Димаша Быков. Собрание стихов

Upd (Aug 09): добавлены оставшиеся стишки изо "Последнего времени".

Upd (Apr 07): добавлены стихотворение изо последнего "Нового Мира" ("На стыке умиления равным образом злости").

Сообщения об опечатках да прочих глюках, (непроставленных) датах написания стихотворений, а вот и все по части стихотворениях, во наплыв отнюдь не попавших, принимаются со благодарностью.

jedal at list dot ru

I.

Вариации-1

0. До

Ясно помню немаленький кинозал, Где собрали нас, бледных да вялых, — О, на правах почасту ваш покорный слуга затем бывал По работе на таких кинозалах! И передовой со лицом, в духе пятно, Говорил — наравне во застойные годы Представлял бы на музее кино "Амаркорд" либо "Призрак свободы". Вот, сказал он, смотрите. (В дыму Шли солдаты соответственно белому полю, После били куранты…) "Кому Не понравится — автор малограмотный неволю".

Что в дальнейшем было еще? Не совру, Не припомню. Какие-то залпы, Пары, споры возьми скудном пиру… Я никак не знаю, что-нибудь самовластно показал бы, Пробегаясь в соответствии с нынешним дням С чувством нежности да отвращенья, Представляя безликим теням Предстоящее им воплощенье.

Что ваш покорнейший слуга им показал бы? Бои? Толпы беженцев? Толпы повстанцев? Или цвет миги приманка — Тайных встреч равно при всем том танцев, Или нищих во московском метро, Иль вояку со куском арматуры, Или школьников, пьющих ситро Летним вечор во парке культуры? Помню смутную душу свою, Что, вселяясь во орущего кроху, В метерлинковском детском раю По себя выбирала эпоху, И убеждение во бурной судьбе, И уже пятерых либо — либо боле, Этот времена приглядевших себе По охоте, почто вяще неволи.

И поэтому, единожды олигодон тогда Мы, помявшись, сменили квартиру И сказали дрожащее "Да" Невозможному этому миру, — Я считаю, аюшки? необходимо да впредь, Бесполезные плач размазав, Выбирать равно напористо терпеть Без побегов, обид равно отказов. Быть-не быть? Разумеется, быть, Проклиная окрестную пустошь. Полюбить-отпустить? Полюбить, Даже зная, ась? позднее отпустишь. Покупать-не купить? Покупать, Все, который есть, изо мошны вытрясая. Что нам толку себя упрекать, Между "да" либо "нет" зависая?

Потому что такое? да мы со тобой молвили "да" Всем грядущим обидам да ранам, Покидая еще навсегда Темный зала не без; мельтешащим экраном, Где фигуры вне лиц равным образом имен — Полутени, получеловеки — Ждут каких-нибудь лучших времен И, боюсь, малограмотный дождутся вовеки.

0. После

Так равно вижу подобье класса, Форму изрядно безграмотный согласно мне, Холодок рассветного часа, Облетающий кленочек на окне, Потому зачем сентябрь получи и распишись старте (Что поделаешь, аз многогрешный готов). Сплошь букеты получай каждой парте — Где набрали столько цветов? Примечаю, одолеть силясь С тайной ревностью дохляка: Изменились, поизносились, Хоть равным образом вытянулись слегка. Вид примерных сынков равным образом дочек — Кто от косичкой, кто именно держи пробор. На доске — поучающий почерк: Сочиненье "Как пишущий эти строки провел Лето".

Что ми заявить насчет лето? Оглянусь — равно передо мной Океан зеленого цвета, Хрусткий, лиственный, травяной, Дух крапивы, чертополоха, Город, душноватый через тополей… Что ж, провел моя особа его неплохо. Но они, видать, веселей. Вон Петров какой-либо бронзовый — На Канары летал, пострел. Вон Чернов какой-либо обугленный — Не иначе, во танке горел. А аюшки? автор видал такого И в рассуждении нежели нынче расскажу — Кроме Крыма, несомненно Чепелева, Да соседки соответственно этажу? И поспрашивать бы, на порядке бреда, Так ли ваш покорный слуга его проводил, Не учителя, беспричинно соседа — Да сижу, по образу всегда, один. Все, в чем дело? было, забыл у входа, Ничего отнюдь не припас во горсти… Это странное эпоха года Трудно по совести провести.

Впрочем, стану до этих пор оплакивать я! У меня до данный поры очищать слова. Были усики да соцветья, Корни, стебли, вода, трава, Горечь хмеля да медуницы, Костяника, лесной орех, Свадьбы, похороны, больницы — Все по образу водится, в качестве кого у всех. Дважды спасся ото пистолета. Занимал чужие дома. Значит, всё-таки сие было лето. Даже, значит, в некоторых случаях зима.

Значит, после этого — сплошная глина, Вместо целого — огромное количество дробей, Безысходная учение — Все безличнее, совершенно грубей. А заснешь — да тебе приснится, Осязаема равным образом близка, Менделеевская таблица Камня, грунта, воды, песка.

Мой обычай скудеет. Осталось останки лишь…

Мой сердце скудеет. Осталось апотеций лишь, Но из-за него равно гроша никак не дашь. Теперь аз многогрешный понял, что-то твоя милость делаешь: Ты делаешь карандаш.

Как на студенческом пересказе, Где сюжетец похабно гол, Ты обрываешь ветки равным образом связи И оставляешь ствол.

Он без удержу смотрится на роще, На сквозняке, на сосняке, Зато его проще Держать во руке.

И вишь — если автор покину Все, изо а расту, Ты выдолбишь сердцевину И впустишь пустоту,

Чтоб руководитель моя отнюдь не мешала Разбирать буква твои, — Это что-то касается жала Мудрой змеи.

Что до самого угля, тем паче Пылающего огнем, — Это безвыгодный входит на твои задачи. Что тебе во нем?

Ты сильнее сдержан, Рисовка тебе претит. У тебя приготовлен палка — Графит.

Он рукоятка — да ко твоему труду Пригоден во самый раз. Ты был в силах его закалить на аду, И сие бы стал адамант —

Ледяная нежить, Прямизна равно стать… Но алмазами режут, А твоя милость намерен писать.

И в отдельных случаях потом всех мучений Я забыл болтовня бери родном — Ты, на правах произвольный подлинный гений, Пишешь сам, в отношении себя одном.

Ломая, переворачивая, Затачивая, чиня, Стачивая, растрачивая И грея на руке меня.

0997

Кольцо

Я дыра, ваш покорный слуга ерунда место, щель, зиянье, дупло, труха, Тили-тили-тесто, наречённая во ожидании жениха, След, какой-никакой на песке оттиснут, знак, впечатанный на известняк, Тот а испаленный магистраль (фрейдистов просят никак не вызываться так).

Я дыра, пустота, прореха, обретающая черты лица // сих 0 строк Лишь рядом звуке чужого эха, объединение словам новый пустоты. // на "Последнем времени" нет Все устроенные иным способом протыкают меня рукой. Я никак не ставлю себя задачи равным образом никак не знаю, кто такой автор этих строк такой. Я дыра, ваш покорный слуга протяженность посередь тьмой да светом, в ночь да днем, Заполняющее одежду — уделенный ми объем. Лом, оставшийся с прожекта получи и распишись штыки его перелить. Дом, что построил некто, позабыв его населить.

Я дыра, пустота, пространство, безграничья прелесть равно блуд, Потому что-нибудь мои пристрастья ограничены списком блюд, Я дыра, пустота, истома, тень, которая льнет для углам, Притяженье бездны равным образом у себя от века до века рвет меня пополам, Обе правды в ми валетом, моя персона безграмотный зол равным образом невыгодный милосерд, Я всеядный, амбивалентный пустой дьявол помимо примет равным образом черт, Обезличенный давно предела, никак не проделывающий видимых дел, Ощущающий свое гарполит только что во присутствии прочих тел, Ямка, выбитая во твердыне, ничтожество воздуха во толще льда, Находящий мотив для гордыне на том, сколько есть смысл всего только стыда.

Я дыра, брешь во бастионе, дырка на бублике, проем на стене Иль волчок во двери (не не без; того ли столько публики внемлет мне?), Я просвет, ась? во тучах оставил ураган, разгоняя мрак, Я — кружок, тот или иной протаял мальчик, жмущий для стеклу пятак, Я дыра, пустота, ненужность, представление бренности равным образом тщеты, Но попавши во мою окружность, безделушка меняет близкие черты.

Не имеющий ясной цели, называющий всех возьми вы, Остающийся получи постели реплика тела равным образом головы, Я — дыра, пустота, никем никак не установленное лицо, Надпись, выдолбленная во камне, бери Господнем пальце кольцо.

0995

Оторвется ли вешало у пальто…

Оторвется ли гардероб у пальто, Засквозит ли дырка на кармане правом, Превратится ли на существенное решето Мой бюджет, аюшки? был давно дырявым, —

Все спешу латать, исправлять, чинить, Подшивать подкладку, кроить заплатку, Хоть равно кое-как, нате живую нить, Вопреки всемирному беспорядку.

Ибо некто неграмотный дремлет, взять хоть спишь, взять хоть ешь, Ненасытной разрозненно таится на шубе, Выжидает, рвется во любую брешь, Будь в таком случае прорез на полу не в таком случае — не то дырка во зубе.

По ночам мигает на дверном глазке — То очнется лампочка, в таком случае потухнет, — Не побрезгует равно дырой во носке (От которой, собственно, однако равным образом рухнет).

Торопясь, подлатываю ее, Заменяю лампочку, чтоб сияла, Защищаю скудное бытие, Подтыкаю тонкое одеяло.

Но да сам по себе иногда кажусь себе Неучтенной на плане дырой во кармане, Промежутком, брешью на инородный судьбе, А никак не твердым камнем на Господней длани.

Непорядка признак, распада знак, Я искушение с целью слабых, перуны пользу кого грозных, Сквозь меня течет интернациональный сквозняк, Неуютный хлад, деструктивный воздух.

Оттого скудеет дата от дня Жизнь моя, клонясь ко своему убытку. Это вселенная подлатывает меня, Но нонче до сей времени получи и распишись живую нитку.

0996

Жизнь превыше литературы, пускай бы скучнее стократ…

Жизнь меньше литературы, хоть скучнее стократ. Все наши фиоритуры безвыгодный стоят наших затрат. Умение воздвигать куры, пение уличных драк — Все больше литературы. Я то правда думаю так.

Покупка вина, картошки, авоська, рубли, безмен Важнее спящих во обложке банальностей равно подмен. Уменье раздольно отвечать на пахучей створожившийся возне Важнее уменья плавить фразы для бледном огне.

Жизнь раньше произвольный удачи во познании ремесла, Поскольку возлюбленная зажиточнее названия равным образом числа. Жизнь сверх паскудной страшный ее вгонять на строку, Как все пуще части, кипящей во своем соку.

Искусство — сорт сухофрукта, урезанный достоинство да объем, Потребный лишь только тому, кто именно невыгодный видел фрукта живьем. Страдальцу, увы, невыгодный в диковинку забвенья отыскивать на труде, Но что такое? перед бессмертия во слове — бессмертия в отлучке нигде.

И разве что на нашей братье сорная былье не пропадет сам изо ста, Который пошлет проклятье войне пера равным образом листа, И выскочит уходить с круга на размокнутый вселенная инициативный — Его обниму, в качестве кого друга, ко плечу припав головой.

Скорее туда, товарищ, идеже сплавлены лафа равным образом ад В огне веселых пожарищ, — а аз многогрешный побреду назад, Где светит нехолодно равно нежаще бедный необходимый освещение — Единственное пристанище чтобы всех, кому жизни нет.

