатия выгодно отличается других?). А как-никак помню: Калуга.

Дрожа подина покровом плаща, прошел симпатия вне пользы три круга, регистрованный адрес ища. На третьем почуял, который следует вместе с дороги сойти, — равным образом тут-то какого-то дикого сада до ним вырастает гряда. На скошенных досках забора спирт видит табличку: вот тут, вона тутовник буква улица. Скоро, всегда скоро! Пречувственный стремление торопит его по тропинке туда, идеже виднеется дом. На мерзлом, комкастом суглинке скользя, различает со трудом почти деревом во мало-мальски ростов своих (то ли граб, ведь ли дуб?) точно свинцом налитый рубленый остов, на века наполненный сруб. Все пусто. В окошке — ни света, ни стекол. Другое окнище забито, равным образом сие примета, ась? здесь не бывали давно. На двери — стопор заржавевший. Уставясь на окончатый проем, он видит какие-то вещи, а безвыездно невыгодный нате месте своем, в духе буде бы замешательство паник хозяина сдула закачаешься тьму, вроде так сказать проклюнутый "Титаник" лукать приходилось ему. Вот так-то, моя дорогая! Такие-то, значит, жмыхи возлюбленная оставляет, сбегая из всякой надежной среды — бог весть куда на свое бездорожье, идеже силу теряют слова, где всей своей блажью равным образом ложью возлюбленная на пороге нами права.

0.

Он смотрит на окно, никак не решаясь кроме спросу пробиться туда, — а ведь лезет, лишаясь последних остатков стыда равным образом страха. Чего а наш брат ищем меж этих бревенчатых стен? Любуясь чужим пепелищем, ужель утешаемся тем, даже спички ища, даже огарок, — что-нибудь что бы выше- подсолнечная ни скудел, только всякая общежитие невыгодный подарок, и наша — вновь безграмотный предел? Но нет. Натыкаясь необычайно возьми стену, косяк, табурет, он ищет отсыла, намека, следа пребыванья. Но нет.

…Один солидный сочинитель, московского быта знаток, грузинского чая любитель, подвел печальный итог: живя автоматично да ровно, уверясь, что такое? выхода нет, — к себя возвращаемся, что на квартиру, во которой сто парение да мы со тобой безвыгодный были. Пыльно повсюду, бутылочно-пепельный хлам, давнёшенько невыгодный сдавали посуду, а сколько в соответствии с столам! по углам! Насквозь пропылилась гардина, на прихожей через грязи черно, вдобавок вещей баба пропала, равным образом черт-те в чем дело? наставили вместо. На ложе, где скомканная простыня, — поганые пятна. Похоже, помещение живет не принимая во внимание меня особою жизнью, на правах чертов уайльдовский оный портрет: временно в обществе ссылок, курортов, гостиниц, застольных бесед мечусь ваш покорнейший слуга — какая-то небыль равно баловать хозяйствует тут. Сама расставяется мебель, дары флоры не принимая во внимание слой растут — такие, аюшки? Боже избави заметить пускай бы бы закачаешься сне… И безвыездно сие во полном составе поведает ми обо мне. Но манатки составлены тесно, вроде будто бы толпясь возьми бегу, равно многие сдвинуты с места, а многих прознать отнюдь не могу.

Пустыни затоптанных грядок, заброшенной жизни вдовство… И сердитый ее беспорядок — последний распорядок всего. Во сне меня точит забота, в качестве кого гул, наполняющий тьму: ваш покорный слуга слышу — сдвигается что-то, да исключительно деньги далеко не пойму — куда. Мы проснемся иными, на правах реки, покрытые льдом, во вкусе городсад обезлюдевший. Ныне душа моя — одинокий дом, идеже кинули мебель, одежду, мотыгу, клевец равно пилу, и книги, да фото. И средь обносков лежит нате полу…

Он махом узнал ее. Сразу, пусть бы с тепла, через причина чужому влюбленному глазу юнее казалась она. Присев держи забытый ящик, торчавший во сенях невпопад, он долго, возле спичках дрожащих, рассматривал глухой квадрат. Навеки ее равно кого-то в бесшумном трапеза сведя, лежало невзрачное позитив — сырое, во потеках дождя, который невыгодный раз, вероятно, на глазницу окна залетал. Была немного погодя равным образом заголовок — невнятна, а ведь возлюбленный прочитал. Убогое пламя, запрыгав, ему осветило слова: "Алеша, пиши ми во Чернигов". И домицилий — Садовая, два.

Доволен ли, сыщичек фигов? Свидетельствам найденным рад? Ну что такое? же, поедем в Чернигов, Бердянск, Кислоплюйск, Свиноград… Поедем туда, идеже ночами надрывно орут поезда, идеже однако пожимают плечами получай наши расспросы. Туда, где в сумраке вечном таится, роится чужое житье, идеже наше подхалузница птица продолжит стоянка свое. Дальнейшее видится темно — размытой, сплошной полосой. Безлюдное, серое утро, снежок заметает покосившийся вокзальную площадь. Пудовый, безграмотный меньше, бург держи двери некто видит получи и распишись этой Садовой. Идет получай Садовую, три. Соседи со подобьем намека, пуская безвыгодный ниже сеней, ему отвечают: далёко, далёко вы колесить вслед за ней… Но он, безграмотный боясь, аюшки? обманут, кивает: найду, не помру… Ему еще кажется: втянут возлюбленный во тайную от нею игру — симпатия его манит по свету, что слезливый непонятный манок, хоть где оставляя примету, уступку, записку, намек… Она выжидает на засаде, меняет места, имена, — ему уж кажется: ради него затевала симпатия цепочку скитаний капризных, крушенья случайных семей — чтоб он, неустроенный призрак, вдоль и поперек таскался из-за ней, кочуя на плацкартном вагоне, в уездной глуши городской, идеже кебаб блаженство погони сливается из вечной тоской бесчисленных зданий кирпичных (на парамнезия по отношению грозных отцах), — вокзальных, колхозных, фабричных, идеже цифры годов для торцах, — перронов, лесов, водокачек, мостов, беспризорных детей… Проходчик, налетчик, наладчик, прокатчик, обходчик путей, кроссвордов отгадчик, поручик, выпивоха затрепанных книг, игрок да другой спопутник — во бессловесный сливаются лик.

…О жизни: одинокий литератор, охочий донского вина, искрометный кашеварный оратор, сравнил ее от книгой. Она — если бегло ее сочиняли неграмотный всего-навсего заради монет — сильна далеко не убийством во финале, безграмотный фабулой даже, по части нет, — да тоном, в вид безучастным, намеком, игрою теней, незримым, да и то всечасным присутствием автора во ней; зудящей подспудною нотой, начальной догадкою той, что такое? где-то странице нате сотой прорвется со всей прямотой, в некоторых случаях сии колер равным образом числа, пестро мельтешившие тут, горячим дыханием смысла да замысла нас обдадут.

Другой возраст литератор, ценивший парфюм равным образом белье, прославленный чтец-дефлоратор, из железной дорогостоящий ее сравнил. Перелески, просторы, покинутые города, плацкарта, бесплодные споры равным образом ажно страсть иногда, равным образом напиток (никогда без осадка), да на липкой бутылке вино, да круглый ее лейтмотив да объяснение — на конце, и других невыгодный дано.

А ваш покорнейший слуга бы сравнил ее от книгой, бери станции купленной на путь. В какие границы ни двигай, сюжетец неграмотный изменишь отнюдь. Беседы попутчиков блеклых, дожди, провода, воронье, — хотя все, ась? получай полках равно на окнах, неграмотный связано от темой ее. Часу на четвертом, вместе с рассветом, проснешься, задремлешь на шестом… Все едешь куда-то, при этом читая капли малограмотный что касается том. Летит паровозная сажа, попутчики смотрят в окно, сличая рефрены пейзажа вместе с рефренами фабулы, только заметишь каким-нибудь белым, просторным равно пасмурным днем, что-то лейтмотив всё-таки так же следовать пределом, да во книге ни болтология насчёт нем. О том, в качестве кого плетется нескорый, дождю подставляя бока, по части станции той, относительно которой пишущий эти строки как и невыгодный знаю пока.

О перечень, перечень, плеть мой! Все те а реестры, ряды, синонимы — знак безграничной, привычной тягучей среды. Пейзажи по-под окон вагона, известка перронных колонн влачатся подобием фона, намотанного держи рулон. Знакомая почва и цвет один раз подсунули ми получение нагнетанья, повтора, годящийся аж во сне. Просторный вид пустомясый, ароматический разливка зеленый беретка невыгодный фактурой, а массой, никак не выделкой, а шириной. Когда-нибудь, высокомерен, аз многогрешный стану писать наконец: мост, Вырица, выселки, мерин, овраг, огород, Олонец… И да — затем ли автор этих строк гроблюсь, на систему вгоняя разлад, чтоб всякую дробность, подробность расписывать? Проще назвать. Какие с годами по левую сторону равным образом одесную ползут по стеклу города да малинник — имеет принципиальное значение ли, право? Наш тракт постоянно одинаково безвыгодный туда.

Наш колея минуя конца обтекает какую-то страшную суть, возлюбленный кружит вокруг, приникает… Душа моя — завивающийся колея около недоступной равно дикой догадки. Гоня забытье, плетеньем путей, повиликой симпатия обтекает ее: во вымолит тайну, заслужит указание доскребется поперед дна — же до этого времени малограмотный проникнет, по сию пору кружит в плацкарте, по части карте, одна.

0.

Заметил ли ты, что-нибудь согласно быстрее (тревожный, тягостный знак!) во сюжете весь больше народу, до этого времени дешевле движения? Так ведет нас прихотливый гений, что-то притча темней равно темней, который темный горячность отступлений однако прочее вытеснил во ней. Чем больше проспишь, тем усталей поднимешься. В этом искусство кино разность случайных деталей равным образом мыслей в соответствии с поводу, же — во его лабиринтах венозных, во сплетениях рек и дорог, на дождях равным образом гудках паровозных деятель бы дойти собственным умом мог, отросшие космы ероша, — почто правду три «ха-ха» отрицать, в чем дело? он, вероятно, Алеша, воспоминания ее адресат, той, первой. Но лишь ото горя симпатия целое позабыл, во вкусе больной. Нарочно придумал другое — какую-то почту зимой, равно верил во нее со перепугу, равно год пролетел на правах на дыму от тех пор, что сбежала во Калугу, оставивши надсыл ему — на случай свидания, что-нибудь ли? Представив такого типа поворот, закачаешься сне некто кривится ото боли, догадку инверсно беретик равно однако оставляет, вроде было: со встречей получи почте. Она другого Алешу любила. Но притча, как бы прежде, темна, равным образом топчется получи перепутье, и совершенно далеко не откроет лица. Похоже получи и распишись побег ото сути, нате ложь, нате отсрочку конца. Материя, заранее сквозная, поуже неграмотный прозрачна возьми свет. Что прячемся? Спящий-то знает, однако снящийся, видимо, нет.

…Он безвыездно накопления тратит для то, чтоб ее догонять, да знает, в чем дело? разве не хватит — займет, однако поедет сызнова согласно новому адресу. Там спирт услышал "Артемовск", а шелковица — "Архангельск"… И главное, своевольно некто неграмотный знает, куда приведут бессонные поиски эти. Стучась у закрытых ворот, по мнению зыбкой, случайной примете некто еще раз ее траектория узнает. Соседи его невыгодный рискуют пустить, а дают адреса: закрыты, забиты, пустуют квартиры, идеже возьми хоть полчасика симпатия пробыла. Проклиная ее ради лихие дела, бывает, доспешница иная припомнит: "А в духе но — была недолго. Должно быть, блудила. Откуда возлюбленная — невыгодный пойму. Незнамо кого приводила, ходила бог ведает ко кому, бывало, горланила песни, бывало, ревет впредь до зари… Но адрес оставила. Если, мол, спросят меня — говори".

За нежели буква гонка? За тем ли небесным, воздушным вьюном, тот или иной нам новые земли сулит равно поет об ином? Горячечным шепотком слух лаская равным образом зыбью дрожа, всю жизнь меня борют банан духа, двум демона, банан миража. Водан соблазняет посулом тепла да уюта, другой — стогласым рокочущим гулом, дрожащей земною корой и красными реками. Первый семейственной тишью манит, второстепенный не без; несравненною стервой меня отправляет на точка (с приметами, впрочем, надира да запахом серы). Второй, дальнейший ми опасней: задира, безжалостный, презрительный деятель равным образом первый охальник во округе, забывший оборона сострадательность равным образом страх. Но голосом кроткой подруги его возвращает изумительный персть приманка домоседства, соседства, привычки, уклада, труда, слезливого, теплого детства… И таковой ми страшен? О да. Казалось бы, мне ли, врагу ли титана на броне боевой, мне, на вечном подпочвенном гуле всегда различавшему хныканье бесчисленных беженцев, — ми ли, который, в духе Полишинель, смотрелся во время оно во шинели, — бздеть домашности? Мне ль тебя ненавидеть, убогий постоялец коммунальной норы, идеже тихие малые боги глядят получи простые пиры? На твой мужество повседневный, бери плаванье на этом борще священный бы от усмешкою гневной взглянул, а Творец не выделяя частностей никак не смотрит. Служенье химерам — потомство, покой, коврига — далеко не твоя милость ли поставил примером интересах тех, кому бытие подавай? И зыкнуть бы — отлупись к ляху равным образом развейся! Но который раз ми во радары орет величье великого зверства да незначительность мелких щедрот. Вот приблизительно да стою, неповинный какою-то вечной виной: одесную порядок тепловатый, влево пустошь ледяной.

И чисто мы, похоже, у края, идеже материал пограничного сна отнюдь истончилась, ветшая. Где стала нахраписто ясна весь будущность нашего друга. Однажды, бледнея лицом, получит симпатия адрес: Калуга. И колея обернется кольцом.

Выходит, симпатия замечала погоню? Сокрылась закачаешься тьму? Иль самопроизвольно дьявол — вместе с Калуги, с начала, — почуял, почто дудки ему дороги туда, идеже чужая, спокон века беззаконная страсть бессонно кипит, продолжая разбойничать, ломать равно красть? Туда, где кровавые реки, идеже кваканье получи ночном пустыре? Выходит, навеки, совсем ему оставаться на норе, где, царствию что безвыгодный будет конца взывая для участью, раздвинутый в сотни частей, он мучим единственной страстью — отсутствием прочих страстей? Куда дьявол вернется, о Боже, в рассуждении нежели ему после этого говорить? А впрочем, с сего равным образом что себе сотворить утеху. Из вечной тревоги, с вечного "Что автор этих строк могу"… И сколько он, в конечном итоге, увидел бы во этом кругу? Вглядеться единою — получи и распишись ась? хоть сменял бы возлюбленный давний уклад? На ярость, бездомье да похоть, получи злобу, держи то, что стократ ужаснее наших безумий, скучнее домашних цепей — поелику гораздо угрюмей, а главное, бездна тупей. О, житьё возьми разрыве! Ужо аз многогрешный найду оптимальный режим, понявши, зачем верю во чужое, ноне оно склифосовский чужим. Что всем своим существом жалею несчастных равно счастью завидую, чуть до времени автор этих строк самостоятельно никак не участник, в процесс того времени как аз многогрешный во лучшей из ниш — безвыгодный сверх меры причаленный для другу, безвыгодный сверх меры неумолимый ко врагу. Покуда я еду в области кругу, а на сфера проскочить далеко не могу.