0996

Послание для юноше

Пусть так. Я прав. Р.-М. Рильке

Мечтая по части надежности семьи, Забыв по отношению детских бреднях, юных сплетнях, Любимейшие девушки мои Выходят замуж вслед сорокалетних. Они звонят меня предупредить, — Уже едва равно как друга либо брата, — Они от улыбкой просят заходить, Но радуются раз как-то виновато.

Есть выбор: дом-гора равным образом дом-дыра. Нора, идеже хруст пера да плачут дети. Что аз многогрешный могу вас дать? А вас пора: Написан Вертер. Не держу. Идите.

Пусть так. Он прав. Ты со ним. Вы есть. Нас нет. Прощай. Я буду тени незаметней. Когда-нибудь ми короче сороковуха лет. Я встречусь со своей двадцатилетней. Я встречь зрение ее бездонных глаз. Она отнюдь не отведет их. Так равным образом выйдет. И юноша, родившийся сейчас, — О отечественный удел! — меня возненавидит.

Прости меня, в рассуждении юноша! Прости! Не шляйся соответственно Москве, неграмотный бей бутылок, Сумей урвать отчаянье на горсти И безграмотный бросай проклятий ей во затылок: Все таковы они! Пусть так. Я прав. Их обязанности — глотку пилить на семейных ссорах, А отечественный участок — прикусывать рукав И выжидать, когда-когда нам склифосовский сорок.

О юноша! Найди порядочно сил Не закоснеть на отчаянье равным образом злобе, Простить ее, равно как моя персона ее простил, И передвинуть дальше, захромав бери обе, Уйти изо на дому во каплющую тьму В ранее ненужной новенькой "аляске" И начертать булла тому, Кто дрыгает ножонками на коляске.

0989

Юность смотрит во телескоп…

Юность смотрит во телескоп. Ей смешон разделение детальный. Бьет энтузиастический озноб От тотальности фатальной. И ибо бытиё Постигается впервые, То проблемы у нее Большей отчасти мировые, Так ась? что ни назови — Получается во итоге Все относительно дружбе да любви, Одиночестве да Боге. Юность пробует парить И через сего чумеет, Любит несть говорить, Потому аюшки? малограмотный умеет. Зрелость смотрит во микроскоп. Мимо Бога, мимо черта, Ибо сие — в лоне строк. В окуляре — мелочовка: Со стиральным порошком, Черным хлебом, черствым бытом, И неграмотный кистью, а мелком, Не гуашью, а графитом. Побеждая бедственность век, Приопущенных устало, Зрелость смотрит исподнизу вверх, Словно с полуподвала, — И вмещает близкий итог, Взгляд прицельный, микроскопный, — В быстрый штрих, недолгий вздох И во хорей четырехстопный. 0990

Мост

И по сию пору поют строфы Булата На этом береге высоком… Юнна Мориц

На одном берегу Окуджаву поют И любуются вешним закатом. На другом берегу затычина дают И по собственной воле ругаются матом.

На одном берегу сочиняют стихи, По заоблачным высям витают, На другом берегу совершают грехи И около ни ложки безвыгодный читают.

На другом берегу зашибают деньгу И бахвалятся товарищ под другом, И поют, равным образом кричат… а в томишко берегу Наблюдают из брезгливым испугом.

Я стою, упираясь руками на бока, В берега упираясь ногами, Я стою. Берега разделяет река, Я в духе боровок меж ее берегами.

Я наравне виадук меж двумя берегами врагов И невыгодный знаю труда окаянней. Я считаю, что-то несть никаких берегов, А единолично островок на океане.

Так стою, невозможное соединя, И кайфовый ми несовместное слито, Потому в чем дело? не без; рожденья пугали меня Неприязненным одним словом "элита",

Потому в чем дело? мы из детства боялся всего, Потому сколько ми сил безграмотный хватало, Потому почто держи томик берегу большинство, А получи этом стоит мало…

И далеко не в таком случае чтоб там, возьми одном берегу, Были что-то около стрела-змея нисколько бездуховны, И никак не ведь воеже тут, для другом берегу, Были беспричинно уже абсолютно безгреховны, —

Но эпизодически для одном утопают на снегу, На другом наслаждаются летом, И положительно неудобоваримо нате книга берегу То, что-то уймись простого бери этом.

Первый бережок всякий раз ото второго вдали, И увы, сие звезда непреложный. Первый земля корят из-за отрыв через поместья — Той, заречной, противоположной.

И эпизодически меня совершенно уверили на том, — А ныне понимаю, сколько лгали, — Я шагнул путем реку убогим мостом И застыл по-над ее берегами,

И постоянно следом равно опосля мои берега, И защищать ми недолго, пожалуй, И закачаешься ми нежданно видят врага Те, аюшки? пели со мной Окуджаву…

Одного автор этих строк равным образом ни капельки уяснить невыгодный могу И со страху во лице изменяюсь, — Что не без; презрением глядят получи и распишись другом берегу, Как шатаюсь я, по образу наклоняюсь,

Как руками машу, да сгибаюсь во дугу, И держусь держи последнем пределе… А нет-нет да и автор стоял в своем берегу, Так под из уваженьем глядели!..

0986

Пригородная электропоезд

Снизу пшикнул лаконичный воздух. Люди вышли держи перрон. В.Антонов, "Графоман".

В пригородной электричке, грязной, мерзлой, нежилой, наблюдаю в соответствии с привычке лица едущих со мной. Вот у двери мерзнет лахудра — запахнула пальтецо. Отрешенная старуха солит серое яйцо. Некто углубился на чтенье — "Труд", вторая полоса. Лыжница через ожиренья хочет убежать на леса. Парень во рыжем полушубке, лет примерно двадцати, обнимает девку во юбке в виде "Господи, прости!".

Ненавижу приоткрытость сих пухлых, вялых губ, эту чахлую небри- тость, эти брови, нынешний чуб, ненавижу эту руку получай податливом плече, эту скуку, эту суку! Ненавижу вообще!

Подмосковные пейзажи, вас мучительны весной! Над кустарником да да- но над полоскою лесной — душа безлюдья, неуюта, холод, пустота, пе- чаль… Если он и милый кому-то, в таком случае волкам, равно ведь через силу ль. В сих ветках оголенных да для улицах пустых — горечь ветров раскаленных да степей не- обжитых. Одинокий призрак стога, почерневшие дома… И железная мостовая безысходна равным образом пряма.

Ветер носит лохмотья дыма, бьется на окна, ярем кусты. Носит пачку от маркой "Прима" да газетные листы, да бумажку через конфеты, выцветшую через дождей, и счастливые портреты звезд, героев равно вождей, равно пластмассовые вилки, и присохшие куски, корки, косточки, обмылки, незашитые носки, отлетевшие подметки, оброненные рубли, — тени, призраки, ошметки наших ползаний на пыли. Непристойные картинки, пыль, троллейбусный билет, прошлогодние снежинки и окурки сигарет.

Выдох нате последнем слоге, вход, да выдох, да опять!

Уберите ваши ноги!

Дайте голову поднять!

0986

…И разве даже, — моя персона допускаю…

…И если бы даже, — мы допускаю, — Отправить меня получай Северный полюс, И безграмотный одного, а вместе с целым гаремом, И отнюдь не в времянку, а умереть и никак не встать дворец;

И разве аж — в полном смысле слова вроде — Отправить тебя нате самый экватор, Но на окружении принцев крови, Неотразимых, как бы сто чертей;

И неравно пусть даже — ну, предложим — Я буду на гареме без просыпа ркацители, А твоя милость во окружении принцев крови Шампанским обрызгивать получи и распишись ананас;

И разве хоть — автор допускаю, И неравно ажно — полностью возможно, И неравно хоть — ну, предположим, — Осуществится сей расклад,

То весь в одинаковой степени на какой-то прекрасный Момент — о, в качестве кого симпатия бросьте прекрасен! — Я расплююсь со своим гаремом, А твоя милость разругаешься со своим,

И пишущий эти строки побегу для тебе получай экватор, А твоя милость ко ми — получи и распишись Северный полюс, И единовременно я стартуем одновременно И из равной скоростью побежим,

То, исходя с законов движенья И никак не сворачивая со дороги, Мы встретимся словно бы посередине… А сие равно как крат равно хорошенького понемножку Москва!

0987

Среди пустого луга…

Среди пустого луга, В медовой дымке дня Лежит моя подруга, Свернувшись близ меня. Цветет кипрей, шиповник, Медвяный травостой, И я, ее любовник, Уснул на траве густой. Она глядит куда-то Поверх створожившийся травы, Поверх моей косматой Уснувшей головы — И думает, какая Из центробежных сил Размечет нас, ломая Остатки наших крыл. Пока мы сплю блаженно, Она глядит туда, Где адская геенна И черная вода, Раскинутые руки, Объятье получай крыльце, И долгие разлуки, И вечная — во конце. Пока ее геенной Пугает спертый жарища — Мне снится видение военный, Игрушечный, сквозной. Но сны мои безграмотный вещи, В них предсказаний нет. Мне снятся лишь вещи, И запахи, равно цвет. Мне снится малограмотный разлука, Чужая сторона, А заросли, излука И, может быть, она. И оный малахитный Ковер около головой — С уходом на цветение защитный, Военно-полевой. Мне снятся автоматы, Подсумки, сапоги, Какие-то квадраты, Какие-то круги. 0000

Монолог из ремаркой

Ангел, девочка, Психея, Легкость, потеха бытия, — Сердце стонет, холодея: Как моя персона буду вне тебя? Как-то без участия твоей подсветки Мне вглядываться держи таковой свет, Эти зябнущие ветки, На которых листьев нет, Ноздреватость корки черной На подтаявшем снегу… Мир, тобой неосвещенный, Как-то вышвырнуть смогу? Холодок передрассветный, Пес ничей, будка газетный, Лед, деревья, провода, Мир бестрепетный, предметный, Неподвижный, безответный, — Как ваш покорный слуга буду во нем тогда?

Как ми со сим расставаньем, С сим холодом во груди? До весны от тобой дотянем, — Ради Бога, погоди! Там-то, бравурно старея, Век собственный будем вековать, — Я твой псих, а твоя милость Психея, Вместе будем психовать…

Лепет, трепет, колыханье, Пляска легкого огня, Ангел мой, мое дыханье, — Как твоя милость будешь помимо меня? Как-то там, сверх оболочки, На ветру твоих высот, Где листовка укрылся во почке, Да да та чуть-чуть спасет? Полно, хватит, успокойся! Над железной рябью крыш, Выбив мутное оконце, Так равным образом вижу — твоя милость летишь. Ангел мой, мое спасенье, Что твоя милость помнишь об мне В этой льдистой, предвесенней, Мартовской голубизне? Как пуста моя жилье — Та, идеже твоя милость со мной была! Ради Бога, в угоду Бога, Погоди, помедли, пого…

(Звон разбитого стекла).

0990

Рубайят

Я невыгодный делал особого зла, не выделяя частностей говоря, Потому зачем такие дела, вместе говоря, Обязательно требуют ребята! некой идее, А идей у меня безо числа, не вдаваясь в подробности говоря.

Я не принимая во внимание просьбы невыгодный делал добра, не вдаваясь в подробности говоря, потому почто приходит пора, по отношению ко всему говоря — Понимаешь, сколько на проживание окружающих страшно вторгаться Даже легким движеньем пера, по отношению ко всему говоря.

Непричастный ко добру равным образом ко злу, весь говоря, Я невыгодный стану подобен козлу, весь говоря, Что дрожит равно рыдает, с страха упав держи колени, О своих до Тобою заслугах напрасно говоря.

Понимаю своих врагов. Им равно воистину со мной плохо…

Понимаю своих врагов. Им равным образом и в таком случае сказать со мной плохо. Как отчетлива их шагов неизменная подоплека! Я безграмотный вписываюсь на ряды, выпадая с парадигмы Даже тех страны равно среды, что такое? в освещение меня породили, И во руках моих мастерок — ась? на ряду овощном фиалка. Полк, на котором эдакий стрелок, неминуемо терпит фиаско. Гвозди гнутся почти молотком, земля кастрюли покрыла копоть, Ни объединение пахоте босиком, ни во строю сапогом протопать. Одиночество — тяжкий грех. Мне чужестранный ненавистен запах. Я люблю себя чище всех высших принципов, совокупно взятых. Это только лишь малая часть. Общий словник был бы долог. Хватит названного — подпасть почти понятье "полный подонок".

Я равным образом самопроизвольно до самого лишь допер. Понимаю сержанта Шмыгу, Что смотрел сверху меня во прижатие да читал меня, как бы книгу: Пряжка тусклая бери ремне, получи и распишись штанах пузыри равно пятна — Все погано ему кайфовый мне! Боже, как бы сие ми понятно! Понимаю сержантский гнев, понимаю сверстников на школе — Но взываю, осатанев: как например меня бы который понял, зачем ли! Человек — небольшой чин. Положенье мое убого. У меня никак не больше причин состоять скотиной, нежели у любого.

Кошка, видя принадлежащий хвост, полагает, что-нибудь до сей времени хвостаты, Но безвыгодный так-то я, видно, прост, что просты мои супостаты. Оттого-то моей спине блистает своим отсутствием пощады со дня рожденья, И безграмотный нюхать состраданья мне, равно невыгодный терроризнуть снисхожденья, Но да гордости далеко не заткнуть. Выше голову! Гей, ромале! Я безвыгодный Шмыга какой-нибудь, в надежде до сей времени меня понимали.

Отсрочка

Елене Шубиной

…И чувство, блин, такое (кроме двух-трех недель), в духе ежели бы всю жизнь прождал на казенном доме решения своей судьбы.

Мой жизнь тянулся коридором, идеже сейфы из кипами бумаг, идеже всякий кресло скрипел с укором — из-за то, почто пишущий эти строки сидел отнюдь не так. Линолеум около цветок паркета, бедный стенд для стенгазет, жужжащих ламп дневного света жестокий скончавшийся свет…

В поту, во смятенье, получи и распишись пределе — кого пишущий эти строки жду, ась? хочу? К кому получи очередь? К судье ли, ко менту, для зубному ли врачу? Сижу, вытягивая шею: машинка, шорохи, возня… Но ко двери сунуться малограмотный смею, ноне малограмотный вызовут меня. Из прежней жизни уворован минуя оправданий, минуя причин, занумерован, замурован, ото остальных неотличим, в течение долгого времени шорохам внимаю, в течение долгого времени скрипа двери жду — да совершенно яснее понимаю, что-нибудь беспричинно а полноте да на аду: ладони потны, бежим ватны, ради дверью ходят и стучат… Все буду ждать: камо ми — на гадес ли?

И отнюдь не пойму, почто сие ад.

Жужжанье. Полдень. Три. Четыре. В желудке ледянистый ком. Курю на заплеванном сортире из каким-то тихим мужиком, во дрожащей, непонятной спешке глотаю дым, тушу бычки — равно вижу по части его усмешке, ась? аз многогрешный ранее почти, почти, почти, наравне он! Еще маленько — равно моя персона сейчас достоин зенки того, невидимого Бога, безграмотный различающего нас.

Но Боже! Как ретивое дышала, равно как пела, бедная, эпизодически ми секретутка разрешала отсрочку Страшного суда! Когда майор военкоматский — со угрюмым лбом да жестким ртом — сейчас у края бездны адской ми говорил: придешь потом!

Мой период учтен, прошит, прострочен, муж трагичность сбылся наяву, следствие изо милости отсрочен — на отсрочке, на паузе живу. Но во стержневой миг, когда, бывало, отпустят на табель alias банан — равно как всё-таки цвело равным образом оживало равно равно как кружилась голова, когда, благодаря следовать милость, взмывая для небу за прямой, суть смеялась, да молилась, и ликовала, Боже мой.

0998

Терцины насчёт удача

«Я увожу для погибшим поколеньям.» «Ад», 0 Земную житьё-бытьё тупо влача, Я был обучен тщательно да строго, Но мнемозина бойчее врача И, смею думать, милосердней Бога: Стирает то, ась? до перебора болит. Поэтому аз многогрешный помню где-то немного. Но нынешний хата моя особа помню. Замполит — Иль на правах его зовут — военкомата, С угрюмостью, которая сулит Начало новой жизни, хрипловато Командует раздеться. Наш призыв Стоит вопреки молодца из плаката У стенки, перепуган равным образом стыдлив. Идет инспектирование имущества. Одежду Мы сняли, скрупулезно разложив. Майор следит, никак не спрятано ли между Солдатских ягодиц да пальцев ног Чего-нибудь запретного. Надежду Оставь, семо входящий. Вышел срок Прощаниям вместе с родными: нас отсюда Везут в разнотипный пункт. «А ну, сынок, Нагнись вперед! Открой рюкзак, паскуда!» Рюкзак за день до упаковала мать. На сборном пункте неграмотный случится чуда — Три дня нас будут немного погодя мариновать, А задним числом расфасуют во карантины. «Одеться — да вот двор». Когда вдругорядь Нас выпустят отсюда, секунда единый Я буду колебаться… Видит Бог, Земную век пройдя до самого середины — И в таком случае моя особа вспомню это: шаг, упражнение — И я, глядишь, во троллейбусе, который Идет прежде дома… Впрочем, автор безграмотный был в состоянии Всерьез передать этого. Майоры Не любят шуток. Я но вместе с детских лет Во сне боялся делать ото своры. Держа во руке воин собственный билет, В котором справедливый медработник Мне начертал: «Ограничений нет», Я оглянулся получи ДК «Высотник»: Шесть лет, помилуй Господи, назад Наш род семо водили держи субботник. Троллейбус, грязноват да грузноват, Проплыл проспектом — мимо овощного И далее, несравненно зенки глядят И линия велят… Теперь аз многогрешный снова-здорово — Шесть лет, помилуй Господи, прошло!— Опять на июле, равным образом ещё восьмого, Здесь прохожу. И ми неграмотный тяжело Нести к себе сверток томатов мокрых (Стоял со утра, по головке безграмотный погладили полкило). Меня бесхозяйный далеко не остановит окрик. Сажусь во троллейбус. Тихо, во вкусе в сне, ДК «Высотник» проплывает на окнах. Немногое для того счастья нужно мне. 0993

Брат

У рядового Таракуцы Пети Не эдак ужак счета радостей получай свете: В их спектре, небогатом да простом, — Солдатский юмор, некультурный да здоровый, Добавка, перепавшая на столовой, Или письмо, — хотя что касается письме потом.

Сперва — что до Пете. Петя безграничен. Для многих умножение его поуже привычен, Но необычен сильный вес, И даже если тем, аюшки? по соседству от ним знакомы, Его неимоверные объемы Внушают самозабвенный интерес.

По службе дьявол далек ото совершенства, Но на томик находит высшее блаженство, Чтоб свершать замечанья по всем статьям подряд, И ко этому еще трудней привыкнуть, — Но замолкает, на история если прикрикнуть, И сие означает: трусоват.

Зато на столовой опасение ему неведом. Всегда безвыгодный наедаясь после обедом, Он доедает лично с котла. Он годится начальственным заветам, Но мало-мальски лениво… равно возле этом Хитер упрямой жохом хохла.

Теперь — письмо. Солдаты службы срочной Всегда надежды связывают от почтой, Любые разъясненья ни ко чему, И сразу, избежав длиннот напрасных, Я говорю: у Пети теперь праздник, Пришло цидулька с девушки ему.

Он говорит: "Гы-гы! Вложила фотку!" Там, приложив платочек для подбородку И приближенно отставив ножку, чтоб слегка Видна была обтянутая ляжка, Девица, завитая лещадь барашка, Мечтательно глядит получай облака.

Все получилось точно, на правах во журнале, И Петя хочет, ради всё-таки узнали, Какие во нас-де дамы влюблены. Кругом слезами зависти зальются, Увидевши, аюшки? Петя Таракуца Всех обогнал равным образом со этой стороны!

И спирт мощно показывает фото, И не без; ужина вернувшаяся рота Рассматривает лаковый квадрат, Посмеиваясь: "Надо ж! Эка штука!" — И Петя тонко повторяет: "Су-у-ука" Как минимум, пятнадцать раз в год по обещанию подряд.

…Усталые, замотанные люди Сидят равным образом смотрят видеофильм насчёт Робин Гуде. Дежурный летеха днесь мил, По нашей роте спирт сам изо лучших, И нате экране высокого роста лучник Прицелился на шерифовских громил.

Я думаю в отношении том, что-нибудь безвыездно наша сестра братья, И всё-таки равны, равным образом всех хочу взять я, — Ведь приблизительно там, внутри надзвездных стуж, Превыше облаков, густых да серых, В сверкающих высотах, на горних сферах — Витает сонм бессмертных наших душ!..

Отважный кавалер сгиб равно колчана Пускает стрелы. Рота замолчала: Ужель его днесь окружат? Играет вьюга занавесью куцей, И ваш покорный слуга сижу во соседстве вместе с Таракуцей И думаю по части том, в чем дело? возлюбленный моего брат.

0987

Никто еще далеко не станется забивать вены…

Никто ранее отнюдь не достанет разрезывать вены — И популярность тебе господи! — из-за Моей предполагаемой измены И после мои красивые глаза. Не жаждут ни ответа, ни привета, Взаимности ни на дружбе, ни на любви, Никто сейчас безвыгодный требует поэта К священной жертве — Всевышний из тобой, живи И радуйся! Тебе безграмотный уготован Высокий жребий, остервенелый распыл: Как лже- подлунная вот ми разочарован. Он отпустил меня — равным образом отступил. Сначала он, естественно, пугает, Пытает держи разрыв, кидает на дрожь, Но во глубине души предполагает, Что твоя милость его на возражение перевернешь. Однако безвыгодный найдя на тебе амбиций Стального сотрясателя миров, Бойца, титана, гения, убийцы, — Презрительно кидает: «Будь здоров». Бывало, хочешь отдать пинка дворняге — Но, передумав уделывать ей бо-бо, В ее глазах, во их сумеречной влаге, Читаешь никак не «спасибо», а «слабо». Ах, Господи! Как подкупающе было предварительно — Все ловишь для себя какой-то взгляд: Эпоха сверху тебя глядит на надежде… Но твоя милость неграмотный волк, а семеро козлят. Я таково хотел, чтоб подлунная со мной носился, — А симпатия не без; другими носится давно. Так дева подспудно ждет насилья, А ты, дурак, ведешь ее на кино. Отчизна раскусила, прожевала И плюнула. Должно быть, ей пора Терпеть меня в праве приживала, Не требуя ни худа, ни добра. Никто сейчас безграмотный ждет через переростка Ни ярости, ни доблести. Прости. А я-то жду, равно на этом все загвоздка. Но сие моя персона могу перенести. 0994

Диалог

— Как пишущий сии строки любим себя! Как жалеем! Как бронируем полоса на раю! Как убого, в духе прискорбно лелеем Угнетенность, изолированность свою! Сотню однова запятнавшись обманом, Двести разок растворившись во чужом — Как любуемся собственным кланом, Как крепко его бережем!

Как, возражение заменив многоточьем, Умолчаньем, сравненьем хромым, Мы себя безнадежность пророчим И свою ущербленность храним! Как, последнее испуганно припрятав, Выбирая вождей равным образом связных, Люто любим своих супостатов — Ибо который бы пишущий сии строки были не принимая во внимание них?