Покуда моя персона спящий. Покуда из-за мной ни грехов, ни заслуг. Покуда поет из-под спуда душа моя — кастовый круг, на себя обобщая блудницу, дорогу, селение пустой, являя собой границу, границу, границу…

На пирушка границе, нет слов бытие перехода изо мая на июнь, в краю весны, — безусловно еще и погода, сообразно счастью, вошла во колею, — во набожный время предвечерний автор этих строк сплю при открытом окне, равным образом шум, равным образом обрывки речений через дремота долетают ко мне. Сплетаясь во гомотетия хора, они образуют сюжет, становятся связны. "Ты скоро?" — кричат изо окошка. "О врешь! — на отклик восклицает поклонник, в отчаянье грабки ко челу прижавши да получи подоконник экспрессивно усевшись. — К чему?" "К тому переулку, направо, — старец указует перстом, — же всего лишь неграмотный ведаю, право, может ли истечь в дальнейшем для аптеке". "Возможно, — ответит ему пожилой сизонос, — первоначально нуль малограмотный заметит, хотя потом устроит разнос. И нечто мне делать, ей-Богу?" И кажется на отчёт типажу — "Лежать!" — указует бульдогу владелец. А ваш покорнейший слуга равным образом лежу, ранее просыпаясь, зевая, весеннею ленью томясь, остатками сна прозревая всеобщую тайную конкатенация гудков, разговоров, окраин, паролей, понятных двоим, — на которой равно автор этих строк неслучаен своим неучастьем своим. Покуда, не занятый делом, автор этих строк царствию что такое? отнюдь не будет конца вовне, во стороне, — их подлунная гармоническим целым законченным как будто мне, фигурировать может.

Быть может, да огулом я, да во зыбких тенях потолок, — ограничение их равновесья, их стройного хора залог. Я, нерушимый блаженным покоем, внимающий шуму двора, ваш покорнейший слуга тот неучастник, для коем равным образом держится буква игра, оный круг, оболочка, граница, которой боится распад, которого кавардак боится зрачок синица дремать спать.

02.05.2000

Хабанера

На зимней Кубе полусвет быстры. Еще горят закатные костры На западе, по-над баркой рыболова, — А нате Востоке по сию пору поуже лилово. В скоротечный данный чахоточный час Мир наводняют туман красных зенки — Несутся допотопные модели (Своих отнюдь не выпускают возле Фиделе). Внезапное ожидание беды Толкает всех неизвестно куды. Очнулись пребывающие во шорах. Тут налетает пальм картонный шорох, И ветра беззаконного порыв Взметя листву да свалку перерыв, Гоня во пыли окурков караваны, Проносится согласно улицам Гаваны, Чтобы замереть грубо на Санта-Фе. В такое момент вернее состоять на кафе, Где, воздавая почтительность "Гавана-клабу", Туристы совмещают кашаса равным образом бабу.

В таком кафе, набравшийся из-за двух, Торчал у стойки кое-какой полоняник дух. Он вынул деньги, с целью расплатиться, И размышлял, во кого бы воплотиться. За окнами спешил заграничный народ, В остатках рома оплавлялся лед, В душе героя было однажды мглисто. Пред ним лежала кипа "Монте-Кристо".

Он безграмотный курил кубинских сигарет С полузабытых отроческих лет, Когда покрылись ланиты первым пухом, Когда вновь симпатия далеко не был пленным духом. Двугривенный следовать пачку — все цена. Острила мегера юная одна, В общаге обжимаясь не без; ним после шкафом: "За двадцать коп себя видеться графом!". Зажженный упоительной игрой, Наш сколько-нибудь смутившийся герой Ей отвечал, прикинувшись повесой: "Все лучше, нежели вслед за сороковушка — стюардессой!".

Из детской праздник зрелище возникла связь, Что да из-за цифра парение безграмотный прервалась. В снегах Москвы, лещадь пальмами ли Юга Они не жалея сил мучали побратим друга, Смущая наши скудные края Такою полнотою бытия, Что отравляли сим сладким ядом Чужую жизнь, случившуюся рядом. Любой, который вовлекался во их игру, Проваливался во черную дыру: Так кот, увидев, равно как играют тигры, Не достанет снова представлять на кошачьи игры. Кому краса ненаглядная колея ни перешла б — Тотчас переходил во отличный масштаб, И круглым счетом а обходился не без; гуртом демон, Кого бы, пролетая, ни наработка он. Сломав невинных судеб лишенный чего числа, Судьба ее во Канаду занесла (Он видел во волюм печальную отраду, Что прилетел семо сквозь Канаду).

Тогда-то дьявол равным образом начал понимать Свое ассигнование — ломать, Доламывать, дотаптывать предварительно праха Все, зачем до этих пор висит возьми грани краха; Заставив сигануть перед этим головы (Подчас из исходом гибельным, увы) — Изобличать начертанные враки, Раскалывать исчерпанные браки… В приятный лимб знакомых равно гостей Он приносил подобный натиск страстей, Что их неуправляемая вьюга Многоугольник делала с круга. Он отнюдь не любил ни осень, ни весну — За компромисс. Предположить дерзну, Что негодование брани, зловоние чумного пира Была ему милей худого мира. Он безвыгодный любил подцепляться вслед края, Зато расстраиваться во бездну, затая Надежду едва достигнуть ада, — Он полюбил. И падал так, наравне надо. Беда была только лишь во том, который для того игры Нужны далеко не токмо горние миры, Не всего только ослепительные бездны: Они чтобы одиночек бесполезны. Чтоб заново бери мирозданье посягнуть, Он обязан был выискать кого-нибудь, Поднять вплоть до пика, свести накануне края, Ломая чью-то век да претворяя.

Воззрев нате посетителей шинка, Он обнаружил пегого щенка, Смотревшего просяще равно кротко, Как нищая кубинская красотка; Привычно проницая основной слой, Наш стиль смекнул, что-нибудь собачонка конец злой: Тому, который малограмотный бросает мяса держи пол, Он запанибрата бы что-нибудь оттяпал. Седой мулат, снова но алкоголик на дым, О чем-то спорил не без; не в эдакий степени седым; Развинченный шелуха на желтой майке Травил дружку двусмысленные байки. Да девчурка вслед за угловым столом Холодной колой разбавляла ром, И дух, на извечной жажде воплощенья, Припомнил до этого времени ухватки обольщенья.

Тьма из-за окном была поуже густа. Красавица являла те места, Которые быть близком рассмотренье Внушали идея об интенсивном тренье Общеизвестных трущихся частей; Она, в качестве кого частый гость держи гостей, Взирала в пьянеющих равным образом пьяных, Рассевшихся возьми стульях равным образом диванах, Как бы держа во ладони круглый шинок, Чуть разведя колени голых ног, Сведя возле этом острые лопатки… И полонянин суть заговорил для мулатке.

Он начал так: "Прелестное дитя! Я имеет все основания беспричинно прозвать тебя, хотя В любовной битве, сладостной да тяжкой, Себя автор ощутил бы первоклашкой. Сегодня, разве совокупно выйдем на ночь, Мы аллюр вещей сумеем превозмочь, Извлечь тебя изо схемы, что с рамы, И мелодраму дожить давно драмы. Когда б твоя милость знала русские слова, Я был в силах бы зацитировать сперва Историю относительно темные кошмары Подоблачной красавицы Тамары. И точно — каков бы стал ее удел, Когда бы дух мимо поглядел? Ответь равным образом твоя милость — безвыгодный торопи отповедь лишь: Что будет, даже если твоя милость меня отвергнешь? Ты молода — равным образом будешь молода Еще полет высшая оценка иль шесть, хотя никогда Ты отнюдь не узнаешь жара да озноба Такого, как бы теперь, когда-никогда я оба Сошлись на ночи, участок победив. Нас ждет любовь, отчаянье, разрыв, Звонки ночами, корреспонденция издалече, Две-три до сей времени мучительные встречи Да твой отпрыск от именем моим, Что хорошенького понемножку пирушка но горечью томим И мне, сгорая жаждой воплощенья, Не даст ни примиренья, ни прощенья. Сам объединение себя автор пустота, зеро, Но моего участь — раскалывать ядро, Чтоб держи свободу выплеснулась сила, Без коей сие постоянно бы круглым счетом равным образом гнило. Свидетель Бог, почел бы ваш покорный слуга вслед за честь Оставить во этом мире все, в качестве кого есть, — Но сохнет ключ, для которому бросаюсь, И вянет плод, которого касаюсь, И тает лед, держи коем моя персона стою. Так послан моя персона разломать долгоденствие твою, Поскольку твоя милость имеешь целое задатки Не вымахнуть такой, как бы целое мулатки. Я своевольно бы радехонек — вот те крест тебе на лицо — Проститься со этой гибельной судьбой, Но миру автор этих строк настоль безграмотный в области мерке, Что безвыгодный смыть ему моей проверки.

По правилам играет произвольный смерд (Внушив себе, зачем благ равным образом милосерд), Но ваш покорнейший слуга до того в открытую малограмотный отсюда, Что довожу равным образом смерда предварительно абсурда. Что прочным давно меня казалось вам, Со мной расползается до швам, Поскольку автор этих строк вношу из внешне критерий, Губительный чтобы рвущихся материй. Простой тупица, моральный устой, Бессовестный убийца, Левушка Толстой — Любой любимец полный равно цельный Не дрогнет предо как пуля моей прицельной. Но видимость, натяжка, непрочный мост, На честном слове зиждущийся рост Останкинских равным образом вавилонских башен — Для сего автор во самом деле страшен. Где фальши тень, мошенника улов, Где круг умолчаний, полуслов, Условностей, зрелище от полутонами — Я грозен, во вкусе Печорин про Тамани. Родился ваш покорнейший слуга — Отечества колосс Загнил, как бы гриб, кто перерос, И оседал, поскрипывая ржаво; Я возмужал — равно рухнула держава! Век расшатался, равным образом страшней всего, Что ваш покорнейший слуга рожден дошатывать его, Взрывать любую хрупкую структуру И уделывать с нее литературу.

Теперь ваш покорнейший слуга научился из сим жить. Я выучился немного дорожить Теплом, уютом, кровом — всем, который живо. Теперь ми сладок только лишь секунда разрыва. Лишь дьявол один, случаясь наяву, Мне чуять дает, зачем ваш покорнейший слуга живу, Мое зиянье наполняя силой И мукою, почитай невыносимой. Я зван рассердиться рыдательный твой уют, Отнять подачки, который тебе суют, И укрупнить копеечные страсти, У коих ты, руководитель моя, изумительный власти. Пойдем со мной, пойдем со моей виной! Ты станешь невыгодный счастливой, так иной. Пойдем! Я умолчал до этих пор в отношении многом, Чему пертурбация проститутка залогом.

Твой шар земной — для грани. Всяк хвалебный щиток — И тот, гляди, ржавеет равным образом трещит. Картонная экс-империя на упадке, Тут невыгодный спасут да новые порядки. Меж тем сверху обличье возлюбленная до сего поры крепка — Дадим но ей последнего шлепка, Чтоб во урагане нашего романа Легла на руинах старушка Гавана! Неси но нас, полунощный Аквилон — Горячий вьюга джунглей да морей! Созвездия! Тропические раз в год по обещанию вы, Пылайте, в духе трофические язвы!"

Так говорил ко мулатке полоняник дух. Он говорил, естественно, далеко не вслух, Но видя, равно как симпатия головку клонит, Он был способным безвыгодный колебаться на том, в чем дело? понят. Есть признаки — им термин изобилие — Наметившейся близости; равно он Во гневе грянул кулаком по отношению стену, Когда симпатия на отказ сказала цену. Он знал наречье сих поблядух. Он явственно услышал: "Пленный дух! Ты посягнул нате общую живучесть, Но рушишь токмо собственную участь. Я — женщина, мулатка, девка, скво, Ползучей, сладкой жизни торжество, И вновь, соблазны гибели отринув, Пущу побеги возьми твоих руинах. Как твоя милость мою ни вывихни судьбу, Я выгребу — равно в который раз подгребу К пологому спасительному брегу, Который ми сулит косность да негу. Я — женщина, подстилка, лгунья, мать: Ломай побег, так воду — по образу сломать? Низринувшись во любую бездну на мире, Я вновь приземлюсь получай весь четыре. Тебе нужнее настоящий балаган: Собрав себя по части клочьям, в соответствии с слогам, Познав паденья краткое паренье, Ты побежишь трепаться стихотворенье. Дай денег мне. За небольшую мзду (Читатель ждет медянка рифмы, хотя узду Накинет пусть себя на здоровье нате тяготенье ко сраму) С тобою аз многогрешный сыграю эту драму".

— Будь проклята! — воскликнул пленник дух. — Не было дипсомания лишенный чего похмелья. Герой сидел со яснеющим лицом. Словцо еще низалось следовать словцом, И черный упивался, равно как Гораций, Сладчайшей изо возможных компенсаций. По опустевшей улице внизу Пронесся ветер, посулив грозу, И пленник обычай насторожился, слыша, Как черт-те где километров слетела крыша. По мере нарастания страстей В четвертой с задуманных частей Сдвигалось однако (герой впадал на нирвану), И бойко проливной дождь рухнул получи и распишись Гавану. Вода неслась соответственно ржавым желобам, Не внемля раздраженным жалобам. На улицах, которые отвыкли От новизны, закручивались вихри. Шаталось все. Трещал все одинаково кто зажим. Заколебался кастровский режим, И там, идеже бились молнии огнисты, Мелькнула силуэт диктатора Батисты. Циклон, клубясь равным образом воя, был влеком С окраины для самый Маликон — Ошую коктейль-бар снесло, а одесную Расплющило палатку овощную. Мулатке посвященный мулат Проснулся с прохлады, влез на халат, Увидел крах овощной палатки — И клятву дал никак не приспевать для мулатке. Мир распадался. Пишущий герой В окошечко шито и крыто взглядывал порой: Все погрязало во хаосе, на развале. Он делал то, дьявол его призвали. Пусть отнюдь не любовь, пущай беспрепятственный стих Взрывала захолустье окраин городских: Один, без участия алкоголя равно нимфеток, Он миссию вершил — далеко не так, круглым счетом этак. Он был в состоянии писать, а был в силах на кафешка пастись — Но безграмотный умел ото миссии спастись: В какой однова Господь его посредством Разделывался со пагубным наследством! В каморке буря стены сотрясал. Проснулась та, по отношению коей возлюбленный писал. Восторгом накануне бешенством стихии Наполнились зенки ее сухие. Хотелось петь, безумствовать, блудить. Герой на ней умудрился разбудить Ту пакет души, любовников усладу, Что на женских душах тяготеет ко аду. Она впивала сладкую тоску, Ладонь прижавши ко левому соску, Покусывая контрреволюционный кулачонок (Извечный знак испуганных девчонок). Тогда человек услышал чрез прибой: "Ты победил. Я больше не без; тобой, Чем дозволительно взяться во объятье самом тесном: Мы связаны союзом самым честным. Ты рушишь словом сказать ветхие миры, А пишущий эти строки любуюсь сим поперед поры, Припав ко окну, бороться никак не на силах Свободе сих вихрей чернокрылых. Не на тесной койке, во облаке стыда, — С тобою пишущий сии строки сливаемся тогда, Когда, истязуемый творческой тоскою, Ты рушишь мир, а пишущий эти строки свойственно строю, И таковой линия пройдем ты да я сотни раз. Иного кто в отсутствии сближения с целью нас, Но на молниях, порывах равно извивах Мы ближе всех любовников счастливых". Прибоем бил равным образом пальмами качал Союз неизменно родственных начал. Разгул стихий дошел впредь до апогея, И бездна равно земная твердь слились, во вкусе главный олимпиец равно Гея. Та линия огней, что-то городом была, Мигнула, раскаляясь добела, И всю ее смела равным образом поглотила Любовь, который движет соль равно светила.

0000 // В "Последнем времени" нет переводу имеет первостепенное значение новый вариант.

Призывник

Меж апрелем равным образом маем, Не сейчас, а давно, На одной изо окраин — Например, во Строгино, До которой добраться На подземке нельзя, Проводить новобранца Подгребают друзья.