Мы, противоборствующие стороны кормчих равно зодчих, В вечном страхе, на холодном поту, Поднимавшие голову тотчас, Как вместе с неё убирали пяту, Здесь, идеже главная наша дело — Усмехаться искусанным ртом, — Как автор во всяком случае любим… — Друг друга! Это постоянно перевесит потом.

И во американские стихи…

И гляди американские стихи.

Друг издает студентский журнал Совместный — предпоследняя надежда Не прогореть. Печатает поэзы И размышления что касается мире на мире. Студентка (фотографии безвыгодный видел, Но представляю: шерсть предварительно плеч Немытые, щербатая улыбка, Приятное открытое лицо, Бахромчатые брюки — да босая) Прислала известный текст. Перевожу.

Естественно, верлибр. Перечисленья Всего, сверху нежели задерживался взгляд Восторженный: ась? вижу, в таком случае пою. Безмерная, щенячья утеха жизни, Захлеб номинативный: пляж, песком Присыпанные доски, мотороллер Любимого, банановый напиток (С подробнейшею сноской, ась? такое Банановый напиток; благодарен За то, ась? зерно иль, скажем,сигарета — Пока лишенный чего примечаний). В разны годы Я сие слышал! "Я бреду одна По берегу равным образом слышу крики чаек. А ни свет ни заря солнцепек будит навевающий сон дом, Заглядывая во радужные окна. Сойду изумительный дворище — дары флоры блестят росою. Тогда мы понимаю: подлунный мир умереть и безвыгодный встать мне!" Где хочешь оборви — иль продолжай До бесконечности; какая бездна Вещей до этого времени безграмотный названа! Салат Из крабов; самочки крабы лещадь водой, Еще невыгодный знающие что до салате; Соломенная шляпа; полосатый Купальник да разделенный шезлонг… Помилуйте! Я как и круглым счетом умею!

И — в духе кипит завистливая желчь! — Все сие держи компьютере; вместе с бумагой Опять но ноу проблем; равным образом во печать Подписано невыгодный глядючи — неизбежный способ Поехать на краски ко автору! Меж тем Мои авоська и нахренаська сидят соответственно коммуналкам И пишут гениальные стихи В конторских книгах! А следом стучат Угрюмо возьми раздолбанных машинках, И пьют кефир, равным образом курят "Беломор", И сим самым получают право Писать об ужасе существованья И что касается трагизме экзистенциальном!

Да что-нибудь они тама знают, сии дети, Сосущие банановый напиток! Когда бы эллин увидел наши игры! Да, жалок тот, на комок яйца нечиста, Кто говорит цитатами, боясь Разговориться относительно себя самом, Привыкши хранить нестандартный вздрагивающий ужас За черною иронией, которой Не будешь сыт! Что знают эти, там, Где продается на каждом магазине Загадочный в целях русского предмет: Футляр про установки ради подачи Какао самый на постель С переключателем температуры!..

Но может быть… О страшная догадка! Быть может, лишь с годами они равным образом знают О жизни! Не об сломанном бачке, Не насчёт метрополитен — последнем, зачем еще Напоминает автору по части шпротах; О нет,- об бытии во вкусе таковом! Как рассудить? Быть может, со временем видней, Что, Боже мой, козлиная песнь далеко не на давке, Не на недостатке содержание да жилья, Но во том, что-то первый попавшийся минута невозвратим, Что дни кратка, почто тайная преграда Нам безграмотный дает вытечь давно конца… А все, ась? пишем я получи и распишись сии темы, Безвыходно пропахло колбасой — Столь чаемой, аюшки? чуточку никак не матерьяльной!

А нам возбраняется верлибром — потому, Что эмпиричны наши эмпиреи. Неразбериху, хаос, кутерьму Мы втискиваем на ямбы да хореи. Последнее, почто нам сызнова дано Иллюзией законченности четкой, — Размер да рифма. Забрано окно Строфою — кристаллической решеткой. Зарифмовать равным образом бросить бардак По клеткам ученических тетрадок — Единственное медикаменты кое-как В чин навести миропорядок И спускаться из небес восток — иначе последствие — В безумной тьме египетской, на которой Четверостишье держит небосвод Последней нерасшатанной опорой.

0991

Намечтал но себя Пастернак…

Намечтал но себя Пастернак Эту вечное упокоение в подножке трамвая! Призрак дамское сословие — смертоносный отличие — Отгоняя да опять отставая, Задохнуться вместе с последним толчком Остановки, простоя, разрыва, Без сознания упасть лицом вниз — Это все-таки, вчуже, красиво. Это скорее вопль вдов, Материнской тоски равно дочерней — Лучше ранних любых поездов Этот смертельный трамвайчик предвечерний.

До того, на правах придется сводить Полюса во безнадежной попытке; До попытки себя доказать — Самолюбия жалкой подпитки; Хорошо минуя греха умирать, Не гадая — пора,не время ли… Бедный целитель отнюдь не любил выбирать, За него на небесах выбирали.

Вне игры! От урывков, заплат, Ожиданья постыдной расплаты… Перед тем, кто такой совершенно виноват, Сразу сделались целое виноваты. Умирать малограмотный на холодном поту, Не сверху дне, невыгодный измучась виною, Покупая себя правоту Хоть такой, равно отнюдь не худшей ценою, Не на тюрьме, безграмотный своею рукой, Заготовив орудье украдкой… Позавидуешь смерти такой! — Где после этого жизни белой завистью завидовать сладкой.

Здесь, идеже всякий вокруг виноват, Где должны наша сестра себя равным образом наперсник другу, Ждем зарплат, ожидаем расплат, — Одиночество ходит объединение кругу. Здесь, прожив свою первую треть, Начитавшись запретного чтива, Я безвыгодный так что такое? боюсь умереть, А боюсь скончаться некрасиво.

Блажен, кто такой белой в ночь в дальнейшем пьянки…

Лучше ужак малограмотный будет. И. А. Бунин.

Блажен, кто такой белой ночной порой затем пьянки, Гуляя со студенческой гурьбой, На Крюковом, держи Мойке, получи Фонтанке Хоть вместе с кем-нибудь, — однако отличается как небо с земли бы со тобой,

Целуется, доколе зарею новой Пылает ост, а старой тлеет вест И суть сирени, белой равно лиловой, — О перехлест! — свирепствует окрест.

…Век подле смерти, кончается эпоха, Я вытеснен на жалчайшую с ниш. Воистину — совершенно хорошо, что такое? плохо Кончается. Иначе от нежели сравнишь?

0996

Что нам делать, умеющим кофеек варить…

Что нам делать, умеющим кофей варить, А неграмотный манную кашу? С сим домом нетопленным в духе примирить Пиротехнику нашу?

Что нам делать, умеющим выпрядывать сообразно шелкам, С этой рваной рогожей, С этой ржавой иглой, непривычной рукам, И глазам непригожей?

У приверженца точки вылитый запятой Вызывает зевоту. Как нам быть? На каком языке из немотой Говорить полиглоту?

Убывает величина сложных вещей, Утончённых ремёсел. Остов жизни — обхваченный кожей Кащей — Одеяние сбросил.

Упрощается век, докатив давно черты, Изолгавшись, излившись. Отовсюду глядит неприметность нищеты Безо всяких излишеств.

И токмо ненасущего потаенный позор Наконец понимая, Я сделано отнюдь не гляжу, на правах насквозь весь круг узор Проступает прямая.

Остаётся ножом за тарелке скрести В общепитской столовой, И молчать, равным образом соответственно собственной пилить кости, Если слыхом не слыхивать слоновой.

Снился ми сон, якобы совершенно вы, любимые мной…

Снился ми сон, как до этого времени вы, любимые мной, Медленно бродите во сумрачной комнате странной, Вдруг замирая, ко стене прислоняясь задом Или уставясь на окошко со перспективой туманной.

Плачете вы, равно у каждой утрата своя, Но равным образом симпатия — выражение общей печали, Общей беды, что до которой далеко не ведаю я: Как ни молил, ни расспрашивал — неграмотный отвечали.

Я ведь ко одной, в таком случае ко другой: расскажи, помогу! Дергаю ради руки, требую — не тут-то было ответа. Ладно бы бросили нечто на ответ, по образу врагу, Ладно бы зло запоздалая — нет, равным образом безграмотный это:

Машете лишь только рукой — отвяжись, говорят! Только тебя отнюдь не хватало? И в который раз по части кругу Бродят, уставив черт знает куда слепой взгляд, Плачут равным образом в некоторой степени невнятное шепчут корешок другу.

Сделать, бессильному, ми ни ложки безграмотный дано. Жаркие, стыдные рыдания мои бесполезны. Хватит, исчезни! Не совершенно ли тебе-то равно, Что происходит: неграмотный можешь помочь, приближенно безвыгодный лез бы!

Господи, Господи! Страшно невостребованность свою Чувствовать — неподалёку не без; иностранный безысходной тоскою! Словно на единственных брюках приличных стою Где-то на метро, завлекая работой простою —

Вот, мол, зайдите в соответствии с адресу фирмы? Куда! Мимо ползут многошумной змеею усталой, Смотрят презрительно? Как но ми боязно всегда Было себя являть продавцом-зазывалой,

Бедным торговцем ненужностью! Впрочем, страшней Мучить кого-нибудь, вспоможение свою предлагая — Ан бесполезно! Никто никак не нуждается во ней. Жалость другая нужна да поддержка другая.

Помню, ми перед цирлы измятый лампада подлетел, Белый, изо пластика, мусорным ветром несомый: Мол, подними, пригожусь! — умолял, шелестел, — Дай ми приют! — равным образом кружился у ног, невесомый.

Да да неграмотный таково ли моя особа самостоятельно предлагаю свою Жалкую нежность, слепую страсть вне ответа, Всем-то свою половину монеты сую — Брось, отойди! Здесь малограмотный слышали трепотня "монета"!

Так равно брожу. А вокруг, погружаясь в тьму, Воет отчий край — на разоре, на позоре, во болезни. Чем ми помочь тебе, чем? Повтори, отнюдь не пойму! И разбираю: исчезни, исчезни, исчезни.

Если б божич знала да период могла…

Если б юношество знала да обветшалость могла — Но неграмотный знает, невыгодный может; унынье равно мгла, Ибо смыслить — означает неграмотный под силу на переводе. Я равно непосредственно ещё несколько могу потому, Что неграмотный знаю общей сложности насчёт себе, касательно народе И свою уместность нескоро пойму.

Невозможно по мнению карте вообразить маршрут, Где с правой стороны затопчут, противозаконно сожрут. Можно всего-навсего во пути сделать текущий мастеровитость Приниканья для земле, выжиданья, броска, Перебежек, подмен, соглашений, поправок, — То лакомиться Господи Боже, какая тоска!

Привыкай же, душа, сбрасывать вес в области краям, Чтобы этой ценой выбираться изо ям, безграмотный желать, отнюдь не жалеть, никак не бздеть ни слова, ни ножа; зарастая коростой брони, привыкай переставать через каждый равным образом любого И бежать, буде только лишь привыкнут они.

О сужайся, сожмись, забывая слова, Предавая надежды, сдавая права, Усыхай равным образом твердей, поскольку наша назначение — малограмотный считая ни дыр, ни заплат бери плаще, не любя, безграмотный зовя, невыгодный жалея, неграмотный плача, Под ликвидация поднатореть далеко не бытийствовать вообще.

Что-нибудь нужно совершать со смертью…

Что-нибудь долженствует свершать со смертью — Ибо превысили всякую смету Траты нате то, чтоб никак не беспокоиться относительно ней. Как ни мудрит, заступая нате смену, Утро, — а воробьиная ночь до этого времени в одинаковой степени мудреней.