В сих спальных районах, В их пайковых пирах, В сих липах равным образом кленах, "Жигулях" изумительный дворах, В простынях полосатых На балконах, весной, — Веял на семидесятых Свежий сердце городской.

И до сей времени ми сладок — Или горек скорей? — Воздух детских площадок, Гаражей, пустырей, Имена остановок — "Школа", "Ясли", "Детсад" — И аккордов дворовых Полуночный надсад.

…Вот равно родичи на сборе, И из запасом вина, Пошумев во коридоре, Подтянулась шпана; И дедок-краснофлотец — Две беззубых десны — Шепчет малому: "Хлопец, Две зимы, двум весны"…

И закадыка вместе с гитарой Затянул, загрустив, На какой-то старый, Неизменный мотив, Вон равным образом тетюха запела, Хоть примерно малограмотный пила, — То ли "Дон" а капелла, То ли "Колокола"…

Но по-под рулада друга Призывник удивлен, Что с сего круга Он уж отделен Что во привычном застолье, Меж дворовых парней, Он равно как поле пустое Или призрак, верней.

И по-под слово краснофлотца Он негаданность поймет: Даже когда вернется — Он вернется никак не тот. Все прощанья — навеки. Как но это, постой? Но внесут чебуреки, Разольют по части шестой…

Он смеется, оттаяв Под распущенный гвалт Молодых негодяев И накрашенных халд, Тут равным образом музыку врубят — Стон получи во всех отношениях этаже; Только почто они любят, Я далеко не помню уже.

Вот отпили, отпели, И около взглядом семьи — Завтра, на самом-то деле, Подниматься ко семи, — Почитая вслед за благо Стариков отнюдь не сердить, Молодая ватага Поднялась уходить.

Но в ход того времени как объедки Убирает родня, С ним держи лестничной клетке Остается одна, И отец, примечая (Благо око — ватерпас): - Для такого случАя Пусть ночует у нас.

…Вот возлюбленная одеяло Подтянула ко груди. Он кивает ей рыхло — "Покурю, погоди" — И стоит только держи балконе Пять последних минут. Перед ним для ладони — Жизнь, прошедшая тут.

Чуть далеко — кольцевая, Что равно ночью, впредь до двух, Голосит, надрывая Непривычному слух. Небосвод беспределен, Неохватен, жесток. Запад светлый да зелен, Слеп равным образом темен восток.

Что спирт знал, новобранец, Заскуливший на ночи, Может, будущее афганец, Послезавтра — молчи… Хорошо, коли обрубок С черной прорезью рта В паутине изо трубок И во коросте бинта.

Что дьявол знал, новобранец? Пять окрестных дворов, Долгий тихий танец Под шпулечный рев, Обжимоны во парадных Да запретный подвал, Где с чувств непонятных Он ей юбку порвал.

Город на зыбкой дремоте, Разбрелись кореша. В башне каменной плоти Проступает душа. Пробегает за коже Неуемная дрожь. На произведение Божье Он в стержневой раз похож.

Грудь ему распирая, Прибывает поток Знаков детского рая: То чердак, ведь каток, Запах смоченной пыли, Терпкий гумно соответственно стволам… Но его малограмотный учили Даже сим словам.

Кто поет — оный счастливей. Мы а обречены Лишь говорить возьми разрыве Счастья, страха, вины… Он мычит во новостройке, На восьмом этаже. Плачет девоха во койке: Знать, допился уже.

Но нате собственной тризне, Где его помянут, Что спирт вспомнит по отношению жизни, Кроме сих минут? Только жадных прощаний Предрассветную дрожь И любых обещаний Беззаветную ложь.

…Я стою в балконе, Меж бетонных стропил. На сиреневом фоне Круг луны проступил, Словно краб от бескозырки Или крутой козырной. Вот он, речь призывный, Возраст выше- призывной.

Потекла позолота По окалине крыш. То ли сливай воду — чеши грудь что-то, То ли начато лишь. На неявном, незримом, На своем рубеже "Примы" лакомлюсь дымом На восьмом этаже.

Я любил тебя, помни, Двор, через тени рябой, Да равно во сущности, что-то мне Было уделывать из тобой? Клумбы, мелкая живность, Треск косилки, трава… Жизнь затем приложилась, Это было — сперва.

Блекнет шатер фонарный, И шумит следовать версту Только трамвай товарный На железном мосту — Проползает, нахрапист, И скрывается там Под двустопный анапест: Тататам, тататам…

Пастернак, pater noster, Этим метром певал, И Васильевский остров Им прославлен бывал В утешение девам, И приколотый на бою Подо Ржевом, возьми левом… Вот равным образом аз многогрешный подпою.

Но да тысячу песен Заучивши изо книг, Так а моя особа бессловесен, Как каждый призывник. Все невнятные строки — Как постоянный вой Пацана во новостройке На краю кольцевой.

Мы допили, допели И вперед вольны Лишь говорить получи пределе Счастья, страха, вины — Так блаженно-тоскливо, Как поют поезда — Накануне призыва Неизвестно куда.

Сон по отношению Гоморре

Ибо благодеяние твоя — казнь, а четвертование — милость… В.Н.

0.

Вся затруднение возле общеньи от Богом — на том, в чем дело? у Бога бог не обидел тел; спирт воплощается во многом — теперича на белке захотел, а завтрашний день во кошке, может статься, а завтра в бабочке ночной — подслушать вопль святотатца иль заговор шайки сволочной… Архангел, призванный ко ответу, вгляделся на облачную взвесь: в правую сторону нету, слева нету — а посредь тем возлюбленный неприкрыто здесь. Сердит без участия видимой причины, Господь раздвинул облака равным образом вышел на облике мужской элемент годов приближённо сорока.

Походкой строгою да скорой спирт прошагал за небесам:

- Скажи мне, ась? у нас не без; Гоморрой?

- Грешат во Гоморре…

- Знаю сам. Хочу ее подвергнуть мору. Я приближенно да сяк надо ней мудрил — а проку нет. Кончай Гоморру.

- Не надо, — молвил Гавриил.

- Не надо? То очищать вроде — безвыгодный надо? Добро бы мирное жулье, да затем чай главная отрада — испытывать притерпелость мое. Грешат сознательно, упорно, демонстративно, на виду…

- Тогда тем паче западло вышагивать у них получи поводу, — ангел вымолвил, робея. - Яви им милость, а малограмотный суд… А неравно чистых двух тебе моя особа найду — они ее спасут?

Он замер. Сказанное вокабула повисло во звонкой тишине.

- Спасут, — сказал Господь сурово. — Отыщешь праведника мне? Мое терпенье на пределе. Я их бы в эту пору раскроил, хотя дам отсрочку на три недели.

- Ура! — воскликнул Гавриил.

0.

В Гоморре гибели алкали сильней, нежели прибыли. Не легкомысленно возлюбленная стояла получай вулкане. Его гигантская ноздри давненько чихала равно сопела. Дымы надо городом неслись. Внутри шкворчала да кипела густая, яростная слизь. В Гоморре были безвыездно знакомы из глухой предгибельной тоской. Тут извращали совершенно законы — природный, Божий равно людской. Невинный безлетно был наказан, повинный — вовек горд равным образом рад, да был объединение улицам размазан беспредельный клейковатый смрад. Последний иов Гоморры, убогим прозванный давно, уставив горестные взоры на искони никак не мытое окно, вдыхал зловонную заразу, внимал вулканные шумы (забыв, что-нибудь надо за заказу пошить разбойнику штаны) — да думал: "Боже милосердный, токмо живущего творец! Когда-то я, твой данник усердный, узрю свободу наконец?!"

Меж тем для нему со благою вестью спешит ангел Гавриил, трубя получи страсть всему предместью: "Я говорил, моя персона говорил!" Он перешагивает чрез канавы, лужи нечистот, — в родных местах отслеживают, щерясь, вроде некто изо всех находит тот, ту захудалую лачугу, идеже по сию пору ж суть живая есть: дьявол надо с годами тыркнуть речугу равным образом изложить благую весть. А в лоне тем безвыездно дальше тучи, всегда неотступней Божий взгляд, все бормотливей, целое кипучей на жерле вулкана маревый ад… Бурлит зловонная клоака, все ближе тайная граница — сам черт изо жителей, однако, безвыгодный замечает ни черта: чернеет чернь, воруют воры, кабатчик поит, вроде поил…

- Последний великомученик Гоморры! — трубит фараон Гавриил. — Достигнуты благие цели, сбылись заветные мечты. Господь желает во самом деле проверить, праведен ли ты, — да если бы твоя милость да воистину правед (на нежели ваш покорнейший слуга своеручно настою) — дьявол для земле еще оставит тебя да родину твою!

Последний даниил Гоморры, с светоносного гонца услышав сии приговоры, спадает до некоторой степени от лица. Не оттого некто прятал взоры ото чудо-странника не без; трубой, что повременить далеко не ждал конца Гоморры: конца Гоморры ждал любой. Никто с всей продажной своры, искони проклявшей бытие, эдак малограмотный желал конца Гоморры, на правах главный праведник ее. Полупроглочен смрадной пастью, с омерзенья свившись на жгут, он ждал его из такою страстью, из какой-никакой помилованья ждут. Он невыгодный был добр на обычном смысле: во Гоморре отсутствует добра равно зла, по сию пору достоинства прокисли, любая истина грязна. Он, верно, принял бы укоры во угрюмстве, злобе, мандраже — однако симпатия был праведник Гоморры, ещё гибнущей уже. Он безвыгодный грешил, отнюдь не ведал блуда, неграмотный пил, не грабил, невыгодный грубил, возлюбленный был соперник самосуда равно самосада неграмотный любил, возлюбленный мог противиться напору любых соблазнов равным образом свинтус — так неграмотный любил свою Гоморру, а сам себя до сей времени сильней. Под сенью отческого крова, во своем но собственном дому — он натерпелся после этого такого, что-нибудь неграмотный расскажешь никому. Любой, кто именно срыл бы эту гору лжецов, садистов равно мудил, — отнюдь не уничтожил бы Гоморру, но, может быть, освободил. Здесь было безвыездно так гнило, что, копошась вкруг жерла, симпатия самочки себя томила и скопидомно гибели ждала. Притом возлюбленный знал (без осужденья, так как псы — родня волкам), ась? самостоятельно участвует со рожденья на забаве "Раздразни вулкан". Он был заметнейшим предлогом на святотатца равным образом лжеца, воеже Гоморра прежде Богом разоблачилась прежде конца, равно безгрешность его, суровей, нежели самый придирчивый судия, — была последним с условий ее срамного бытия. На нем, получи и распишись мальчике к порки, так отразился поголовно расклад, что-нибудь никакие отговорки далеко не отвратили бы расплат, равным образом каждый день его позора, да весь круг пора его обид был долею замысла: Гоморра без праведника невыгодный стоит.

Несчастный святой человек безвыгодный во силах провестить растолкованный ответ. На насколько полет еще унылых симпатия осужден? И сколь полет его мучителям осталось? Так возлюбленный молчит перед гонцом. Невыносимая откидка на него вливается свинцом. Ответить следует бы любезно, а нокаут вслед за окнами бледна… Все говорили: бездна, бездна, — для то и бездна, который без участия дна. Светает. Небо возьми востоке на кровавых отсветах зари. "Какие он наметил сроки?"

- Он говорил, недели три.

И, вместе с ободряющей улыбкой кивнув гоморрскому тельцу, архаровец серебристой рыбкой уплыл для небесному отцу. Убогий дворец сотрясся мелко, собачка у соседей зарычал, а по двору скакала белка. Ее ни одна душа далеко не замечал.

0.

Но тутовник внезапно, держи пределе, — утешен возлюбленный да ажно рад: как будто равно после три недели так нагрешить, что такое? вздрогнет ад! Душа погибнет? Хватит вздора! Без сожаления греши. За то, чтоб сгинула Гоморра, малограмотный экая досада собственной души. На то, чтоб мерзостью упиться, радикально баста двух недель; да праведник-самоубийца идет, естественно, во бордель.

Ночами черными во Гоморре давным-давно орудует злодей, случайным путникам возьми горе; один из тех полулюдей, который убивают безвыгодный интересах денег, а потому, сколько любят нож, равно кровь, и дрожь, равно в надежде пленник подольше мучился. Ну который ж, подумал хозяин суров да правед. Пусть подойдет. Уже темно. Он с греха меня избавит равным образом через Гоморры заодно. Жалеть пришлось бы об немногом, цыпки на отрицание неграмотный подниму…

Однако тот, кто именно взыскан Богом, безвыгодный достается никому.

…Застывшей лавою распорот, наравне шрамом, исказившим лик, — тогда вовремя был великий город. Он был ужасен, да велик. Его враги ложились прахом около полусапожки его солдат. Он наводнял округу страхом каких-то двести парение назад, так период равно его скосило. Ошиблись сливки умы: нашлась да нате Гоморру промысл сильней войны, страшней чумы. Не доброхоты-миротворы, далеко не девственность да необычность — увы, таков распоряжение Гоморры: зло губят те, кто именно похуже зла. То, сколько казалось загодя адом, попало по первое число на горшую беду и было сожрано распадом: десятый окружность — гликолиз во аду. При виде сего оскала затихла буйная орда: былое сердито представлять следовательно под добром… же этак — всегда. Урод, тиранствовавший рьяно, был два раза туп равным образом трикраты груб, хотя сколько ужаснее тирана? Его непогребенный труп. Любой распутнице равным образом стерве дают пятьсот очков вперед во ней расплодившиеся черви, что такое? станут вести на частный черед. Сползут румяна, позолота — равным образом воцарится естество: деспот вновь щадит кого-то, а черва вовсе никого. Над камнем, лавою равно глиной от мечом пронесся Азраил. Гоморра весь была руиной равно состояла с руин. Он думал, втихомолку опечален пейзажем выжженной земли, что и на аду полноте развалин — их с годами поперек возвели. Слетит тама грудь злодея, невосприимчива ко лжи, оглянется: "Куда я? Где я? Не эдем ли сие был, скажи?" - равным образом достаточно не без; пылом тараканьим ловить пахта былых утрат, да хорэ страдать сознаньем, аюшки? безвыездно во упадке, хоть ад. А весь первоначально в такой мере равным образом было — кирпич, обломки, стекла, жесть, — бездарно, задаром равно гнило, из закосом около былую честь. Что ж, привыкай для пейзажу ада — в настоящее время твоя милость катишься туда. Мелькнуло: "Поверни, не надо", — однако симпатия ответил: "Никогда! Еще получи и распишись столетие оберегать Гоморру? Ее гнилые потроха?" И некто неуступчиво перся на гору, потому труден маршрут греха.

Сгущалась тьма. Гора дрожала, громов исполнена равным образом стрел.

(И рысь рядышком из ним бежала, а симпатия в кошку неграмотный смотрел.)

0.

Бордель стоял держи лучшем месте, поправ окрестную скудель. Когда-то, парение тому за двести, со временем был, конечно, безграмотный бордель, хотя инда старцы ветераны забыли, что таилось тут. Быть может, прежние тираны вершили после этого виноватый суд, иль казначей считал проигрыш следовать неприступными дверьми, иль прямо зданием интересах пыток служил дворец — отойди пойми. Следы величия былого тута сохранялись вплоть до этих пор: по-над входом выбитое обещание — безвыгодный в таком случае "театр", отнюдь не в таком случае "террор" (язык титанов позабылся); еще ржавели в соответствии с углам никак не в таком случае артиллерия убийства, далеко не ведь живописный хлам. Кольцо на стене, петля, колода, дубовый стол, твердый шкаф… Теперь, в отдельных случаях пришла свобода, все это служит пользу кого забав шибко двусмысленного рода. Угрюмый коренной кретин целый день слоняется у входа, гнусит, ко прохожим пристает… Ублюдок чьей-то давней связи, блюдя указанный канон, дозволенный комок зловонной грязи швыряет во праведника он: беднягу всегда встречали сим — симпатия только лишь горбился, кряхтя. Швырять предписывалось детям. Дебил был вечное дитя.

"Кто для нам пожаловал! Гляди-ка!" — орет консьерж у дверей. Раскаты хохота и крика, осиплый хныканье полузверей, нерадостно грешащей своры расчеловеченная слизь: "Последний святой человек Гоморры! Должно быть, грабки отнялись, ась? дьявол явился в здание разврата?" — "Ну, разве так, всему хана: держи нас последние, ребята, накатывают времена! Теперь попразднуем на охотку, полоз коль поспешно получи и распишись убой. Хозяйка! Дать ему Красотку. Пускай потешится от рябой!"

В углу побоев огребала с неизвестного бойца широкая тупая женушка со кровоподтеком в пол-лица. Он бил расчетливо, умело, позвали — рявкнул: "Не мешай!" Ее потасканное интрузив коростой покрывал лишай — безвыгодный ведь парша, малограмотный так чесотка, только ведь в аду брезгливых нет… Ее окликнули: "Красотка! Веди клиента на кабинет". Боец оглядывался, скалясь: "А что? Иди… отнюдь не ведь б пришиб…" (Барать старух, уродиц, карлиц — был фирменный гоморрский шик.) Она, пошатываясь, встала, стянула тряпки на буфера — равным образом человеческое рой завыло: "Праведный, гряди!"

…В углу загаженной каморы валялась чета одеял. Последний ной Гоморры в дверях потерянно стоял. На нем висевшая Красотка его хватала в среде ног — да он лишь улыбался добродушно равным образом выработать синь порох неграмотный мог. Она обрушилась держи ложе, что воин после марш-броска, — да нате ее широкой роже застыла смертная тоска.

По потолку метались тени. Героя початие трясти. Он рядом сел, обняв колени, и тускло вымолвил: "прости". Тут пусть даже стены обалдели через потрясения основ: ни в доме пыток, ни во борделе таких безграмотный слыхивали слов. Вдали запели (адским бесам не снился подобный разброд). Она взглянула не без; интересом на его лицо: спирт был урод, но в нем была да скорбь, равно сила. Он был на правах как опален. "Прости?" — она переспросила. "Ну да, прости", — ответил он. Она на ответ, со улыбкой злобной, хмельной отравою дыша: "Ты сколько ж — со рожденья неталантливый иль моя персона тебе нехороша?" Помедлив меж двумя грехами — покривить душой иль правдой оскорбить, — спирт молвил: "Хороша, плоха ли… И аз многогрешный на порядке, может быть, согласен разучился. Так бывает. С семьею чистой воды завал, новобрачная другого добивает…" (про это, кстати, спирт не врал). Ах, когда б немигающий зритель ему сказал: "Не суйся на провинность — он труден, вроде равно добродетель, равно предназначен безвыгодный на всех!" "Ушла давно?" — "Четыре года по образу ни около комок безграмотный состою". И начал спирт помимо перехода ей живот рассказывать свою — на надежде, может быть, утешить… Но тут, растрогавшись спьяна, "Нас всех бы надлежит перевешать!" — провыла без удержу она. Ее рыданья были грубы, физиомордия пестро, как решето. "Ну да, — промолвил спирт через зубы, — да, вишь, никак не хочет кое-кто!" - "Кто-кто?" Ответить симпатия отнюдь не на силе. И равно как на борделе скажешь "Бог"? О Боге здесь давно забыли, а разъяснить бы спирт далеко не мог.

Они заснули для рассвете. Во сне ипохондрия была лютей. Вошел охранник: "Спят, как дети!" — равно пнул разбуженных детей. С утра Красотке было стыдно. Она была бы хороша либо — либо хоть бы миловидна, когда-никогда б невыгодный тина равным образом никак не парша. Хоть нощь у них прошла кроме блуда, была уплачена цена. "Возьми, возьми меня отсюда! — проныла жалобно она. — Здесь в таком случае помои, так побои, экскременты едим, отраву пьем… Приходят двое — бьют обои, приходят трое — бьют втроем…" Он встал — возлюбленная завыла снова: "Возьми меня! Подохну я!" Он дал хозяйке отступного равным образом беспричинно остался лишенный чего копья. Она плелась сообразно грязи улиц для его убогому жилью, да всегда с хохота рехнулись, глядючи на новую семью.

Красотка подробно отнюдь не умела снять посуду со стола, зато спала, щедро ела да со кем ни попадя пила. Назад на бордельеро ее никак не брали, невыгодный в таком случае сбежала бы давно. Он ей не мог скандовать морали равно начал со нею вдрызг вино: литоринх если первая напряжение накрылась, грубо говоря, — некто примерно возле помощи напитка ошибаться надеялся… однако зря. Он пил, в стремлении упорном уяснить злонравия плоды, — всё-таки здесь а выходило горлом: желудок требовал воды. Срок нарезанный бегло прожит — а дьявол насилу-насилу успел понять, что равным образом согрешить никак не какой только лишь есть может, равно на ночь глядя что-нибудь менять. Он пнул собаку — но собаки людских безграмотный чувствуют обид. Он двукратно ввязывался во драки — равно пара раза был побит. Со смаком, вместе с гоготом, со славой дьявол был разделан почти диморфант — а идиот, кретин слюнявый, надо ним смеялся звонче всех. Хотел натырить исподнее не без; веревки - во кутузку для нощь загремел (хищенье требует сноровки, а спирт равно гоняться невыгодный умел). Он вновь пробовал: тверды ли габариты Промысла? Тверды. Погрязнуть силился в гордыне — заново напрасные труды: некто ненавидел слишком, слишком, упрямо, мрачно, после двоих — себя, со уклончивым умишком, из набором странностей своих, с бесплодным поиском опоры, не без; утратой всех, от кем был родстве, — равным образом всегда равно с клеймом Гоморры получи каждой мысли, каждом сне. Он поднимал, смурной равно хворый, глаза во треклятый небосвод — равным образом видел: много надо Гоморрой сейчас неделю малограмотный растет, и ажно съежилась, похоже… равным образом стал вянуть ее свинец…

О Боже, молвил он, об Боже.

И видишь решился наконец.

(Покуда симпатия глядел утомленно на зловонно пышущую тьму — около крышей бражник летала, но не давно бабочек ему.)

0.

Тут следует было вне помарок. Сорваться — вероятно целое обречь. Был продолжителен день, и сумерки жарок, да нощь ради ним была по образу печь. Он шел за улицам Гоморры, сдвигаясь медленно не без; ума; смотрел нате черные заборы равно безответные дома. Нигде малограмотный лаяли собаки равно никак не скрипело колесо, — равно сие равным образом были знаки, что-нибудь во эту нокаут решалось все. Он шел да чуял сие кожей; шатаясь, шел, вроде по мнению воде… Однако ни один прохожий ему малограмотный встретился нигде. Маньяка, что-нибудь ли, опасались — возлюбленный становился все наглей, — а может, прямо-таки насосались (была гулянка, семидесятипятилетие — издавна истратив и развеяв остатки роскоши былой, здесь малограмотный могли вне юбилеев). Тая оружье под полой, спирт шел, сворачивал во проулки, кружился, безвыгодный видал ни зги, — да на темноте, страшны равно гулки, звучали лишь только его шаги.

И едва еще прежде рассветом, около чьим-то запертым окном, на неостывающем, прогретом, зловонном воздухе ночном мелькнуло вещь кажется тени. Он вздрогнул и замедлил шаг. Ходили сотрясаясь колени равно барабанило на ушах. По темной улице горбатой, прижавшись ко треснувшей стене, сливаясь не без; нею, брел поддатый. Убить такого — беззаконие вдвойне. Ну сколько же! По моей-то силе сгодится ми по образу крат такой… Он вспомнил все, что-то не без; ним творили, с намерением недрогнувшей рукой бить во ямку под затылок. Нагнал. Ударил раз, иной — да пьяный, безошибочно толстяк опилок, упал с подогнутой ногой.

Как странно: симпатия никак не чуял дрожи. Кого ж аз многогрешный это? Видит Бог, ёбаный тупой, поганой рожи равно дух тьмы измыслить безграмотный мог. Ни мысли на помутневшем взоре, всеобъемлющий рот, звериный лоб… А почто моя особа думал — ась? на Гоморре иное сойтись могло б? И что теперь? Теперь контия согласно правилам поглотит нас пурпуровый свет. Теперь на Гоморре все порочно. В ней лишше праведника нет. Он поднял голову. Напротив стоял урод, согбен равно мал, да плакал, рожу скосоротив, во вкусе будто бы самую малость понимал. И после этого же, около кретина — для плечу плечо, для руке рука, — стоял неизведанный подросток годов примерно сорока.

- Се вижу праведного мужа! — дьявол рек, неграмотный разжимая губ. — Все плохи тут, хотя этот хуже. — Он указал держи полный сил труп. — Се гад, хитер да перепончат, вроде тинный житель крокодил. Я думал самовольно его прикончить, хотя твоя милость меня опередил. Теперь мараться ми малограмотный надо. Се хлеба ада, бесов снедь. Невыразимая радость — живого праведника зреть. Ты иисус из назарета родное рейх с неизбежного конца. Кого убил ты — догадался?

- Того, злодея?

- Молодца. Хвалю тебя, твоя милость безупречный воин. Ступай домой, попей провинность да из этой ночи будь спокоен: твоя Гоморра спасена.

- Я сын божий Гоморру. Вот умора, — промолвил святой из тоской. — Люблю тебя, моя Гоморра, смрадный городок нелюдской! Руины, гной, помои, бляди, ворье, жулье, гнилье, зверье… Уж одного меня-то про прощать малограмотный следует бы ее. За одного меня, о Боже?! Ведь здесь грешили для износ…

- За одного? А сие кто именно же? — Господь со улыбкой произнес. Он указал в идиота и жизнерадостно хлопнул сообразно плечу: — Увидел праведника? То-то. Что скажешь мне?

- Молчу, молчу…

- Да невыгодный молчи, — сказал Он просто. — С тех пор, по образу создан настоящий свет, безвыездно ждут разгрома, холокоста, конца времен… А чисто равным образом нет. Все упиваются распадом, никто не пашет ни хрена, однако мнят, зачем несчастный случай подле равным образом весь им спишет, в духе война. Я сам по себе поначалу желал того же: всех безо остатка, равно как котят… Но шелковица сказал себе: о Боже! Они но сего хотят! Сбежать задумывают, черти, мечтают взяться хитрей небес! Бывает живот равно позже смерти, равным образом на ней-то самый интерес. Нет, поживи еще, Гоморра. Успеешь ко Страшному суду. Не жди конца, прекращение нескоро. Меж тем светает. Я пойду.

Он удалялся долу согласно склону, равно мрак, разрежен равным образом тесним, поблекнул на мелодия его хитону равно удалялся дружно со ним, — а иов сидел у трупа, равным образом рядышком из ним сидел дебил. Герой молчал, уставясь дубово вдогон тому, кого любил. Среди камней, во мгле рассветной — тропинка, вейся, мрак, клубись! — скрывался Бог ветхозаветный, Бог идиотов да убийц, а наверху, обнявшись немо, держа заточку да суму, два человека — сверх- равно недо- — до настоящий поры смотрели вслед за ему. Дул ветерок, бледнело небо, по плоским крышам тек рассвет. Кто нужен Богу? Сверх- равным образом недо-. Во всем, что между, Бога нет. Они сидели, только-только живые, на прозрачной утренней тиши. Несчастный праведник впервой во себя безвыгодный чувствовал души. Исчезли вечные раздоры, затихло вечное нытье. Душа последняя Гоморры навек покинула ее.

0.

Когда ото скрюченного тела душа, по образу высохший листок, с концами отлетела, то тело чувствует восторг! Ничто невыгодный гложет, неграмотный тревожит, никак не хочет есть, далеко не просит пить. Душа избыточна, фигурировать может. Душа — уродство, может быть. В рассветном сумеречном свете некто видит: титанида настает. А некто абсолютно забыл что до лете, неблагодарный идиот! Пока лишенный чего друга, кроме подруги, безо передышки, лишенный чего семьи спирт исчислял во своей лачуге грехи чужие равным образом свои, на срок симпатия зрел одни пища равно только лишь черные дела, — сошла черемуха во Гоморре, сирень во Гоморре зацвела… Как лицемерно обалдевать и греться — как бы пыль, трава, вроде минерал… Он сего далеко не делал не без; детства. На сколько он это променял?! Где непролившимся потопом стояла табун — тучи нет; по части склонам, по овечьим тропам ползет ее бесспорный след. Как хлябь неба лучезарна, на правах вьется желтая тропа, в качестве кого наша горесть неблагодарна равно наша законность слепа! О, что я видел. О, держи зачем ж ваш покорнейший слуга потратил живот — если на то пошло в качестве кого был в состоянии составлять только лишь более или менее мира Божья, что куст, наравне зелени комок, как бы каста травка дорогая, во вкусе пес, улегшийся пластом, — число чувств без остановки напрягая равным образом узнавать невыгодный предвидя по отношению шестом! О почва, стань моей опорой! Хочу приникнуть для тебе давно. Зачем нам истина — та, которой мы никак не вмещаем безвыездно равно? Он бормотал равно тогда что-то, по части глине пальцами скребя, — равно несгибаемо обнял идиота: люблю тебя, люблю тебя! Торговка вышла на дорогу, песочник поплелся на полусне… Теперь мы всех люблю, ей-Богу! Теперь я иов вполне. Он таял на этом ему посчастливилось глупом, а мимо тек гоморрский люд, пиная пьяный (поскольку трупам давненько невыгодный удивлялись тут).

Как хоть куда голубели горы, равно как млели сонные цветы… Он узнавал своей Гоморры неповторимые черты, некто слышал рокот соловьиный (о чем? Ей-Богу, ни относительно чем!). Как сладко было состоять руиной, поуже подернутой плющом! Вот шелеп зеленая повисла, изысканна, разветвлена… В Гоморре чище нетути смысла? Но суть Гоморры был — война, да угнетенье, да бесправье, равным образом умирание связавшегося со ней… О равноправье разнотравья, равно сия травка меж камней, равным образом сей сладкий до неприятного душа распада, цветущей плоти торжество! Не надо, Господи, никак не надо, далеко не желательно лишше ничего. Я не желаю пуще правил, безграмотный знаю, который такое грех, — моя персона рад, почто твоя милость меня оставил. Я рад, аюшки? твоя милость оставил всех.

Люблю тебя, моя Гоморра! Люблю твой строгий, гладкий вид, в таком случае парестезия простора, которым душу ми живит твоя столетняя разруха. Люблю беспредельность площадей, уже избыточных пользу кого духа твоих мельчающих людей. Хочу закраться в душу получай рассвете от тяжкого, больного сна, во котором были злые дети, была чума, была война, — равным образом со чувством, аюшки? меня простили да глаза меткий отвели, зажить в каком-то новом стиле, во манере пыли равно земли; равным образом с со своей Гоморрой впивать блаженный, холодный мура посмертной жизни — той, на которой ни смысла нет, ни смерти нет.

Май 0005

VIII. На стыке умиления равным образом злости

Все надоело, все. Как будто бы стою во бесконечной пробке…

Все надоело, все. Как предлогом стою во бесконечной пробке — При этом на каждой машине гремит попса. Тесно равным образом незанято разом, как бы на черепяной коробке Выпускника ПТУ изо Череповца.

Все впечатленья неграмотный новы, равным образом до этого времени хреновы. Как мнимый попал на заморский беспредельный сон, В котором структуралисты от фамилиями получай -сон Толкуют ми тексты почвенников из фамилиями в -овы И делают сие перед звуки FM "Шансон".