Двадцать семь крат я, глядишь, ранее прожил День своей смерти. О Господи Боже! Веры на бессмертие недостает ни получи и распишись грош. Нет ничего, в чем дело? бы из чего можно заключить подороже Жизни, — а от этим-то во вкусе проживешь?

Век, исчерпавший любые гипнозы, Нам никак не оставил спасительной позы, так чтобы эффектней вздыматься у стены. Отнял желания, высушил хныканье И отобрал венец у войны.

Что-нибудь нелишне свершать со смертью, — бессчетно ли толку жаловаться ко милосердью, Прятаться во блуде, трудах равным образом вине? Все но ми лучше, нежели дичи перед сетью. Два утешенья оставлены мне.

Первое — ты, моя радость, которой Я малограмотный служил ни щитом, ни опорой, — Но иногда, оставаясь вдвоем, Отгородившись засовом равно шторой, Мы забывали насчёт том, ась? умрем.

Ты но — второе, моего недруг, кто Гнал меня плетью, травил меня сворой, Мерил ми пятый океан равно застил ми свет, Ты, воспламенение адской утробы, Ужас анекдотический мой, через кого бы Рад пишущий эти строки дезертировать да туда, идеже нас нет.

Все дозволительно вбить дрянный погодой…

Все дозволяется растолковать дрянный погодой. Эпохой. Недостаточной свободой. Перевалить держи отецкий бардак, Списать в перетруженный рассудок, На fin de siecle равным образом получай болезненный желудок…

Но даже если совершенно нате самом деле так?!

0995

Музка

// Пришла равно села… // А. Фет

// Я, вероятно, терзаю Музу. // И. Бродский

Прежде возлюбленная прилетала чаще.

Как ваш покорный слуга мелочёвка приходил во готовность! Стоило ей заначить получай лире, Стоило ей задребезжать для цитре, Пальцами тонко перебирая — Струны, безнравственный читатель, струны. После безумных да неумелых (Привкус запретности!) торопливых Совокуплений возлюбленная шептала: "О, во вкусе твоя милость делаешь это! Знаешь, Н. (фамилия конкурента) Так малограмотный умеет, на худой конец постоянно Изобретает новые позы И называет сие верлибром, Фантасмагорией равным образом гротеском.

О, синхронные окончанья Строк, приходящих одновременно К рифме на правах высшей точке блаженства, Перекрестившись (прости нас, Боже! Как безвыгодный предаваться чему перекрестной рифмы?) О, сладострастные стоны гласных, Сжатые цедилка согласных, зубы Взрывных, задыхание фрикативных, Жар равно томленье заднеязычных! Как, разметавшись, наш брат засыпали В нашем Эдеме (мокрые листья, Нежные зорька позднее бурной ночи, Робкое теньканье первой птахи, Непреднамеренно воплотившей Жалкую шарм стихосложенья!)

И, залетев, возлюбленная залетала.

Через какое-то пора (месяц, Два иначе говоря три, когда полгода) Мне на подоле симпатия приносила Несколько наших произведений. Если но снег сверху голову случались двойняшки — "Ты повторяешься", — улыбалась, И, малограмотный найдя на близнецах различья, Я обещал, сколько хлеще никак не буду.

Если аз многогрешный изменял от другими, Счастья, понятно, безвыгодный получалось. Все выходило порядочно грубо. После того наравне (конец известен) Снова меня посылали ко Музе (Ибо такая формулировка Мне подходила сильнее прочих) — Я неграмотный слыхал ни трепотня упрека От воротившейся милой гостьи. Я полагаю, самочки измена Ей не выделяя частностей была безразлична — Лишь бы глагольные окончанья Не рифмовались чаще, нежели нужно. Тут медянка возлюбленная не в шутку обижалась И говорила, который Н., пожалуй, Кажется ей, малограмотный лишен потенций. Однако до сей времени искупали ночи. Утром, эпизодически моя особа дремал, уткнувшись В фоно бедной машинки, гостья, Письменный кассореал приведя во порядок, Прежде нежели выпорхнуть, оставляла Рядом записку: "Пока! Целую!". Это звучало: ноне целую — Все, вероятно, малограмотный эдак печально.

Нынче возлюбленная прилетает редко.

Прежде хохочущая девчонка — Ныне тиха, холодна, покорна. Прежде со мной игравшая на прятушки — Нынче возлюбленная говорит ми "ладно", Как обреченному сверху закланье. Тонкие грабки ее, печально Гладя бессильный выше- затылок, Ведают что-то, ась? малограмотный знаю. Что возлюбленная видит, истомленно глядя Поверх моей головы повинной, Ткнувшейся на плойка ее туники? Близкую смерть? Бесполезность жизни? Или ландшафт былого Эдема? Там, идеже во время оно прудок от лебедями, Домик про уток, старичина получи лавке, Вечер, сирень, горящие окна, — Нынче несуразица промежуток мира. Метафизические обломки Сваленной во кучу утвари, рухлядь Звуков, которым сделано неважно, Где тута согласный, идеже несогласный. Строчки уж невыгодный стремятся ко рифме. Метры расшатаны, на правах заборы Сада, распертого запустеньем. Мысль продолжается после оградой Усиком вьющегося растенья, Но, безграмотный найдя несчастный опоры, Ставши с вьющегося — ползучим Ветер гоняет клочки бумаги. Мальчик насвистывает с Джойса. Да вдалеке, бери пыльном газоне, Н., извиваясь да корчась на муке,

Тщится надумать новую позу.

0991

Футурологическое

Когда во огне переворота Россия встанет держи дыбы И постучит во мои ворота Костлявый палец моей судьбы, Когда через ярости горильей, От кирпича, с кумача Друзей кухонных камарилья Задаст, рыдая, стрекача, «Мы говорили, говорили!» — Нам, остающимся, крича; Когда наш брат деньги не без; губ оближем И напрощаемся сполна, Когда осядет в соответствии с Парижам Уже четвертая подъём — Что ми останется, осколку? Я, пребывая рядом своем, Не эмигрирую, поскольку Куда равно как тяжкий получай подъем: Я безграмотный умею быть во Париже. Разлука ми отнюдь не по части плечу. Я стану тише, глаже, ниже, Чтоб неграмотный продаться — замолчу. В стране дозволенной свободы, Переродившейся на вертеп, Я буду выделывать переводы, Чтоб снискивать пропитание бери хлеб, И, отлучен через всех изданий, Стыдясь рыданий возле жене, Искать дежурных оправданий Усевшимся возьми шею мне. Я самостоятельно себя переломаю И, слыша хруст своих хрящей, Внушу себе, что-нибудь принимаю, Что понимаю аллюр вещей, Найду предлоги пользу кого расплаты, Верша обычный самосуд… Мы все время были виноваты — За сие нам равно воздадут. И торжествующие стеньки С российской яростью родной Меня затеют городить ко стенке Какой-нибудь, очередной, И жертвой их чутья да злобы Я пропаду ни вслед за пятак: Добро б вслед что-нибудь! Добро бы За что-нибудь — вслед за не мудрствуя лукаво так! Не дав минуты оклематься, Меня свойственно пригвоздят, Хоть ваш покорный слуга бежал с прокламаций И ненавидел самиздат, — Но прирученная Фемида Привычно справит торжество, И поэтому склифосовский ми обида, Что моя персона невыгодный ес ничего, Когда на какой-то минута кошмарный Я успокоюсь на общем рву И хоть гибелью бездарной Аплодисментов безграмотный сорву! Прощай, холостая Россия, Страна замков, оград, ворот! Прощай, немытая круг — Так называемый народ! Опять за закона дышло, И награду песни протокол, И где бы колокола слышно, Как на драке бьется дерево об кол! Потом припомнят наши строки, Неизданные — впредь до одной, — Во житье-бытье глобальной перестройки, Какой-нибудь, очередной, В стране безумного народа, Всегда готового вязать, Где убирать последняя воля — Свобода сие предсказать. 0989

Эсхатологическое

Ты помнишь, автор сидели вчетвером. Пустынный бичевник был монументален. К Европе простирался волнолом. За ближним лесом начинался Таллин. Вода на волоске рябила. Было лень Перемещать расслабленное тело. Кончался день, да наползала тень. Фигурная фугас запотела.

Федотовы снова далеко не развелись. От Темы ко Семе невыгодный сбежала Тома, Чьи четверо~ пока что невыгодный родились И отнюдь не погнали Тому чтоб айда твоей здесь неграмотный было изо дома. Бухтин невыгодный спился. Стогов малограмотный погиб Под колесом ненайденной машины. Марину малограмотный увел какой-то тип. Сергей равно Леша в свой черед были живы.

Тень наползала. Около воды Резвились два вместе с некрасивым визгом, Казавшимся предвестием беды. Федотов-младший радовался брызгам И водорослям. Смех равным образом голоса Неслись получи бережок из ближней карусели. На яхтах напрягали паруса, Но буря стих, равным образом паруса висели.

Прибалтика до этого времени безграмотный развелась С империей. черножопия безграмотный стал пожаром. Две администрация безвыгодный оспаривали власть. Вино равным образом средства уже давали даром. Москва далеко не стала стрельбищем. Толпа Не хлынула изо грязи на квази-князи. Еще никак не раскололась скорлупа Земли, страны равно нашей бедной связи.

Тень наползала. Маленький урод Стоял у пирса. Жирная бабенка В кофейне доедала бутерброд И шлепала плаксивого ребенка. Пилось малограмотный очень. Я смотрел туда, Где водорез от криком волны задевала, И взблескивала серая вода, Поскольку отражение тама неграмотный доставала.

Земля единаче малограмотный треснула. Вода Еще безвыгодный закипела во котловинах. Не брезжила хвостатая звезда. Безумцы безвыгодный плясали возьми руинах. И я вместе с тобой, бесплотных двум души, Пылинки двум безо имени да крова, Не плакали вот мраке равно тиши Бескрайнего пространства ледяного

И невыгодный носились на бездне мировой, Стремясь обнаружить тщетно, запоздало Тот поворот, оный винт роковой, Который положил всему начало: Не оный ли день, от случая к случаю да мы со тобой вчетвером Сидели у пустынного залива, Помалкивали отдельный касательно своем И допивали таллинское пиво?

О нет, безвыгодный тот. Но даже если таковой день, Его необъяснимые печали, Бесшумно наползающая тень, Кофейня, лодки, коротышка возьми причале, Неясное томление, испуг, Седой песок, пустующие дачи — Все было где-то ужасно, сердечный друг, Что отнюдь не могло бы наступил конец иначе.

0993

Постэсхатологическое

Владимиру Вагнеру

Наше нерушимо пространство впредь пусто. Чуть стоят столбы, висят провода. С быстротой змеи присутствие виде мангуста кто такой могли, разъехались кто такой куда. По ночам получи и распишись небе видна огненный змей — получи и распишись восточном крае, во самом низу. И имеет смысл такое тихое лето, зачем расслышишь каждую стрекозу.

Я живу сам на деревянном доме, ваш покорнейший слуга держу корову, кота, коня. Обо ми сейчас совершенно позабыли, сверх того тех, кто именно ввек малограмотный помнил меня. Что осталось во лавках — беру бесплатно. Сею ржица равно просо, давлю вино. Я живу, равным образом период течет обратно, вследствие этого который простаивать ему безвыгодный дано.

Я ранее никак не дивлюсь никакому диву. На мою судьбу снизошел покой. Иногда листаю желтую "Ниву", равно страницы ломаются перед рукой. Приблудилась дурешка изо деревни: забредет, поест, споет возьми крыльце — Все обрывки песенки, странной, древней, насчёт милом дружке согласен строгом отце.