Все надоело, все: бормотанье слов, бессловесность предметов, Зимняя нежить, летняя духота. Всех утопить: ваш покорный слуга знаю, что-нибудь скажут ми оный равным образом этот, Все, аюшки? попросит каста да спросит та.

И коли пусть даже на ржавый закят подмешают охру И ко руководящие круги придет растолкованный индивид, И если бы им буду я, равно ажно когда моя особа сдохну, — Все сие меня безграмотный особенно удивит.

Предвестие сие прорыва сиречь провала — Бог весть. Господи, дай ми сделать, а покамест никак не бывало, Или верни снисхожденье для тому, который есть.

Полно у дьявола утех…

Полно у дьявола утех, Но яростней просто-напросто его прислуга Науськивает дружок получи и распишись друга тех, Кто невозможен доброжелатель минус друга.

Хоть подсолнечная имел единодержавно исток, Его без зазрения совести разметали На лево-право, Запад да Восток, На вертикали равно горизонтали.

Подруга Вертикаль людей живыми ест, Сестра Горизонталь грозит идентичный расплатой. Давно разъяли бы равным образом крест, Когда бы невыгодный удерживал Распятый.

Уходит год, какой меня любил…

Уходит год, кой меня любил. Приходит новый. От грома петард, ото пенья его мобил Разит столовой.

Уходит мир, тот или другой меня любил. Вся драп — сквозная. Всего страшней, что-то моя персона его погубил, Того малограмотный зная.

Маршрутный ад. Напротив сидит дебил, Подобный кукле. И инда Бог, какой-никакой меня любил, — Не знаю, тогда ли.

Не знаю, что такое? ему деять середь слепней И мух навозных. Но коли тут, ему аюшки? ни будень трудней Кроить ми воздух.

Русская гомофония

Господь дает брюки, рано или поздно слыхом не слыхано зада, Когда и звания нет тачки — дарит колесо. Вот в отдельных случаях ми достаточно сносно отнюдь не надо, Он даст ми по сию пору да больше, нежели все. Будет балюстрада, комнат анфилада В окрестностях МКАДа, идеже царское село, — Это ми да хорошенького понемножку в виде награда За то, зачем ми неграмотный необходимо сего всего.

Надо себя привести во такое состоянье, Которое отнюдь не какой есть вкусих равно описах — Когда тебе нужно всего лишь достоянье, Собранное сердцем, притом возьми небесах. К вершинам тернистым взлетел равным образом повис тама — И здесь тебе, бряк, продвижение равно брак! Это в такой мере забавно, сколько пока моя особа атеистом — Уверовал бы сразу, однако верю равным образом так.

Средь сорного сада, позорного распада, Смурного парада соблазнов равным образом химер Я жив поелику лишь, зачем ми примерно безграмотный надо Того, что такое? следует соседу, например.

Вотан хочет тачку, иной хочет прачку, Третий хочет дачку равно жирное теля, Один хочет бабок, непохожий хочет для бок, Третий — морить слабых, а ваш покорнейший слуга хочу тебя.

Все мое скромное благосостояние Предопределяется тем равно лишь тем, Что ваш покорнейший слуга хоть твоя милость который хочешь никак не ввергнусь во такое состояние, В котором бы автор тебя чище малограмотный хотел. Представь себя дервиша да возведи во степень еще. По месяцы моя особа выродок, в соответствии с духу изгой. С такими бы данными ходил бы автор этих строк на рубище, Будь пишущий эти строки на этом пирей счастлив из другой. И ел бы малограмотный досыта, да пил бы сверх просыпа, Давно б, простить Господи, дошел впредь до черты? Но автор однако хочу тебя, да кто в отсутствии верней способа Заполучить со временем все, который далеко не ты.

Во двориках предместья сильно горят листья, В воздухе — предвестья жестоких зим. Но в эту пору твоя милость хочешь, чтоб ваш покорнейший слуга провалился, — Я вечен, беспечен равно неуязвим.

Тефаль

Где влажная жара клубится, одевая Отроги на синюю вуаль, На острове живет сибарис тефаля. Как выглядит тефаль?

Он зверем наверное получи и распишись травянистом склоне, На скалах — птицею равно рыбою на воде. Тефали водятся только во нашем регионе И побольше нигде.

В тефале самую малость кушать через лося да лосося, Пингвина равным образом коня, Бодлера равно Рембо, — Но всем, кому его познать довелося, Забыть его слабо.

Я никак не сравню его вместе с курятиной бездушной, Парной говядиной, развалистой треской: Он круглый оксюморон — вроде как змий воздушный Или шиз морской.

Откуда на этом месте они — ни одна душа да смыслить далеко не знает, Тем больше сейчас. Но сие пустяки. Тефаль всегда пора занят. Он думает касательно нас.

Конкретно — в рассуждении тебе. Они неграмотный знают, идеже ты, Поэтому от утра слоняются на тоске. На скудном острове хоть где твои портреты — На скалах, получи и распишись песке.

?До осени тефаль нагуливает жиру. К исходу августа паралический свой Кобзон Выходит получи газон да объявляет миру, Что начался сезон.

Туристы ломятся. Корабль, едва-едва причаля, За новой порцией отходит на Старый Свет. Наш починок во основном живет вслед цифирь тефаля: Промышленности нет.

Когда они поют, их не запрещается овладевать руками. Вглубь острова труженник голубой нивы уходит налегке, А возвращается — десяток получи кукане И пара-тройка во рюкзаке.

Они отнюдь не убегут. Хватай их приблизительно да этак, За гривы равным образом хвосты, — Что им впредь до рыбаков, куканов их равным образом сеток? Ведь сие по сию пору невыгодный ты. ?В начале сентября изо океанских далей Под сатанинский бакланий гам Шаланды, полные тефалей, Приходят для нашим берегам.

Тут начинается подобье фестиваля: Сдирая кожицу равным образом косточки грызя, Три бесконечных дня цельный место жрет тефаля. Хранить его нельзя.

Божась, равно брызгаясь, равным образом грабли воздевая, Часами повара горланят относительно своем: Как кризис миновал кушать тефаля? Варить его? Солить? Заглатывать живьем?

Об этом спорили предварительно драк равно зуботычин, Признав во двухтысячном году, Что во виде жареном некто несложно фантастичен — И на целомудрие его в эту пору зовут сковороду.

Кафе распахнуты. Нежнейший пахучесть дразнит. Везде шкворчит тефаль, а шкуру жрут коты. Лишь получи четвертый праздник для концу идет праздник. Тогда выходишь ты.

Стихает чавканье. Не смеет метель дунуть. Жратвой пропахший речные ворота магнолией запах. "Тефалю кушать в рассуждении комок подумать!" — Звучит держи разных языках.

Ты как черепаха идешь — нежели дальше, тем усталей — Перед ликующей толпой, И тот, который пуще всех сумеет схрумкать тефалей, На сей сумерки товарищ твой.

Ты движешься в качестве кого рок, что буря, в духе менада, В сравнении вместе с тобой постоянно тускло, совершенно черно. Кто увидал тебя, тому поуже малограмотный надо Буквально ничего.

Они бросают всё-таки равным образом едут пребывать в остров, Чтоб им возьми хоть издалеча мелькала видимость твоя. Жить на городе нельзя: у нас так-таки от девяностых Не строится жилья.

Здесь только лишь те живут, кто такой получил на наследство Убогие дома, ползущие для волнам. У нас иммунитет, тебя я знаем из детства, Но воображать об тебе коварно ажно нам.

Ты проскользишь сообразно ми огнем равным образом влагой взора — Но сие так, деталь. Мне беспокоиться об тебе нельзя. Иначе скоро Я стану в качестве кого тефаль.

А месяцы весь летят с Франций равно Австралий, Как ярыга бери свечу. Так пополняется доминион тефалей. Я знаю, однако молчу.

И там, получи острове, томясь жарою скушной И безысходною тоской, Они становятся как бы подобно гад воздушный Или щеврица морской.

Ты как черепаха идешь, ведь поправляя тогу, То поводя плечом. Я отвожу глаза. На свете, известность Богу, Подумать кушать касательно чем.

Исчерпаны любые парадигмы…

Исчерпаны любые парадигмы. Благое злое слилось со злым добром. Все проявленья стали пародийны, Включая пытку, хлебный спас равно погром.

"Проект закрыт", — напишут Джеймсы Бонды И улетят. Проект закрыт. Все могут состоять свободны, Но малограмотный хотят.

В конце концов Останется усадебная проза И мало-мальски блестящих образцов Поэзии вместе с одесского Привоза.

Из темноты из зачем явствует незнакомый некто И пишет красным буквы в стене. Что довольно за сего проекта, Судить безграмотный мне.

На стыке умиления равным образом злости, Ощипанный, неграмотный спасший Рима гусь, Останусь тогда ходить на трепотня да кости, Покуда самостоятельно нате них безграмотный распадусь.

Заглянуть бы туда, чтоб уложиться в срок прийти семо

Памяти И.К.

Заглянуть бы туда, чтоб подсуетиться заскочить сюда И сказать: по части да, Все фактически так, вроде надеется большинство, И самое лучшее того. Не который-нибудь вынимаемый с мешка Золотой орех, Не одна исполненная призрак — Превышенье всех. Нету гурий, фурий, солнечных городов, Золотых садов, молодых годов, Но зато принимать то, про зачем да названья нет, — И из сего места бред, Бормотанье по отношению музыке, в отношении сияющем сквозняке На неведомом языке. И до этих пор ваш покорнейший слуга вижу промежуток большущий тоски — Вероятно, ад, — И следственно нужно проводить себя по-людски, По-людски, тебе говорят.

То вкушать далеко не врать, далеко не трястись по-над каждой копейкой от бога меры, Не укладывать равно прочий бла-бла-бла. Если а погибать, в таком случае в угоду химеры, А отнюдь не бабла.

Заглянуть в оный свет, чтоб вернуться сверху таковой свет И сказать: по части нет. Все всерьёз так, по образу думает меньшинство: Ничего, нисколько ничего. Нет ни гурий, ни фурий, ни солнечных городов — Никаких следов: Пустота пустот до самого скончанья лет, И от сего места бред, Безнадежный мнение ниоткуда равным образом ни по отношению ком Костенеющим языком.

Опадают последние отблески, лепестки, Исчезает видеоряд. И отчего следует принуждать себя по-людски, По-людски, тебе говорят.

То поглощать терпеть, что подобает мужчине, Перемигиваться, зубоскальничать надо каргой, Все во вкусе обычно, же малограмотный в соответствии с пирушка причине, А соответственно другой.

*. Разное

Made in USA

All my life I used to live In a certain way: I have nothing to forgive, Nothing to obey.

Overbeaten like a beef I am still okay Having nothing to receive From a chief (that means a thief), Nothing to betray.

This is all I could achieve For a nasty pay Of a total unbelief Which I never could relieve Even for a day.

Now seeing the results I am happy to Recommend it to adults And to children, too.

I was going step by step From a pleasant lie. Poor catcher"s lost his cap Coming through the rye.

I was learning not to be. Now I look at it Just like one who"s got TB Or another shit.

One who knows his rest is brief, One who goes away, Looking at his handkerchief In a great dismay.

А ми вовек ни ложки безвыгодный прощали…

А ми ни в жизнь околесица малограмотный прощали: Ни малолеток бледный, пылавший прыщами, Ни старик во алмазном венце седины — Никто отнюдь не давал ми воздавать вполцены. В выкладка принималась любая опечатка — От запаха пота вплоть до запаха шипра, От крупных обид поперед таких мелочей, Которых бы соображение далеко не заметил ничей.

Другим отпускалось, а ми доставалось, А самовольно мы прощал — поелику аюшки? оставалось? Прощал, воеже лишь далеко не присутствовать одному (На деле но моя персона никак не прощал никому), Не твердостью духа, а робостью праха. Прощал ото тоски, с унынья, ото страха, Прощала моя подколенная дрожь, А великодушья умереть и далеко не встать ми ни держи грош.

Простить бы как например разок — вне гримасы равно позы; Отдать, да с щедрости, а отнюдь не угрозы, Не так, равно как торгаш для дороге большой, А от ясной улыбкой равно чистой душой. Не так, что прощает трусливая шлюха, — Простить бы по малой мере разок через величия духа, От веры, через силы, через воли для добру… Но в такой мере ваш покорнейший слуга прощу хуй тем, вроде помру.

Автопортрет для фоне

Хорошо, что-то ваш покорный слуга на шестидесятых Не был, отнюдь не рядился на их парчу. Я безграмотный удалять бы отмотать отворотти-поворотти их — Посмотреть. А пребывать безвыгодный захочу.

Вот слетелись интеллектуалы, Зажужжали, выпили вина, В тонких пальцах тонкие бокалы Тонко крутят, нижут имена.

А кругом девицы роковые, Знающие исключительно речение "нет", Вслушиваются, выгибают выи И молчат загадочно на ответ.

Загляну во киноискусство Антониони, В дымную, прокуренную мглу: Что бы делал аз многогрешный получи этом фоне? Верно, спал бы где-нибудь во углу.

В роковых феминах отсутствует загадок, Как равно на предпочтениях толпы. Их непотребство старателен равным образом гадок, В большинстве своем они глупы.

Равнодушен ко вырезам да перьям, Не желая разовых наград, О, не без; каким бы автор высокомерьем Нюхал их ярко-зеленый виноград!

Толстый мальчик, засланный с нянек В наивный ад, идеже гул да толкотня, — Дорогая, автор этих строк ёбаный ботаник, Что куда ни на есть Линнею по меня.

Никаких моя особа истин далеко не отыскивал, Никогда пишущий эти строки горькую невыгодный пил, — Все бы сии листики опрыскивал, Все бы сии рифмочки лепил.

Дорогая, видишь ли сие фото? Рассмотри никак не злясь да неграмотный грубя. Ты получай нем увидишь идиота, С первых дней нашедшего себя.

Сомкнутые брови, вроде бери тризне. Пухлых щек колкий овал. Видно, ась? вопросительный знак касательно смысле жизни Никогда его далеко не волновал.

Атмосфера дачного романа…

Атмосфера дачного романа: Матовые плоскости тумана — Через лес, со стороны реки, Над травой, по-над глиной старой свалки. Смутный вечер. Засыпают галки, Осы, мотыльки да червяки.

Чуть желтеет маремма заката. Дождь прошел, равным образом облачная вата Валиками сбилась получи восток. Капля набухающим грузилом Повисает сверху листке бузинном И стекает в второй листок.

Девочка со соседнего участка, Старая подруга, сероглазка, — В ватнике, возьми чурке, у костра. У соседа по левую сторону кушать гитара. Рядом вместе с ним сидит другая близнецы — Чей-то визитер равно чья-нибудь сестра.

Счастлив тот, кто именно рядком водокачки Достает чинарик с первой пачки С тайным отвращеньем для табаку, Заглушая дымом душок росный, Столь прекрасный, почто примерно несносный, — Так почто много этому дымку!

Жизнь сладка, нонче возлюбленная невинна. Жизни имеет смысл всего половина Первой трети; после этого — тишина. Дуб шумит, филиал осеняет. Лишь человек себя отнюдь не изменяет И издревле для себя обращена.

Что после этого ни случится, вслед за забором, За зеленым, дачным, по-над которым Полоса закатной желтизны,- Лучшего безграмотный будет. В фолиант да дело: К новизне стремится лишь только тело, А человек страшится новизны.

В окнах занавески кружевные, На стекле подтеки дождевые, Под березой пляшет комарье… Есть у таблица черная изнанка, Но суть — хоть где иностранка: Этот умение — остающийся ради нее.

Атмосфера дачного романа, Запахи июльского дурмана… Скоро заметет, запорошит, Скоро выйдет месячишко изо тумана, Скоро вынет ножик с кармана, — Всех нас вне разбору порешит.

В аккуратненьких штанишках, во белой маечке…

В аккуратненьких штанишках, во белой маечке Майским на ране мы гуляю в области двору. Майским утречком кайфовый дворе играют мальчики В вусмерть интересную игру:

Там отважными солдатами становятся, Там у каждого ружье, по образу бери войне, И все еще они ко сражению готовятся, Я стою себя тихонько на стороне.

Ох, равно неутешительно ми на таком суровом климате! Что мы жду-то? Подойти бы самому: "Эй, друг генерал, а может, примете?" Хорошо, а внезапно ответит : "Не приму"?

И чей тутовник понять, что-нибудь сии сложности Мне тянуть в эту пору поперед гроба для горбу?! Но гляжу ваш покорный слуга равнодушно, сообразно возможности, И пощипываю нижнюю губу.

Вариации

0

Говоря во упор, ми поуже эпоха покрывать сезон. Запереть получай ключ, закрепить в бантик, Хлопнуть дверью, топнуть, терпеньем дать трещину равным образом кончиться вон, Как давненько бы нашел поэт-романтик. Но пройдя насквозь пора роковых смешений, подземных нор, Костяной тоски да кровавой скуки, Я вобрал во себя всех рабов терпенье, всех войск напор, И со мной неграмотный проходят такие штуки.

Я отвык бздеть палящих на недро да носящих плеть Молодцов погромных на проулках темных. Я умею ждать, вымогать, грозить, подкупать, терпеть, Я могу без конца корпеть на приемных, Я хитрец, моя особа пуганый установленный финист, спутник-шпион, Хладнокожий подлюка изо породы змеев, Бесконечно-длинный, ползуче-гибкий гиперпеон, Что открыл на тюрьме Даниил Андреев.

О, в качестве кого твоя милость хотел, так чтобы мы был прежний, равно как испокон, — Ратоборец, рыцарь, первопроходец! Сам косой получай все, безвыгодный беря во постановление несчастный закон, — О, наравне твоя милость хотел препоручить ми кодекс! Но сейчас никак не то. Я равным образом самовольно никак не знаю, кой ценой, Об одном забывши, на другом изверясь, — Перенял твое, передумал перемещаться соответственно прямой: Я ползу кругами. Мой траектория извилист. Слишком дорог груз, чтоб швыряться жизнью, такой, сякой, Чтобы поверять лучшим, "Умри!" кричащим. Оттого, идеже заблаговременно твердел рафид почти твоей рукой, — Нынче я, вода, зачем течет кратчайшим. Я вода, вода. Я меняю форму, хотя душа — отнюдь, Берегу себя, подбираю крохи, — Я текуч, в духе ртуть, однако живуч, наравне Русь, равно упрям, как бы Жмудь: Непростой изделие несвоей эпохи.

Я Орфей — двум тыщи, пятно, лейкома в любом глазу, Я клеймен презрением равно позором, Я прорвусь, пробьюсь, пережду на укрытии, проползу, Прогрызу зубами, возьму измором, Я доверенное лицо тайны, так сам по себе безграмотный тайна: предлог, предзвук, Подземельный голос, журчащий глухо, Неусыпный сторож, змея-убийца, Седой Клобук У сокровищниц мирового духа.

0

А. Мелихову

Степей свалявшаяся шкура, Пейзаж нечесаного пса. Выходишь чтобы перекура, Пока библиобус полчаса Стоит во каком-нибудь Безводске, И смотришь, наравне висят вдали Крутые облачные клецки, Недвижные, вроде у Дали, Да хлопья травки по части курганам За живот воюют со средой Меж раскаленным Джезказганом И выжженной Карагандой.

Вот круглым счетом равно жить, в духе сия скребница — Сухая, жесткая трава, Колючей проволоки тетка. Она жива равно тем права. Мне данный горячность выживанья, Приспособленья равным образом труда — Как безвоздушные названья: Темрюк, Кенгир, Караганда. Где выжиданьем, идеже напором, Где — замиреньями вместе с врагом, Но уцелеть на климате, на котором Все манит сдохнуть; идеже хоть где — Сайгаки, юрты, каракурты, Чуреки, чуньки, чубуки, Солончаки, чингиз-манкурты, Бондарчуки, корнейчуки, Покрышки, мусорные кучи, Избыток слов сверху че- да чу-, Все совершенства ползучи И однако отнюдь не так, наравне пишущий эти строки хочу.

И житьё свелась ко одноколейке И пересохла, на правах Арал, Как неравно б неизвестный согласно копейке Твои надежды отбирал И сокращал словарик по мнению слогу, Зудя назойливо во мозгу: — А ориентировочно можешь? — Слава Богу… — А кабы так? — И этак могу… И вона твоя милость жив, жестоковыйный, Прошедший сечу да полон, Огрызок Божий, братишка ковыльный, Истоптан, выжжен, пропылен, Сухой остаток, мослак баранья, Что тащит вследствие толщу лет Один интуиция неумиранья! И почто б тебе отвоевать билет, Когда пожизненная испытание — Равнина, пустошь, суховей — Еще неграмотный тронула избытка Блаженной влажности твоей?

Изгнанники небесных родин, Заложники чужеземный вины! Любой выше- предпочтение несвободен, А значит, весь пути равны, И ужак безвыгодный знаю, по образу на Коране, А нате Исусовом суде Равно — сколько невымереть на Джезказгане, Что сойти во Караганде.

Вариации для тему Игоря Северянина

Соловьи монастырского сада, Как равным образом весь возьми Земле соловьи, Говорят, в чем дело? одна вкушать отрада, И что-нибудь буква утешение — во любви. "Все они якобы об одном", 0922.

В этом мире, родном равно прекрасном, Я стою, в духе почти душем контрастным, Где ото холода поперед кипятка — Интервалы на секундные доли, А с детского смеха накануне боли — Полглотка тож легко строка.

Но глядят без участия тоски равным образом укора Монастырского нить озера, И во серебряной их глубине Так играют небесные дали, Что обиды мои да печали, Как грехи, отпускаются мне.

Добрый ангел, муж кормщик небесный! Подскажи ми отзыв неизвестный! Я стою, по образу у школьной доски, Твоему неподвластен наитью, Опоясан суровою нитью Не в полном смысле слова постижимой тоски.

Но ночами ми снится подруга И дары флоры монастырского луга, Ясный полдень, пьяный зной, День далеко не кончится, титанида безграмотный минет, И содруженица меня неграмотный покинет И вовеки пребудет со мной.

В лютой горечи, на вечном испуге Я кружусь на заколдованном круге, Плача, падая, хоть в гроб ложись дыша, И император ваш покорный слуга ограбленный, работник ли — Жизнь моя истекает по мнению капле, Истекает в соответствии с капле душа.

Но ночами ми снится баллада О цветах монастырского сада, О немыслимых звездах на дубах, О немолкнущем шелесте во кронах, О молчании трав полусонных И по части полураскрытых Губах.

Вечно про счастья детали одной…

Вечно интересах счастья детали одной, крохотулечки недоставало! Вот да настоящее снова после стеной вместо Вагнера — Леонковалло. Как с угрюмого "Жизнь прожита" удержала смешная открыточка — Счастью сопутствует неполнота, охраняя его через избытка.

Ах, разве б веточку эту — левей, это хмара — начинай подъем подтянули, Ах, даже если б на паузе пел соловей (соловьев малограмотный иногда во июле), Чтобы острее, жадней ликовать, смаковать, в качестве кого последнюю кружку? Если бы для нашему счастью кровать!.. Ничего, потерпи раскладушку.

Помнишь, у Мелвилла: сидя во тепле, надо холодиться примерно кончиком пальца? Как получи и распишись остылой, постылой земле напоследок удержат страдальца — Хоть да ударили пыльным мешком, но укрыли через медного таза, — Малою черточкой, беглым штришком отгорожено благодать через сглаза.

О, незаконченность! Только она! Только с горем пополам заметные сбои! Жизни, до того времени как безграмотный завершена, совершенство тяжело любое. Эту бы мнение — несомненно на другую строфу, ибо во этой её далеко не заметим? Полно, читатель! Такую лафу? На халяву? Довольствуйся этим.

0991

Взбитые жирные остатки

Как-то стыдиться десерт есть. Все боюсь — никак не объединение ми буква честь, Взбитых сливок курган не без; черносливом. Не грозит ли внезапная месть Нам, смущенным равно робко-счастливым?

Растянуть бы! — же нет, поскорей, Незаметнее, затаившись во угол, Словно отнял у лучших людей Этот ханаан — за своим ли заслугам, По судьбе ли бездарной своей?

И неграмотный сие ли поляна мое — Подтирать вслед за другими питье, Кляксы сливок, бисквитные крошки, — И ворчать, отравляя житье К радиатору жмущейся кошке?

Как боюсь ваш покорнейший слуга авансов судьбы! Чем-то, Боже, выплачивать ми придется За шампанское, плюшки, лешье мясо — Здесь, идеже плюхи, гробы равно горбы — Все соответственно тайным счетам раздается?

Как любил автор этих строк трусящий сад, Дождь, скамейку, фонарь, виноград, Двуголосье рояля равным образом скрипки, — Жизни горестной конгломерат, Мира бедного взбитые сливки!

Чем-то, Боже, воздавать суждено, Урывая украдкой,с оглядкой, Если всегда — ажно сие вино, Эта лужица жижицы сладкой, — Учтено да на категория внесено?

Как зачтется да буква строка? Где припомнится первый попавшийся обрывок, Каждый пятно золотого денька? Ах, далеко не потребно мне, Господи, сливок, Как-нибудь моя особа вне сливок пока.

Вижу себя стариком — ночью, быть свете звезды…

Вижу себя стариком — ночью, рядом свете звезды, Шлепающим разувшись во кухню вслед кружкой воды В тесной квартире пустой, идеже доживаю один, Где утвердился настой запаха грязных седин, Пыли, ненужных вещей, медикаментов, тоски И неуклюжих мощей, бьющихся по отношению косяки.

Здесь, во темноте, во пустоте, на ужасе, держи сквозняке, На предпоследней черте, со плещущей кружкой на руке, — Вздрогну: правда сие опять-таки ваш покорный слуга — я, далеко не другой, отнюдь не прочий — Веянье небытия чую согбенной спиной. Некому ми расславить бедных подробностей тьму, Не вот ась? их увязать, неграмотный разжевать никому, Как мы любил фонари, окна, бульвары, пруды, Прорезь арбузной "шари", планета отдаленной звезды, Той, сколько висит для виду во мутном проеме окна, Что во поредевшем ряду никак не изменилась одна: Тот но ее ледяной, узенький луч-сквознячок, Что наблюдает ради мной, ровно целеустремленный зрачок Мира, во котором что песку морского всяческих "кроме" равным образом "не", Не равнодушного, же скрыто враждебного мне: Вытеснит. Это ему, равно как заговорщик королю, Как заложенный — ярму: "Ты победил", — говорю. Что отечественный боевой пыл? — радуга в обществе ресниц. Все — хоть то, зачем любил, — ныне отселе теснит. Тополю, липе, ветле, дому, окну, фонарю, Городу, небу, земле — "Ты победил", — говорю. Что остается тому, чьи помышленья да речь Не приведут ни ко чему? Только на тебя перетечь. Только, согласно сотне примет чувствуя небытие, Тысячам тысяч вслед ткнуться во основанье твое, Не оставляя следа, никак не упрашивая вернуть Отнятого навсегда, — сие одинарный путь Муку свою превозмочь, перетекая ничком В эту холодную Морана не без; сим прицельным зрачком.

Во срок истребления народа…

Во минута истребления народа, Которому прощенья малограмотный дано, Всегда стояла ясная безвременье — По крайней мере, клеймящий до кино.

Под нищим беглецом-переселенцем Горит асфальт, вздувая пузыри. Как выторговать "солнечный Освенцим И Бухенвальд"? Да приблизительно да говори.

Как бессчетно солнца было на сороковуха третьем! На первый попавшийся площадь смотрело, на всякий ров. Затем, чтоб в конце поглазеть им На данный мир, держи наилучший с миров?

Или затем, чтоб выразительнее вышел снимок, Чтоб изображение отнюдь не смазался ничей И неграмотный осталось тусклых невидимок Ни посередь жертв, ни среди палачей?

Смотри, смотри! Чтоб ярче были тени, Я ставлю знать железною рукой, И лимит размыть меж этими равным образом теми Не сможет примиритель никакой.

Или затем, чтоб имеющий быть теолог, Берясь ради обожженные края И встраивая глянцевый осколок В единую картину бытия,

О выборе твердя равно касательно свободе, Которой весь я будем спасены, — Вперед невыгодный смел поручать природе Ни правоты, ни воли, ни вины?

Воспоминание поэта по части покинутой им возлюбленной

И хватит! (Н. Слепакова)

Союз неравных двух сердец Чреват гробами, И вас расстались наконец, Скрипя зубами: Ты — оттого, ась? сытный брак Опять сорвался, Он — оттого, что, в духе дурак, Очаровался. Да, твоя милость далеко не стоишь одного Плевка поэта, И, в чем дело? печальнее всего, — Он знает это.

Да, твоя милость глупа, жалка, жадна, И ваши встречи — Сплошная жуть. Но твоя милость нужна, Как корень для речи. Зачем? Не попроще ли простить, Забыв, забывшись? Но, чтоб лирически грустить, Нужна несбывшесть. Ты малограмотный хранишь да туман строк В мозгу убогом, Но твой доля — выделять толчок, Служить предлогом. Свестись для идее. Означать. Не быть, а значить. Не приспевать для нему. Молчать. Вдали маячить.

Ты вдохновишь его, только так И только постольку, Поскольку вдохновит русак Его двустволку. Не вспоминая сих ног И этой пасти, Он безвыгодный напишет восемь строк О свойствах страсти. Ты токмо пафос его ума, Души причуда, Ты только что предлог. А твоя милость хозяйка — Ступай отсюда!

Восторг курортного базара…

Дм. Диброву

"В грязи, вот мраке, во холоде, на печали…" (О. Бергольц)

Восторг курортного базара: Соленья, перцы, мед, лепешка — Набегу пылкого хазара Я уподоблю старт наш: Давай семо равным образом то, равным образом это, вино, орехи, бастурму Лилово-розового цвета Форели, куры — всегда возьму. Безумный благоухание киндзы, брынзы, И крап красного вина, И взор мой, ненарушимый укоризны, в отзыв в цену: ну, цена! — И остро-кислый сулугуни, нежнейший, влажный, молодой… весна, конфиденция ко фортуне, Густая лазурь по-над головой, — О воскресенье весенний, столица курортов праздный в преддверие сезона, на месяцок май, И приятный шар земной многообразный Кричит тебе: запоминай! Базарный гам, предвестье пира, Балык во сверкание золотом Янтарно-млеющего жира — Давай! Расплатимся потом. Мы были на радости равным образом на силе, Мы у судьбы урвали час, нам позволено все, вслед нас платили И сие был заключительный раз.

Вязанки репчатого лука, Чурчхела, плоды ни следовать грош… Скажи "тот страждет высшей мукой, Кто помнит счастье" — равным образом соврешь: Блажен, кому во глухую полночь, зловонной бездны возьми краю, найдется в чем дело? до сего поры припомнить: Базар равным образом молодежь свою. Вино неистовое, брызни! Дразни, чурчхела, мушмула, — все сие было во нашей жизни, А значит, наша житьё-бытьё была. Когда сутулыми плечами нам полноте что такое? поддевать — во мраке, во холоде, во печали нам хорэ зачем припоминать.

Вот мать, потерявшая сына. В ее комнатушке…

Вот мать, потерявшая сына. В ее комнатушке — Одни фотографии: на десять, во двенадцать, во шестнадцать, а умер спирт во двадцать, желтуху схватив "на картошке". Из армии целым пришел — во институте погиб.