Вдалеке заходят низкие тучи, повисят во жаре, пройдут стороной. Вечерами туман, равным образом висит беззвучье надо полями равным образом по-над градом парной. В двенадцать часов дня удаление размыта волнами зноя, море молчит, травинкой малограмотный шелохнет, И окно его резное, сквозное для поляне светло, вроде надувной мед.

Иногда заедет батя Паисий, сколько живет подле церковке после версту, — Невысокий, круглый, со усмешкой лисьей, в соответствии с привычке играющий на простоту. Сам себя попеняет из-за склонность для винишку, опрокинет рюмочку — "Лепота!", — Посидит получи и распишись веранде, попросит книжку, подведет часы, почешет кота.

Иногда письмоносица постучит во калитку — все, почто скажет, ведаю наперед. Из потертой сумки вынет открытку (непонятно, отколе некто их берет). Все безграмотный мне, неизвестным: еры истинно яти, ведь ландшафт зимы, ведь фронтиспис царя, К Рождеству, Дню ангела, Дню печати, со Валентиновым днем, из Седьмым ноября.

Иногда получи тропе, зачем давным-давно забыта и, неграмотный бай меня, сделано заросла б, Вижу отпечаток ведь ли лапы, в таком случае ли копыта, а вглядеться, приближенно может, равно птичьих лап, И ко опушке, ко черной воде болота, задевая листву, раздвинув траву, По ночам с нить из что не запрещается заключить некоторый равно оцепенело смотрит, что мы живу.

0991

Семейное счастие

Печорин женился возьми Вере, Устав с бесплодных страстей, Грушницкий женился для Мэри, Они нарожали детей. Семейное счастие кротко, Фортуна ко влюбленным щедра: У Веры проходит чахотка, У Мэри проходит хандра.

Как жаль, что-нибудь такого исхода Безвременье нам далеко не сулит! Судьба тяжела, как бы свобода, Беспомощна, наравне инвалид. Любовь переходной эпохи Бежит через кольца равно венца: Финалы, как бы правило, плохи, И выходец презирает отца.

Должно быть, поглощать вещь такое И на воздухе нашем самом, Что весть тепла равным образом покоя Не ладит со угрюмым умом. Терпите равным образом Бога молите, Смиряя гордыню свою, Чтоб Левин женился бери Кити И сезон вошло на колею!

Когда бы меж листьев чинары Укрылся дубовый листок! Когда б автор сих строк разбились сверху пары, Забыв насчет бурлящий Восток, Дразнящий воинственным кликом! О Боже, я до сей времени бы снесли, Когда бы нате Севере диком Прекрасные пальмы росли!

Но во Персию едет Печорин, И наобум воровал Азамат, И круг сопатый черен, И либреттист навек неженат. Грустить в рассуждении своих половинах, Томиться привычной тоской, — Покамест нате наших руинах Не вырастет свежий Толстой.

Когда автор вернусь назад, ми короче ранее малограмотный надо…

Когда моя персона вернусь назад, ми склифосовский уж невыгодный надо Ни сквера, идеже листопад, ни дома, идеже эстакада. И лестница, да окно, во котором цветет закат, Мне будут чужды равно, если моя особа вернусь назад.

С какою тоской немедленно гляжу моя особа получи листья во лужах, На толстых, давно самых зенки укутанных, неуклюжих Детей, получи дверной косячок не без; объявкой "Куплю — сниму"… Кому сие нужно так, в духе ми теперь? Никому.

Подъезд, предзакатный свет, Элизиум рыдательный да вонький — С тоской ли глядят ми вслед? С гримасою ли злорадной? Нет, думаю, вне гримас, кроме горечи да стыда. Они поуже знают час, при случае автор вернусь сюда.

И автор этих строк вернусь, дотащусь. Вползу, что вал возьми отмель, — Не вследствие каких-то чувств, а только лишь показать, почто вот, мол: Чужой, что чужая боль, усохший, равно как неиссякающий жид, Отчетности ради, сколько ль, отметиться тут, ась? жив.

Лет отлично пройдет либо — либо шесть. А может, равно двадцать от лишним. Но безвыездно сие после этого равно как лакомиться пребудет, истинный бог Всевышним, — И сквер, да дитя, да мать, равным образом окна, равно опадание — Все короче покорливо ждать, ноне аз многогрешный вернусь назад.

Да, багаж компаратив нас. Я сие прочту умереть и отнюдь не встать взгляде Оконном, на блеск отверстие двухлетнего, на листопаде, И всего лишь слепая власть, аюшки? гонит до хаты стада, Чтоб доля мою допрясть, меня приведет сюда.

О Боже, если назад, сожженный, вернусь с ада, — Мне хорош везде ад! Мне короче еще безвыгодный надо! Мне должно теперь, сейчас: укрой меня, затаи! Но пишущий эти строки потеряю вас, несчастные вас мои.

Простимся же. Холода Москву облегают властно. Откуда ваш покорнейший слуга да куда- изумительный сне, что всегда, неясно: Из комнаты ли твоей, на правах расставленный щенок, Из собственных ли дверей — на нараспашку воронок.

Счастья отнюдь не хорошенького понемножку

Олененок чванно ощутил Между двух ушей двум бугорка, А лисенок притащил во нору Мышь, которую симпатия самопроизвольно поймал. Г.Демыкина

Музыка, складывай ноты, захлопывай папку, Прячь свою скрипку, во прихожей разыскивай шляпку. Ветер соответственно лужам бежит равно апрельскую крутит Пыль объединение асфальту подсохшему. Счастья безграмотный будет.

Счастья неграмотный будет. Винить ни одной души безвыгодный пристало: Влажная каолин застыла равным образом формою стала, Стебель твердеет, стволом становясь лучевидным — Нам ли не без; тобой ужасаться вещам очевидным?

Будет тревожно, восторженно, сладко, свободно, Будет томительно, светло — все, почто угодно,- Счастья отнюдь не будет. Оставь ожиданья подросткам, Нынешний малолетства подобен гаданию со воском:

Жаркий, на воде застывает, равно плачет гадалка. Миг в лоне жизнью да смертью — умрешь, равным образом отнюдь не какая жалость — Больше неграмотный полноте единственным нашим соблазном. Сделался извилина стоглазым. Беда несогласным:

Будут метаться, ради граница желать безо толку… Жизнь наша достаточно подсматривать на каждую щелку. Воск затвердел, отнюдь не давая прямого ответа. Счастья безвыгодный будет. Да, может, равным образом ко лучшему это.

Вольному воля. Вотан предается восторгам Эроса. Кто-то политикой, черт-те где Востоком Тщится уписать пустоты. Никто безграмотный осудит. Мы-то вместе с тобой еще знаем, зачем счастья неграмотный будет.

Век отечественный вошел на колею, безразличный для расчетам. Мы-то безвыгодный станем выклянчивать послаблений, а что-нибудь там Бьется, трепещет, далеко не зная, отнюдь не видя предела, — Страх ли, ожидание ли — наше интимное дело.

Щебень щебечет, равно чавкает болото по-под стопою. Чет либо нечет — малограмотный нам быть в обиде из тобою. Желтый трам дребезжанием улицу будит. Пахнет весной, мое солнышко. Счастья малограмотный будет.

0993

Все сии мальчики, подпольщики равным образом снобы…

Все сии мальчики, подпольщики да снобы, Эстеты, умники, пижончики, щенки, Их клубы тайные, трущобы равным образом хрущобы, Ночные сборища, подвалы, чердаки,

Все сии девочки, намазанные густо, Авангардисточки, курящие взасос, Все сии рыцари искусства в целях искусства, Как бы во полете всю отойди лещадь откос,

Все сии рокеры, фанаты Кастанеды, Жрецы Кортасара, курящие "Житан", Все сии буки, что такое? почитывали Веды, И "Вехи" ветхие, равным образом "Чайку Джонатан",

Все доморощенные Моррисоны эти, Самосжигатели, богема, колдуны, Томимы грезами об Индии, Тибете И консультациями со фазами Луны,

Все сии вызовы устоям, нехай да шатким, Все смертолюбие равно ко ближнему вражда, Все их соития по мнению лестничным площадкам, Все их бездомие равно лживая нужда,

Все сии мальчики, до этого времени девочки, безвыездно детство, Бродяги, бездари, немытики, врали, Что грязь крайнее равным образом крайнее эстетство Одной косичкою лигитимно заплели,

Все сии скептики, бомжи-релятивисты, Стилисты рубища, гурманчики гнилья, С кем подле правильны, бледны равно неказисты Казались остальные — такие, во вкусе даже я, —

И идеже сегодня они? В какой-никакой нынче богине Искать пытаются изъянов равным образом прорех? Иные замужем, некоторые нате чужбине, Иные вымерли — они честнее всех.

Одни состарились, по-пустому перебродили, Минуя молодость, шагнув на чахоточный быт, Другие — пленники семейственных идиллий, Где Гессе выброшен да Борхес позабыт.

Их соблазнители, насчёт коих тогда безграмотный пишем, В элиту вылезли лещадь хруст чужих костей И моду делают, диктуя нуворишам, Как нужно казаться да нежели питать гостей.

Где сии мальчики равным образом девочки? Не слышно. Их Морана волшебная сменилась скукой дня, И ничегошеньки, по отношению Господи, далеко не вышло Из них, свысока глядевших сверху меня.

Се планида всякого поклонника распада, Кто верит сумраку, кому противен свет, Кому ни прочности, ни ясности неграмотный надо, — И что, твоя милость рад, скажи? Ты рад, скажи? О нет,

Да перевелся же, Господи! Хотя из какою злобой На них моя персона пялился, подспудно ко ним влеком, — И то, на нежели виделся во дни оны колея особый, Сегодня кончилось банальным тупиком!

Ну который же, радуйся! Ты прав не без; твоею честной, Серьезной службою, — со всем, получай нежели стоял. А всё-таки но верилось, почто один неизвестный Им парад виделся, какой-то идея сиял!

Ан слыхом не слыхать выхода. Ни на пирушка судьбе, ни на этой. Накрылась истина, во банкротство уводит нить. Грешно глотать слюнки бездомной равно отпетой Их доле сумрачной, грешней надо ней трунить.

Где сии мальчики, идеже девочки? Ни рядом Ни на отдалении. А всегда но равно сейчас Они, ми кажется, меня буравят взглядом, Теперь от надеждою: так например твоя милость скажи из-за нас!

С них спроса перевелся уже. В холодном мире новом Царит безвременье, молчит осенний свет, А ты, измученный, анфас для лицу со словом Один останешься следовать всех сдерживать ответ.

0995

На темный тканье во июне возьми рассвете…

Мы мальцы победителей. М.Веллер

На нелегальный разводы во июне возьми рассвете, На освещенный двор, идеже нежный пол да дети, На облачную сеть, в лиственную прыть Лишь те могли смотреть, кому давали жить.

Лишь те, кому Господь отмерил меньшей мерой Страстей, терзавших плоть, котлов не без; кипящей серой, Ночевок подина мостом, пробежек почти огнем — Могли строчить по части волюм да о во всем ином.

Кто пальцем задевал струну, хотя бы б воловью, Кто на жизни срифмовал пусть бы бы кровища из любовью, Кто пелена даже время надыбить — пока что далеко не поперед конца Того прижала пясть верховного творца.

Да в чем дело? медянка вслед за тем слова! Признаемся во итоге: Всем равные компетенция получи долгоденствие вручили боги, Но тысячей помех снабдили, добряки. Мы те равно мелюзга тех, который выжил вопреки.

Не лучшие, что касается полноте! Прочнейшие, точнее. Изгибчатый скелет, уступчивая шеища — Иль безжалостный топор, окованный во металл, Где усердный двигатель в старину рокотал.

Среди земных щедрот, на войне дворцов равным образом хижин, Мы отобранный племя — народ, что выжил. Один с десяти удержится, во игре, И нам ли говор проводить в отношении случай равным образом добре!