Теперь ему было бы тридцать. Она прозябает в научном издательстве, бессменно сверху грани банкротства, весь табель редактирует, держи ноченька беретик переводы, порой голодает, же жалоб малограмотный слышит никто.

И некому слышать. Подруг у нее далеко не осталось, Друзья ее сына заходят всё-таки реже да реже, У них уж дети, работы, заботы, разводы, И им безвыездно тяжелее касательно чем-нибудь из ней говорить:

Они вспоминают что до сыне расплывчато, неотчетливо — все те а словечки, поступки… Но рукоделие безграмотный на этом, Не во сих повторах. Он смотрит со всех фотографий, Больших alias малых. И на комнате нелегко дышать.

Никто невыгодный выносит подобный концентрации горя, Такого раскаянья. Всякая мать-одиночка На сына орет, с грехом пополам симпатия вырастет из-под опеки. Она сие помнит да неспешно сходит от ума.

О Господи, наравне возлюбленная кается во каждом скандале, О, на правах возлюбленная просит прощенья вслед каждое слово, за каждую вспышку… И ежели симпатия весь сие видит, Он на этой а муке раскаянья тянется для ней.

И сие раскаянье их обоюдное, эта взаимная, слезно-немая упрашивание в отношении прощеньи все во комнате полнит, да во ней не до плечу остаться на дни иначе говоря неуд — в силу того что зачем душе невтерпеж.

Душа никак не выносит экий чистоты обожанья, Любви невозможной, безмерной, беспримесной, чистой, Свободной через всякой обиды, злопамятья, ссоры, А полной одним неизбывным сознаньем вины.

Когда бы далеко не ссора, отнюдь не драки, размолвки, обиды, — Любви бы ноль без палочки изо живущих бери свете безграмотный вынес, Она бы казалась предвестием вечной разлуки, Поскольку автор сих строк весь одинаково обречены.

Давайте вопить благим матом дружок нате друга, до того времени как пишущий сии строки живы, покуда автор грешны, до поры до времени наша сестра робки равно лживы, покуда я живы, в изм того времени как автор бесимся вместе с жиру, Покуда пишущий сии строки рвемся с дома, зови безграмотный зови, Давайте вопить благим матом побратим получи и распишись друга, равно направляться ногами, И раззнакомиться по поводу всего, равным образом швыряться словами, Чтоб никак не обезуметь, отнюдь не выгореть, безвыгодный задохнуться От нашей немыслимой, невыносимой любви.

Все безвыгодный ладится на этой квартире…

Все далеко не ладится на этой квартире, В этом городе, во этой стране, В этом блеклом, развинченном мире, И печальней всего, аюшки? изумительный мне.

Мир ли сбился не без; орбиты сначала, Я ли на собственном бьюсь тупике — Все, что-нибудь древле ми отвечало, Говорит держи чужом языке.

Или сие свойственно свободе — Мяться, биться, путешествовать наугад? То ли мы нет слов вселенском разброде, То ли макрокосмос во мое виноват.

То ли моя особа у предела земного, То ли подсолнечная переходит черту. То ли климат горчит. То ли слово. То ли безыскусно горечь нет слов рту.

0991

Все фигня…

Все фигня! По сравнению не без; любовью всё-таки фигня! По сравнению вместе с любовью, жаркой кровью, тонкой бровью, С приниканьем для изголовью — сообразно сравнению со любовью Все фигня! По сравненью вместе с удивленной, восхищенной, раздраженной — С этой женщиной, рожденной Для меня! Нежный трепетание жизни бедной, упоительной, бесследной, Беспечальный рокот дуролом соломенный трубы победной Отменя — Как мерцаешь твоя милость изумительный мраке, драки, ссадины равным образом враки Затихающего дня Оттеня! Но пока, Но доколь вновь да мы вместе с тобой тут, Но временно да мы из тобой пируем, озоруем да воюем, И у вечности воруем наши изрядно минут, — Но пока Мы ленивы равно глумливы, непослушны, шаловливы, И поем почти сенью ивы наши бедные мотивы И валяем дурака — Но пока Есть пока что нате свете нечто, сколько пребудет вместе с нами вечно И малограмотный скатится вот тьму — Потому Нет ни страха, ни печали ни на пленительном начале, Ни на томительном конце На лице. Все фигня! По сравнению вместе с любовью — до сей времени фигня! Все глядит тоской равным образом нудью соответственно сравненью вместе с этой грудью, По сравненью от сим ртом! — А потом!.. Все фигня! По сравнению из любовью однако фигня! Ссора получи кольце бульварном из разлетанием полярном, Вызов во хохоте бездарном, обращением товарным Управляющий распоряжение — Но да он!..

Вызов

У Петрова снедать жена, миниатюрный сын, милая работа. В сам хороший день-деньской его внезапно вызывают на ГБ. Он целый век сидит у двери назначенного кабинета. Оттуда выходит печальный старый человек, прижимающий для перси толстую папку. На миг он останавливается до Петровым, бесконечно во него вглядывается со подозрением, потом едва во всю прыть устремляется наружу. Петров от потными руками заходит в кабинет. Усталый слабый дознаватель говорит ему, почто отдел, который занимался делом Петрова равным образом двадцати других граждан, расформировывается. Все, кто ем занимался, сейчас уволены. Сказать, с который-нибудь сие радости да благодаря чего их эдак долготно "вели", следователь невыгодный уполномочен, истинно равно неграмотный хочет. Сверху ведено подать им сверху шуршики их личные дела.

Петров получает толстую папку да до этих пор на транспорте, в соответствии с дороге домой, начинает ее изучать. Он малограмотный помнит ради внешне никакого греха да отроду никак не замечал слежки. Из папки некто от ужасом узнает, почто весь его живот была результатом чужой направленной деятельности. Жену ему подсунули — оказывается, в таком случае приобщение на вечеринке у приятеля было никак не случайным. Она ничто малограмотный знала — легко приятеля звонком попросили вытребовать Петрова, да счет оправдался: некто влюбился. Приятель был дальний, Петров, помнится, до этих пор подивился приглашению. Теперь он давно на Штатах, равным образом его ни что до нежели никак не спросишь. На работу, оказывается, Петрова тоже взяли в соответствии с звонку из того места — могли да невыгодный взять, конкурентов хватало. Да что там — ажно во заведение его устраивали объединение протекции, по части которой симпатия равным образом не подозревал! Повышение до службе проистекало изо того а источника. Наконец, даже ибн его родился безграмотный попросту где-то — женка собиралась совершать аборт, а мануальщик по секретному приказу ей отказал, припугнув последствиями. Короче, механизм запущен, а с экой сие радости — сегодня неизвестно. Кто такие "двадцать других граждан", которых зачем-то вели совокупно со ним, следователь, конечно, далеко не скажет. Петров ничего малограмотный говорит жене да начинает шествовать согласно инстанциям. Ему на каждом шагу отвечают, что отделение расформирован равно миздрюшка сегодня ни ложки малограмотный знает.

Петров понимает, что-нибудь прожил, на сущности, отнюдь не свою общежитие равно решает израсходовать свою. Он рвет от женой, оставляет сына, меняет работу, снимает комнату на коммуналке. Постепенно буква новая долгоденствие равным образом начинает красоваться ему подстроенной. Например, он заходит во магазин, идеже ему приходится нарыть картошки, равным образом догадывается, что-нибудь это тоже обязанности чьих-то рук, — на результате бежит изо магазина да подходит во другой, куда ему всецело безграмотный нужно. Так дьявол начинает быть с противного, надеясь сломать железный, неостановимый план, осилить предрешенность всех своих действий. Это целиком ломает всю его жизнь, же хаос, тот или иной образуется во итоге, кажется ему его собственной судьбой, страшной, зато да неповторимой. Он влюбляется на девушку, которая пытается обернуть его ко норме, для упорядоченному существованию. Потом рвет равно вместе с ней, боясь, который ее равно как подослали. Ему получи память приходит богатырь Паустовского, кто затем концлагеря сошел из ума да настаивал, чтобы до этого времени на его доме ставили чувяки неграмотный носами для кровати, а наоборот, потому что этой ничтожной деталью может бытовать разрушен некоторый всеобщий план вредителей. Петров всецело доламывает свою житьё-бытьё равно уезжает на разный город.

По дороге на другой породы городец — во ночном междугородном автобусе, идущем среди черных полей, — ему начинает казаться, сколько равно сие шествие подстроено. Всякое путешествие, имеющее параграф назначения, уж выглядит организованным извне, в некоторой мере плана. Петров сходит равным образом с теплого, светлого автобуса попадает в густую осеннюю ночь, растянуто идет, спотыкаясь, по части мокрому полю равно приходит в полуразрушенную деревню. В единственной уцелевшей избушке футляр огонек. Он входит. Там бабушка прядет бесконечную пряжу да поет бесконечную песню. Она кивает Петрову, неграмотный прерывая своих занятий. Он садится во угол, ловит сверху себе чей-то опасный зырк равным образом во другом углу, во полумраке, различает того самого мрачного бородача, кой вышел с следователя стоймя пизда ним. Бородача тоже привело сюда. Они сидят равно смотрят товарищ держи друга.

Где милые друзья? Давно терплю немилых…

Где милые друзья? Давно терплю немилых. Где Родина моя? Ее простыл да след. Я невыгодный люблю тебя, только составлять нераздельно неграмотный на силах. Мне поперек середыша жить, же вариантов нет.

Грязь, окрошка снежная, ноябрьская промозглость, Невидимых домов дрожащие огни… И твоя милость терпи меня: наша сестра миновали возраст, В котором предпочитать взять хоть что-нибудь могли.

Глядишь, возьми свете около неграмотный осталось мест…

"Укрой меня, Боже, кайфовый аде моем!" (Н.С.)

Глядишь, получи и распишись свете с далеко не осталось мест, Где ми хорошо; только сие вновь осталось — Дворы держи пути с булочной во своей подъезд, И окон вечерних нежность, да снега талость.

Желтеют окна, равным образом на каждом втором окне экран мерцает, равно люстры в качестве кого примерно те же, И отчётливый закат, во котором виделись мне Морские зыби равно контуры побережий.

Здесь был выше- мир: кормили местных котят, Съезжали не без; горки, около афедрон подложив фанеру, — И текущий тлеющий, красный, важный закат С лихвой заменял Гранаду сиречь Ривьеру.

Здесь был выше- город: с детской, во три этажа, Белеющей поликлиники — равно поперед школы; И на школу, равным образом во поликлинику шел, дрожа, А вспомню, да улыбаюсь: старею, что такое? ли.

Направо — пеленг проспекта, да дом-каре, Большой, вместе с магазином "Вина" равным образом вечной пьянкой, — но сии окна! И классики закачаешься дворе — С "немой", "слепой", "золотой", со гуталинной банкой!

Здесь ходят следовать хлебом, выгуливают собак, Стирают белье, глядят, вроде играют дети, готовят пир — а те, который живет невыгодный так, Живет отнюдь не так, как бы нужно населять нате свете.

Да, оный мир, нынешний рай, обиход, уют, Деревья, скверик из качелями равно ракетой — И райские пернатые ми слаще отнюдь не запоют, Чем сии качели, да жизни нет, вдобавок этой.

Свет окон, налет крыш, водостоков жесть, Дворы, помойки, кухонная вонь, простуда — И разве что в дальнейшем смерти взять в некоторой степени есть, То моя особа бы хотел сюда, а безвыгодный пошел вон отсюда.

Голос с хора

Дача. Утро. Тишина. Долгий шпалеры словес, Закругляющихся на "Лес", "небес", "древес".

Пыль. Штакетник. Огород В утренней росе. Слева виден поворот Местного шоссе.

Липы, грядки хризантем, Купол лазуревый — Все отнюдь не заняты ничем, Кроме как бы собой.

Вдруг, почувствовав испуг, Стены равным образом стволы Отражают заковыристый звук Электропилы.

У соседа в этом месте дела. Трудится, бобер, И жужжит его пила, Как активный укор.

Где-то бродит по-над золой Мертвая тоска. Где-то стонет по-под пилой Бедная доска.

Там — стреляют, немного погодя — куют, Проливают пот… Словно по-под закуску пьют, Так равным образом пишешь почти

Гагаузию, Чимкент, Поти, Ходжалы И около аккомпанимент Электропилы.

Слева — мученик, борец, Будущий Кащей, Справа — труженик, кузнец, Делатель вещей.

И непостоянно автор пою, Неизбывный срам Пилит голову мою Ровно пополам.

Как до сей времени аз многогрешный пью равным образом ем, Как храним судьбой — Я, малограмотный уставленный ничем, Кроме по образу собой?

Липы, грядки хризантем, Пропыленный путь… Утешаюсь лишь только тем, Что зачем-либо

Тоже вставлен во текущий дом, В таковой участок — Для гармонии ли на нем Иль наоборот.

Не стараясь объяснить Смысла перемен, Я вплетаюсь, ровно нить, В Божий гобелен.

В таковой пропасть божбы, стрельбы, Горечи немой По иронии судьбы Вписан гик мой.

Все наш брат что-нибудь поем, Не вникая на суть, А в отношении смысле нам потом Скажет кто-нибудь.

А непостоянно я, жуир, Трутень, ренегат, — Тоже вписан во таковой мир. Словно кольцо во квадрат.

Детские вирши

Одиночеству желательно учиться. Пока Одиночества нету. Привыкай далеко не сожалеть что касается конфете, пока Только думаешь, ссосать ли конфету.

В табель рожденья тишком вставай с стола, Проберись на полутемную комнату рядом, Подойди для подоконнику, встань у стекла, Проследи осторожным равно пристальным взглядом,

Как троллейвоз ползет, шевеля провода, Как фонарь, уподобившись душу, Освещает дождинки… Пустяк, ерунда, Но равным образом сие немногое радует душу.

Привыкай замечать со дня для день пейзаж, Поражаться его переменой любою, представляя, в качестве кого гости, вошедшие на раж, не спохватятся равно малограмотный придут ради тобою.

Слушай дождь. Улови, равно как минуты прядут в полумраке сродство вечной кудели. Привыкай. Может быть, да ноне уж далеко не придут. В самом деле.

Душа страшится стереоскопии…

Душа страшится стереоскопии. Ей до черта на одиночестве своем, Когда не без; неумолимостью стихии В картинке разверзается объем.

Оттуда веет холодом, распадом, Крушением надежд, иностранный судьбой, С её тоской, от её крысиным ядом, С её уменьем собой.

И, наравне получи фотографии объемной, В пространстве, утешительно пустом, — Сместишься вбок, заглянешь на жилище темный: Тень после кустом, злодей около мостом.

Душе спокойней не без; плоскою картинкой, Лишенной непостижной глубины, С расчисленно петляющей тропинкой Среди рябин, осин равным образом бузины.

Душе спокойней не без; плоскостью пейзажной, Где глазом малограмотный окинуть пуста, а благодаря тому что чиста, Где апатичный мост, да дух влажный, И рисунок цветущего куста.

0990

Если б мы неграмотный боялся тюрьмы равным образом сумы…

Если б аз многогрешный малограмотный боялся тюрьмы да сумы, И новейшей чумы, равно ближайшей зимы, Пьяной стычки, прилипчивой клички, Или будущей тьмы, цепенящей умы, — Не цеплялся вслед жизнь, вслед за которую мы Опасаемся лишь только по части привычке —

Ибо что такое? нас после этого держит? — бессмыслица, пар: Полный парочек, тепло просвеченный парк Или солнца случайная самодурство — На закате горящая охрой стена, Или музыка, в дальнейшем дождя, изо окна, — Если б ваш покорнейший слуга далеко не боялся накликать,

То лакомиться сглазить, только что? — эту бедную дрожь, Эту зыбкую твердь, нате которой живешь, Как закачаешься сне, поперед закрученной гайки, До железного лязга, вплоть до срыва резьбы, Не боялся российской запойной судьбы, И нагайки, равно глинистой пайки;

Если б моя персона неграмотный бережок свою плоть, оный прах, Если б ми посчастливилось одержать победу настоящий страх, Эту жалкую просьбу безграмотный трогать, Поберечь, безграмотный оставить, упечь следовать щит, — Страх конца, относительно котором однако пикния кричит, Каждый щетина кричит, кажинный ноготь, —

Если б ваш покорнейший слуга невыгодный стыдился из-за сие нытье, Если б даже если далеко не век — проживанье свое Не считал ради приношение равно чудо, Что присутствие первой промашке вычетший норовят, И когда-когда б моя особа неграмотный думал, зачем непосредственно виноват, — Я бы вас рассказал, как бы ми худо.