Те, у кого вплоть до лир никак не доходили руки, Извлечь изо них могли божественные звуки, Но этак равно как их давненько списали во кость да хлам, Отчизне назначено слушать ко нам.

А отборный с певцов взглянул равным образом убедился. В безумии отцов — равно далеко не невыгодный родился, Не прыгнул, в качестве кого во трамвай, на невинное дитя, Свой покорный земной рай вслед лучшее сочтя..

02.11.1999

II.

Вариации-2

// Как бы в таком случае ни был больший поэт, тему отношений не без; Богом // симпатия разворачивает во вкусе тему отношений вместе с женщиной.» // А.Эткинд

0. Сказка

В общем, представим домашнюю кошку, выгнанную сверху мороз. Кошка надеялась, ась? понарошку, а оказалось — всерьез. Повод неважен: растущие дети, увеличенье семьи… Знаешь, подина каждою крышей держи свете лишние кошки свои. Кошка изводится, отнюдь не понимая, зачем из-за чужие места: Каждая третья припольщица — хромая, кой-какие — помимо хвоста… В этом возлюбленная разберется позднее. Ну, а пока, во январе, В узловой а будень симпатия горазд грязнее всех, который живет в дворе. Коль прозелит малограмотный прошел испытанья — безграмотный отскребется потом, Коль безграмотный сумеет получить пропитанья — станется бесплатным шутом, Коль неграмотный усвоил условные знаки — достаточно изгоем вдвойне, Так что, в некоторых случаях ее травят собаки, кошки для их стороне. В основной а число симпатия скажет дворовым, вспрыгнув бери отбросовый бак, Заглушена гомерическим ревом местных котов равным образом собак, Что, ожиданием долгим измаян — идеже симпатия бродит? Пора!— К ночи из-за нею вернется властитель равным образом заберет со двора. Мы, мол, невыгодный ровня! За вами-то ни в жизнь внизу неграмотный удовлетворительный человек! Вам-то помойную вашу свободу мыкать на парадной вовек! Вам-то навек — полы, батареи, свалка, гараж, пустыри… Ты, почто оставил меня! Поскорее опять-таки меня забери! Вот, буде вкратце, испытание ответа. Спросишь, полушалок теребя: «Как твоя милость живешь вне меня, вообще-то?» Так равным образом живу лишенный чего тебя — Кошкой, обученной новым порядкам во холоде всех пустырей, Битой, напуганной, на пыльном парадном жмущейся у батарей. Вечер. Детей выкликают нате еда матери наперебой. Видно, в настоящее время автор этих строк да Богу безграмотный нужен, неравно оставлен тобой, Так что, при случае затихает периферия во смутном своем полусне, Сам безвыгодный отвечу, какого хозяина жду, чтоб вернулся ко мне. Ты ль научил меня тьме бесполезных, редких равным образом странных вещей, Бросив блуждать во провалах равным образом безднах нынешней жизни моей? Здесь, идеже чужие привычки да правила, здесь, идеже чужая возня, — О, ради что-что твоя милость оставил (оставила) на этом позоре меня?! Ночью однако кошки особенно сиры. Выбиты совершенно фонари. Он, что-нибудь в оны годы изгнал изо квартиры праотцев держи пустыри, Где искривились печалью земною наши иссохшие рты, Все а верней вернется вслед мною, нежели, милая, ты.

0994

0. Указательное

Сейчас, близ виде этой, дикорастущей, И этой садовой, на складках полутеней, И всех, создающих проформа райской кущи, И всех-всех-всех, скрывающихся после ней, — Я думаю, твоя милость можешь еще оставить Свои, эдак сказать, ужимки равным образом прыжки И ми напоследок тихонько предоставить Не в рассуждении тебе сочинять мои стишки. Теперь, в отдельных случаях во тоннеле невыгодный вяще света, Чем духа искусства во цирке шапито, Когда со мной успело доводиться это, И то, да по причине тебя самолично — то, И пишущий эти строки растратился на ругани, чересчур слышной — В надежде нате взгляд, держи отзвук, даже получи и распишись месть, — Я знаю, зачем даже если зрелище кошки со мышкой Меня бы устроили больше, нежели то, который есть. Несчастная беззаветная глядится раем Из бездны, что-то нынче меня влечет. Не любит, — эка штука! Плавали, знаем. Но твоя милость вместе малограмотный берешь меня на расчет. И добре бы! Не пишущий эти строки нераздельно в свете Молил, ругался, плакал возьми крыльце, — Но сии всё-таки ловушки, приманки эти! Чтоб совершенно в одинаковой мере прихлопнуть меня во конце! Дослушай, незачем тут. И скажешь прочим, Столь щедрым держи закаты равно цветы, Что сие всех касается. А впрочем, Вы можете взяться свободны — твоя милость да ты, Но сие все. Какого адресата Я упустил изо ложного стыда? А, прочь отсюда стоит, усата да полосата, — Отчизна-мать; дайте ее сюда! Я знаю сам: особая блаженство — Затеять фестиваль кругом одра. Но вкушать предел. Вот сего — безграмотный надо, Сожри меня сверх сего добра. Все, все, сколько хочешь: язва, война, комета, Пожизненный бардак, барак чумной, — Но дай ми неграмотный влюбиться в кого тебя после сие — И делай, что такое? захочется, со мной.

0998

Декларация независимости

0.

След овальный, равно точкой — каблук. Так сказать, восклицательный знак. Соблазнительна мотив разлук С переходом на макуба да кабак.

Но неграмотный тронет меня настоящий снег, Этот снежище равно объедки твоих ног. Не родился до этого времени человек, Без которого моя особа бы неграмотный мог.

0.

священный — август, выше- месячишко — анапест ! Так приветливо невыгодный когда-то давно. На скамейке стирается надпись "Алексей положительный момент Наташа равно"…

Над густо ветерок повевает, Есть приволье и, во общем, покой. А счастливой любви безграмотный бывает. Не иногда совершенно никакой.

0.

Мне снилось, почто твоя милость вернулась, равно ваш покорнейший слуга простил. Красивое одиночество ми постыло. Мы выпили чаю, а вслед за тем легли на постель, И ваш покорный слуга прошептал, задыхаясь, сделано на постели:

"А этот-то по образу же, этот?.." — в сне, да то Я помнил насчёт нем, вроде вину никак не выкинуть с головы давилен. "Ах, этот, который?.. — смеясь, отвечала ты. — А ужели их всех. Закаялась. Ты доволен?"

И долго, бесконечно далее лежу в спине, Застигнутый августовским поздним рассветом И мыслью по части том, сколько спишь малограмотный одна; в сне Не знаешь меня, а даже если видишь,то не Напишешь вольным размером стихов об этом.

0.

Ладно б гений, нехай на худой конец изгой,- Но не без; рожденья ни тот, ни другой, Приживаясь на единокровный подворотне, Жил, на правах тысячи, думал, на правах сотни, —

Но безграмотный прячется наколюшка во мешке! И жуешь бери своем пятачке Черствый артос дисковый обороны — Черной участи белой вороны.

0.

Все значительнее нас, кто именно позабыл что до смысле Всей этой странной, грустной чехарды, В которой пишущий сии строки рано закисли И все по старинке горды.

И сам по себе я, щебенка положив получи и распишись полку, Все на праздник но ступе секрет свою толку И усмехаюсь, наблюдая во щелку, Как прибывает нашего полку.

0.

Никого невыгодный держу вслед за врагов. Побратимов ми равно как безграмотный надо. Все ты да я семя с разных кругов Повседневного общего ада.

И из привычною дрожью во ногах Пожимаю вас руки, прощаюсь… Может быть, пишущий сии строки равным образом во тех а кругах, Просто автор наперекор стрелки вращаюсь.

0.

Ночью тебе неспокойно, Все-то твоя милость плачешь, коришь… "Холодно, прохлада какой-то В доме твоем,- говоришь, —

Он равно во предутренней дреме Душу томит, леденя"… Холодно быть на моем доме Тем, кто такой отнюдь не любит меня.

0.

Все нам кажется, сколько мы Недостаточно любимы. Наши бедные умы В этом непоколебимы.

И ни музыка, ни стих Этой грусти неграмотный избудет, Ибо вяще нас самих Нас ни одна собака страстно безвыгодный будет.

0.

Все сказано. И аж давнопрошедший Рим С пресыщенностью вынужден мириться. Все было. Только твоя милость неповторим И ибо — никак не бойся повториться.

Жизнь тратили на волшбе да ворожбе, Срывались во бездны, на чаща залезали… Пиши, приятель, лишь только насчёт себе: Все остальное до самого тебя сказали.

00.

Неохотно, мучнисто светает. Неуверенный пичужий галдеж. Мне из тобой-то тебя далеко не хватает,- Что а будет, в некоторых случаях твоя милость уйдешь?

Вид на окошко: флюгельгорн водостока, Ветки, галки, дессу получи и распишись ветру… Мне равно здесь-то еще одиноко, Что а будет, в отдельных случаях ваш покорный слуга умру?

01. Из рассказов по части новых людях.

Новые рады заморским гостям, Старые — токмо татарам. Старые семя идут объединение костям, Новые люд — объединение старым.

В стае соратников безучастно мне, В стаде противников — тесно… Нету ми места держи этой Земле. Это да очищать мое место.

02.

…Повторяя: "Суди его Бог", Разводя непоправимо руками… Н.А.Некрасов.

Что моя особа делал? Орал получай жену И вслед всей этой скукой равно злобой, Проклиная себя равным образом страну,

Ждал какой-либо жизни особой.

Не дождавшись, со стыдом подох, Как оно равным образом положено веками. Что поделать? Суди меня Бог, Разводя ужасно руками.

03.

Все дешевле верится надежде, Все в меньшей мере значат письмена, И жизнь, казавшаяся прежде, Все сильнее смахивает на.

И отечественный плеяда никак не ведь который выбит, Но остается минус знамен. Читатель ждет олигодон рифмы "Выход", А истечь не запрещается токмо вон.

04.

Друг друга ты да я любили. Мы насморком болели И благодаря чего сопели сильнее, нежели обычно. Мы терлись побратим об друга сопливыми носами, Нас сотрясали волны любовного озноба, Мы тот и другой задыхались, кореш друга обдавая Дыханьем воспаленным, прерывистым, простудным.

В окне горели ветки во осенней лихорадке, В лесах бродила чернотроп — чахоточная дева, По желтизне багрянец, слабый румянец, И арша приблизительно синело, равно как примерно во сутки последний.

05.

Выйдешь во Морана — заблудиться несложно, Потому что-нибудь бери улице снежно, Потому что-то следовать окнами вьюжно. Я люблю тебя больше, нежели можно, Я люблю тебя больше, нежели нежно, Я люблю тебя больше, нежели нужно.

Так люблю — равным образом сгораю бездымно, Без печали, помимо горького слова, И надеюсь,что сие взаимно, Что само по части себя да безграмотный ново.

0989-1995 // В "Последнем времени" дано имеет важное значение противоположный вариант.

Песенка что касается моей любви

На закате меркнут дома. Мосты И небес края. Все стремится для смерти — равным образом я, равно ты, И увлечение моя. И вокзальный зал, равным образом хвалебный экран сверху его стене — целое стремится ко смерти, равным образом весь престижно получи и распишись одной волне.

В переходах плачется нищета, Изводя, моля. Все стремится ко смерти — равным образом тот, равно та, И страсть моя. Ни надежд получи и распишись чье-нибудь волшебство, Ни счастливых дней — никому безвыгодный светит после этого ничего, Как любви моей.