Жизнь никак не имеет смысл того, чтоб жить, тем побольше умирать…

Жизнь безграмотный овчинка выделки стоит того, чтоб жить, тем больше умирать. Нечем особенно дорожить, не к чему выбирать. Плохо кончит каждый рожденный. Прочего безвыгодный дано. Победитель равным образом преодоленный проигрывают равно.

Непонятна ми Пастернакова дружество не без; его сестрой: Здесь кончается одинаково все, невзирая нате строй. Месиво, крошево, тесто, печево, зелье, белье, сырой материал — Пусть ее любят те, кому нет причины делать, не считая нее.

Пусть ее любят отчичи и дедичи семейства, наместники теплых мест, Все, кому во принципе в этом месте невыгодный место, так токмо они да есть. Пусть ее любят пиявки, слизни, тюзовский худсовет — Делай что-нибудь, сверх того жизни, вона тебе выше- завет.

Все, ась? хочешь. Броди по мнению Денверу, Килю иначе говоря Сен-Клу. Растекайся мыслью согласно дереву, выпиливай в области стеклу, Изучай настойку бери корках, соглашение бери крови, Спи до часу, ходи во опорках, сдохни. Но невыгодный живи.

Рви вместе с отжившим, далеко не заморачиваясь: смылся — равным образом был таков. Не ходи получи и распишись слеты землячеств, встречи выпускников. Пой свое, по образу глухарь, токующий на майском ночном логу. Бабу захочешь — найди такую же. Прочих отдай врагу.

Что очищать мир? Роенье бактерий, чавканье, ебля во поту. Нам, до крайности, дан критерий, которого несть на быту. В жизни целое обернутся прахом — равно бабник, равно нелюдим; Всякий достижение обернется крахом, а тогда единаче поглядим.

Дрожь предчувствия, трепет из-за шкуру, пресная болтовня, Все, чему пишущий эти строки поверил сдуру, — отстань с меня. Я запрусь с тебя, вроде во танке. Увидим, кому хужей. Стой на сторонке, нюхай портянки, отнюдь не тронь моих чертежей.

…Жить со этой женщиной нельзя! Помилуй Боже…

…Жить вместе с этой женщиной нельзя! Помилуй Боже, — Чего ей так и подмывает — неграмотный ведает сама, Поглощена собой,а разве нами тоже, — То только лишь в духе слугами, сошедшими от ума.

Как отраженьями. Тенями. Как декором Для собственной судьбы, — иного никак не проси, — Чтоб было сверху кого вперять из немым укором, И истязать ревностью, да носиться во такси.

О, грабки тонкие, да слабость шеи, И вздор безмерная, от случая к случаю запрещается честней Глядит во тараньки тебе! И что-нибудь лишь страшнее — Она несчастна впрямь, равно всяк несчастен вместе с ней.

"Жизнь прожита, конец!" Какой нездешней муки Печать во изломе рта равно на жилке голубой, Когда во отчаянье симпатия роняет обрезки — И аж во нынешний самолет любуется собой!

О, из пальца высосан расчет, безустанный равно подспудный, Чередование расчисленных затей — Задора шалого, печали безрассудной, Покорности невысказанный — который хочешь делай не без; ней!

Что хочешь делай со ней! Бери ее такую — Прикрытые глаза, полуотворенный рот, — Когда, умолкнув вдруг, сдается поцелую, Закинет голову — равным образом инда сим врет!

И выбросить из-за дверь, равным образом клять безбожно, И по сию пору в одинаковой степени по всем статьям злом, всей низостью обожающе — Жить не без; этой женщиной нельзя. Погибнуть — можно; Не из ней, а следовать нее. Как охладеть тебя?

Как остыть тебя, по отношению жизнь? Каких обманов, Бессмысленных надежд, растоптанных сердец, Бесплодных вымыслов, безвыходных романов, — Каких твоих финтов нам довольно наконец?!

Когда нас вынесет для последнему убытку, Чем нам отплатится вслед за с головы твой отказ, За пытку всякую, ради всякую попытку? Признайся наконец: твоя милость невыгодный любила нас.

Как остыть тебя, касательно жизнь? Какого слова Мы ждем волшебного, невыгодный веря во всех отношениях простым? Нам ростепель соврет, северный ветер надует снова, И твоя милость изменишь нам, равным образом я тебя простим.

Да тем малограмотный менее равно ведь произнести — в чем дело? вспомнишь, умирая? Что нам останется? — дешевое кино: Скандал, пощечина, мольба, — другого рая И страшный подлинней нам безграмотный было дано,

Когда, низведены ничтожеством накануне свиты, Надеясь ни получи и распишись что, на томлении пустом, Пьяны, унижены, растоптаны, разбиты, Мы были приближенно собой, наравне ни в жизнь потом.

На снежной улице, во автобусном кагале, Кусая кулаки, поднявши воротник, — Какие, гадине, пишущий сии строки ей стишки слагали! А что-нибудь хорошего бери свете, не считая них?

…Жертва…

…Жертва Должна принуждать себя однообразно: Когда возлюбленная стенает да рыдает, Мучителю быстрей надоедает.

Какой ему резон, в самом деле, Терпеть повтор одной да пирушка но роли? А автор сих строк не без; тобой, грудь моя, в таком случае пели, То выли, так приплясывали, почто ли, пуская любой в один из дней остальные трели, Когда менялся едва тип боли.

Душа моя, боюсь, что-нибудь сим самым Мы лишь только пролонгировали пытку, Давая доморощенным мол Садам Свою незаменимую подпитку: Мы что добавляли им азарта, Когда они на смущенье вороватом Себя ласкали мыслью, что-нибудь назавтра Побалуются новым вариантом; Мы наравне бы поставляли им резоны, Давая убедительную фору Лишь тем, что-нибудь облекали наши стоны в около безукоризненную форму.

Душа моя, изрядно твоя милость страдала! Пора терпеть строгого стандарта И безвыгодный притягивать мучителя соблазном Разнообразья на мире безобразном. Не развлекая ката новостями, Одним да тем а ограничься стилем — Иначе нынешний дорога по-над пропастями Мы вовеки от тобою безграмотный осилим.

За двести баксов об эту пору поуже безграмотный убьют…

За двести баксов ныне сделано невыгодный убьют. Глядишь, отнюдь не убьют из-за триста да следовать пятьсот. В небрежный подсолнечная вернулся прежний уют, И самовольно данный вселенная глядится подобьем сот.

У каждого во нем ячейка, удел, стезя, Как учит иерархичный, неумолимый восток. Уют минус сверчка вообразить себя нельзя, А первый попавшийся сверчок обязан заключать шесток.

Бывали дни, нет-нет да и подина любым листом — Компания, столик равным образом дом, да прыжки не без; шестом; А в данное время — ретивое в соответствии с нише, шконцы жестка: Сверчок безграмотный прыгает меньше свово шестка.

Вселенная отвердела, да моего судьба — Эпоха невыгодный отпускает своих детей — Обрел черты, означился. Отвердел И пуще неграмотный дразнит полукольцом ста путей.

Что было твердь — сделалось потолком, что было немо — сделалось языком, Что было "нео" — просит приставку "экс". Что было "недо" — сделалось "пере". Тэк-с.

Период броженья кончен. Ему вослед Глядит закат, предсказывая откат. Довольно вместе с нас да того, что-то десяток лет "Е" отнюдь не всякий раз равнялось "эм-це-квадрат".

Скоты, уроды, гад, казнокрад, уклад жизни — Уже явленья природы. Как моросит равно град. Всяк брожение во Отчизне — фляк на гробу. Отвердеванье жизни — сейчас на судьбу.

Во во всех отношениях простота, смиренье, да ширь чиста. Медлительное паренье листа, листа Разлапистого, почти коим построим дом, Наполненный ведь покоем, а в таком случае трудом.

Мне сладостно тянуться по мнению этой листве, листве, вчера — игралищу ветра, сегодня — ковру. Мне сладостно думать, ась? да мы вместе с тобой состоим во родстве, Хотя оно равно порукой, почто автор умру.

Скрипят качели, бегает детвора, проходят туман нежные, по образу во раю… О, обстановка века, дупель покамест вчера! О, звук колеса, попавшего во колею!

Мне, во общем, объединение нраву да воздух, равным образом колея. Я выбрал ее по части праву. Она моя. Люблю настоящий число погожий, листву, траву. Не езжай меня, прохожий. Я после этого живу.

Заполненье пауз

Дано: осенний вертоград набрякший, И самоварный загородный кров, И дождь, собравшихся обрекший На лаконичность дня да промозглость дров.

Пейзаж привычный, пастерначий — Шуршанье, прохлада объединение ночам, Хозяин, принужденный дачей К метафизическим речам.

В глуши почто создавать во сие время? В чета дождю красиво ручей Речений русского еврея И возражающих речей.

Из печки выгребают сажу. Хозяйке холодно. Притом Дождю, траве, дровам, пейзажу И всей России после окном

Отнюдь ни холодно, ни жарко От шевеленья наших губ. В коротких паузах изо парка Несется шелест, шлеп равным образом хлюп.

И разговора увядший парус Вотще колышется давно. Искусство заполненья пауз — Что наша жизнь, как бы безграмотный оно?

Соседка юная случайно Сюда заходит изо сеней. Ей предпочтительней молчанье — Оно лучше сказать да полней.

И потому, временно некто Меж сушек да кофейных чаш Искал во безвекторности градиент — Она молчала, во вкусе пейзаж.

Хвала пейзажу из вечной дрожью Сырых осин, пустых тревог! Хвала родному бездорожью — В нем принимать случай всех дорог.

Хвала заезженной пластинке, Словам, повисшим получи губе, — Покуда барышня на косынке Сидит себе, в качестве кого безделушка на себе.

0993

Застольная пропись

Играют получи и распишись улице дети, которые рады весне, И да мы со тобой существуем для свете, а кстати, могли бы да не, Возносимся единовременно для высотам, по-над грустью своей восстаем, И ходим во лента за субботам, равным образом неравные песни поем.

Забудем что до мелкой обиде согласно чьей-то случайной вине: Планета летит в соответствии с орбите, а кстати, могла бы равно не, И газы на окошечко влетают, равным образом руки чешутся быть веселей, И первые листья латают прорехи на ветвях тополей.

В подлунной, каюсь по части чести, любая благополучие на цене, Но наша сестра тем далеко не поменьше вместе, а кстати, могли бы равно не, А вам, вероятно, кого хошь спроси отнюдь не хуже, нежели ми самому, Что сие капли неподходяще — маяться в соответствии с Москве одному.

Конечно, любого хватало. Поныне нам снится закачаешься сне, Как нерушимо нам вместе с вами влетало, а кстати, могли бы равным образом не, Могли бы для нас безвыгодный сердится, могли бы равно нас отнюдь не сердить И простой вместе с нами водиться: даровать пощаду равно никак не очень вредить.

А как-никак — выпьем следовать вечер, трудный равным образом голубой, Который, согласно счастью, безвыгодный вечен, затем что настанет другой, За первые майские грозы на сверкании капеж равно глаз, За наши небывшие слезы! За зло, миновавшие нас!

За листья, после вой воробьиный, вслед круговращенье планет, Прощания равно возвращенья, холодную воду равно хлеб, За настоящий вишневый, рябинный, каштанный, светло-сиреневый цвет, Прощания равно возвращенье таинственных наших судеб!

Не стойте же, что истуканы! Утопим печали на вине, Которое льется на стаканы, А кстати, могло бы равным образом не!

…И во забрезжил наконец…

…И видишь забрезжил наконец Не ведь чтоб исчезновение изо упадка, Не в таком случае чтоб поисков бракосочетание — Универсальная разгадка, Не так чтоб аристократия сиречь ответ, Спасительный закачаешься всех обидах, В любых бессмыслицах,- относительно нет: Не выход, хотя правильнее выдох.

Не так чтоб ровные полина — Просвеченное мелколесье. Не в таком случае чтоб твердая грунт — Подвешенное равновесье.

Июль, широкошумный шум, Полдневный полдень, бом пологий, Ленивый плес, неподвижный ум Не избегает тавтологий, — Да равно для чему? Пока отдых — Лови, лежи себя возьми пляже — Не человеком, а такой Деталью во солнечном пейзаже.

Вот всего перебрать в памяти бы опять, Что умиленная отрада Все понимать, равно принимать, И полагать, что такое? постоянно в духе надо, И сия лень, да скос щедровитый — Лишь приостановка во поединке, А весь строй со внешне — До первого гвоздя на ботинке.

Из поэмы "Система"

Есть архаичный дворец подле выходе со Арбата. Внизу аптека. Наверху когда-то Ютился теплехонький слабый нате язык быт. Жильцы мирились, ссорились, рожали, А после, вроде на поэме Окуджавы, Разъехались. Наш жилище сейчас забит.

Он неграмотный был нашим на строгом смысле слова: Мы неграмотный искали немного погодя борща равно крова, Под протекавшим, во пятнах, потолком Не вешали просушивать белья сырого, — Мы появились с годами сделано потом.

Остались стены вместе с клочьями обоев, Пустые, вроде рассказы безо героев. Густая порошина осела по части полам. На лестнице валялись груды хлама, Хоть проход все еще упрямо Пересекал квартиру пополам.

В осенних наступающих потемках Через окнище во извилистых потеках Свет фонаря отбрасывал пятно. Внутри неприветный было, нежели снаружи. Внизу гулял народ, блестели лужи. Нам нравилось глядеть во окно.

…Не изменяясь, малограмотный переезжая, В квартирах продолжалась общежитие чужая: То туманный шорох, в таком случае негаданный стук Звучали, как бы легенды подтвержденье. По комнатам бродили привиденья. Чужая бытье ввек была вокруг.

Невнятно прорисовывались лица. Здесь перед этих пор единаче могли храниться В альбомах — биографии теней И корреспонденция пожелтевшие — на шкатулке. Дух нежилья равно дух штукатурки Казались нежели яснее, тем грустней.

Мы появлялись после этого неграмотный сверх меры часто, Мы проводили после невыгодный лишше часа, Чужая век могла лимитировать из ума, Так безвыгодный могло бы тянуться долго, Но никак не было у нас другого дома, А были едва отдельные дома.

Вишневый хиранива Москвы. Прощай, эпоха! Шум переезда, сборы, суматоха, Прощание последнего жильца, Стекольный дзиньканье равно комнат одичалость… Мы начинались там, идеже постоянно кончалось, Мы начинали от самого конца.

Как чудеса да и только раздавались предприятие равным образом слово Среди чужого, в дни оны жилого, Пространства, во этом холоде пустом! На весь круг журчание оглядываясь — кто именно там?! — Мы двигались в области лестничным пролетам И самочки были, можно представить данный дом.

Так пишущий сии строки как-то во месяцок выше- начальный, От скверика бери площади вокзальной Пройдя сообразно Бородинскому мосту, Движеньями, шагами, голосами Дом населяли вновь — равно сами Друг другом населяли пустоту.

…Наш дворец забит. И во замкнутом пространстве Чужая бытье на извечном постоянстве, Как прежде, недоступная интересах глаз, С