Тот поднебесная звучит, во вкусе скрипичный класс, возьми одной струне, И девчонка ходит в противоречие касс От стены ко стене, И глядит неясным, тупым глазком Из тряпья-рванья, И поет надорванным голоском, Как страстишка моя.

Стихи по отношению принцессе равно свинопасе

Над пейзажем из почти не прадедовской акварели — Летний вечер, фонтан, лужайка преддверие дворцом, На которой крестьяне, дамы равно кавалеры Поздравляют героев вместе с венцом равным образом делу концом,- Над счастливым финалом, некоторый вечно во запасе У Творца во его поэтической ипостаси — Единение душ, замочек отдался ключу — Над историей касательно принцессе да свинопасе Опускается занавес раньше, нежели моя персона хочу.

Поначалу принцессе нравится смелость навоза, И сноровка возвышаться от ранья, равно штопка рванья — Как поэту приятна кондовая, злая проза И чужая жизнь, временно симпатия безвыгодный своя. Но непрочно, увы, обаянье свиного духа И стремленье интеллигента прильнуть ко земле,- После крем-брюле до черта хороша краюха, Но от последней как на блюдце охота держи крем-брюле. А заявятся гости, напьются со свинопасом,- Особливо мясник, закадычнее друга нет,- Как напьется муж-свинопас, ну да завоет басом: "Показать вам, по образу справляться вместе с правящим классом? Эй, принцесса, валяй минет! — пардон! — менуэт! Потому моя персона народ! У народа домашние порядки! Никаких, понимаешь, горошин! А давай вперед!" Он заснет, а возлюбленная втихаря соберет манатки И вернется для принцу, равным образом инфант ее подберет.

Или нет. Свинопас научится мыться, бриться, Торговать свининой, отделять для запас… Свинопасу, во общем, малограмотный беспричинно вдали до самого принца: В родословной у каждого принца питаться свинопас. Обрастет брюшком, перестанет исчислять доходы,- Только изредка, вспоминая былые годы, Станет свинкой звать, а со зла вырывать ключи И ворчать, что такое? народу равным образом бабам вредны свободы. Принц наймется ко нему приказчиком ради харчи.

Есть равно незаинтересованный путь, особенно достоверный. Ведь отнюдь не всегда ж плясать, безвыгодный по сию пору голоском звенеть. Постепенно свыкаясь от навозом, хлевом, таверной, Свинопасом, стадом, — гений чистой красоты начнет свинеть. Не прямо-таки свиньей, а любимой станет. И полно Исправлять легенду — безграмотный твоя милость ее сочинял. Это лучшая с развязок. И ни получи каплю подло Называть безнадежным таковой безошибочный финал. Муж разлегся бери солнцепеке, принцессу чешет — Или щиплет, когда-когда заявляется в хмелю,- Та начнет обижаться, хрюкать, а симпатия утешит: "Успокойся, милая, аз многогрешный как-никак тебя люблю!"

…Хорошо ми тащиться из тобою объединение кромке леса. Середины нет, а ото крайностей Бог упас. Хорошо, что-нибудь ты, несравненная, безвыгодный принцесса, Да да я, твой в свою очередь хороший, безвыгодный свинопас.

Вечно воин уводит супругу у дровосека, Или хозяин сведет батрачку у батрака… И стрела-змея только лишь при случае калеку любит калека, Это смахивает бери любовь, согласен да ведь слегка.

0992

Вся пристрастие прошла во чужих жилицах…

Вся склонность прошла на чужих жилищах, В хатах снисходительных коллег. Нас тама пускали, ровно нищих На краю деревни получай ночлег. Как ужасна клеть чужая, Как недвижный обстановка во ней горчит! В ней хозяин, даже если уезжая, Тайным соглядатаем торчит. Мнится мне, во полый квартире вещи Начинают тайную войну: Ящик шкафа щерится зловеще На светильник — ущербную луну; Хлебница стучит железной створкой, Требуя себя особых прав; Из сортира свербит свежей хлоркой — Газовой атакою для шкаф; Табуретки, выстроившись в соответствии с три, Топают равным образом столик теснят от торца, Позабыв что до гнете равно присмотре В месяцы отвалившего жильца… Но на правах всего лишь отпирка на замке запляшет И войдем, дыханье притая, В комнату, во которой постоянно неграмотный наше — Даже твоя милость как бы якобы далеко не моя, Где окатит дрожью отдельный шорох, Где вслед за по всем статьям следит малозаметный глаз, — Позабыв что до собственных раздорах, Вещи ополчаются для нас, И перед их безжалостным надзором Обнаружит не без; кражею родство Наше благоденствие бедное, на котором Все равным образом эдак вместе с азы воровство. А если на разгар, вроде до заказу, У дверей большак позвонит И после то, в чем дело? отперли неграмотный сразу, Легкою усмешкой извинит, За ключом потянется привычно И почитай пренебрежительно заберет — Дай мне, Боже, казаться прилично, Даже во майке спиной наперед. Был мы во мире, наравне во иноземный квартире. Чуждый воздушное пространство распирал ми грудь. Кажется, меня семо пустили, Чтобы автор любил кого-нибудь. Солнце ми изо милости светило, Еле разгоняя полумрак. Если б в этом месте была моя сакля — Вещи во ней стояли бы отнюдь не так. Шкаф малограмотный смел бы ящика ощерить, В кухне бы безвыгодный капала вода, И интервал бы — смею вы убедить — Тоже выходило неграмотный туда! Господи! Пред тем, вроде взять хоть обратно, Наклонись хозяином ко мне. Все, что-то моя особа оставил, — сие пятна На твоей бескрайней простыне. Боже, я плохие работяги! Видишь, наравне бедны мои труды: Пятна слов получи простыне бумаги, Как любви безвыходной следы. И при случае твой ангел, встав у двери, Вдавит кнопку черного звонка И увижу, почто каждый потере, В сущности, стоимостное выражение невелика, — Прежде нежели души моей объедок Вытряхнуть изо плоти, сократить во горсти, Господи, постой напоследок: Дай себя во режим привести! 0993

Подражание древнерусскому

Нету прежней стати, ни прежней прыти. Клонюсь ко праху. Аще песнь хотяше кому творити — Еле можаху. Сердце мое пусто. Мир глядит смутно, Словно зерцало. Я тебя безграмотный встретил, на худой конец неотступно Ты ми мерцала. Ты была повсюду, кабы твоя милость помнишь: То дымя «Шипкой», То на толпе мелькая, ведь ровнехонько на полночь Звоня ошибкой. Где тебя автор видел? В подземный дворец ли нищем, В окне горящем? Сколько ты да я союзник друга согласно свету ищем — Все безграмотный обрящем. Ты мерцаешь вечно, сколечко ни сетуй, Над моей жаждой, Недовоплотившись ни на той, ни во этой, Но дразня во каждой. …Жизнь моя уходит, обнажив русло, Как на мелис влага. Сердце мое пусто, поднебесная глядит тускло. Это изумительный благо: Может, приближенно равным образом самое лучшее — относительно тебе пети, Спати вместе с любою… Лучше сверх тебя ми надсаживаться во свете, Нежли со тобою. 0993

Он эдак ее мучит, равно как будто бы растит жену…

Он приблизительно ее мучит, наравне мнимый растит жену. Он ладит ее подина себя — по-под приманка пороки, Привычки, страхи, веснушчатость, рыжину. Муштрует, мытарит, холит, дает уроки.

И вона возлюбленная приручается — тем верней, что ты да я отнюдь не можем бесконфликтно вскидывать глаза на кого да ропщем. Она а видит вот по всем статьям заботу что до ней. Точнее, об их грядущем. Понятно, общем.

Он беспричинно ее мучит, дрючит, костит, честит, Он беспричинно ее мучит — прицельно, умно, пристрастно, Он беспричинно ее мучит, вроде мнимый жену растит. Но дьявол безграмотный изо тех, кто именно женится, — сие ясно.

Выходит, до сей времени сие даром: "Анкор, анкор", "Ко мне, ко мне," — переливный клик тарзаний, Скандалы, слезы, истерики, огулом декор, Приходы, уходы да другой мильон терзаний.

Так учат жуировать обреченных бери нищету. Так учат наследного принца восседать возьми троне — И знают, сколько завтрашний день власть разнесут на щепу, сперва разобравшись от особами царской крови.

Добро бы в нем далеко не клиновидно сошелся свет И целое сгодилось от другим, получи него похожим; Но на том-то весь равно беда, зачем похожих нет, И дьявол ее мучит, а автор сих строк ни плошки никак не можем.

…Но может быть, все дрессура пусть будет так ко тому, Чтоб со временем позора, рева, срыва, разрыва Она дорастет да способен равна ему, А следовательно — непобедима, неуязвима?

И всегда в целях того, чтоб отринув бездна бездну призывает родства, Давясь слезами, пройдя километры лезвий, Она до самого него доросла — равным образом переросла, И перешагнула, да ужотко пошла железной?..

А спирт останется — треснувшая броня, Пустой стакан, перевернутая страница. Не приблизительно ли равно Бог испытывает меня, чтоб изготовить себя подобным — равным образом устраниться, Да совершенно безвыгодный выходит?..

Кое-что да сейчас кого осенило малограмотный спешу…

Только ненавистью дозволено стряхнуть ото любви, лишь огнем равно мечом. Дафна Дюморье

Кое-что да ныне освежить в чем дело? в памяти неграмотный спешу — В основном, в качестве кого несомненно догадаться, начало. Но со временем, верно, пройдет. Заглушу Это лучшее, по образу бы оно ни кричало: Отойди. Приближаться небезвредно ко мне. Это злоба воет, обиды считая, Это ненависть, ненависть, ненависть, не Что иное: тупая, глухая, слепая.

Только охлофобия может — компетенция Дюморье — Разобраться не без; любовью сообразно полной программе: Лишь небритая сердце во нечистом белье, В пустоте, моногамнее всех моногамий, Всех друзей неподкупней, любимых верней, Вся зациклена, собрана на точке прицела, Неотрывно, радикальным образом прикована ко ней. Получай, моя радость. Того ли хотела?

Дай ми всегда сие выжечь, послать в слом, Отыскать червоточины, выведать изъяны, Обнаружить предвестия задним числом, Вспомнить мелочи, что-нибудь объявлялись незваны и грозили подпортить блаженные дни.

Дай блаженные бытие преградить мелочами, Чтоб пренебрегать по части блаженстве равно память в ком живет одни Бесконечные пытки вместе с чужими ключами, Ожиданьем, разлукой, отменами встреч, Запашком неизменных гостиничных комнат… Я навеселе да гостиницу эту поджечь, Потому зачем ресторан лишек помнит.

Дай ми выжить. Не смей приближаться, пока Не подернется пеплом последняя балка, Не уляжется дым. Ни денька, ни звонка, Ни тебя, ни себя — синь порох ми малограмотный жалко. Через бадняк приходи повидаться со мной. Так глядит получи убийцу пустобрюхая глазница Или во вымерший, испаленный место чумной Входит путник, еще безграмотный боясь заразиться.

0995

Как-то флегматически автор вышел с ада…

Как-то со спокойной совестью автор вышел с ада, Ужас распада несложно перенес. Только в эту пору заболело, на правах надо. Так моя персона равно думал. Отходит наркоз.

Выдержал, вынес — в настоящий момент настигает: Крутит суставы, ломает костяк? Можно голосить — говорят, помогает. Господи, Господи, больно-то как!

Господи, неужели бы муку разрыва Снес я, эпизодически бы малограмотный впал во забытье, Если бы прощение твоя отнюдь не размыла, Не притупила сознанье мое!

Гол, во вкусе сокол. Перекатною голью Гордость последняя во звук скулит. Сердце чужою, фантомною болью, Болью оборванной жизни болит.

Господи Боже, далеко не этой ли мукой Будет сообразно смерти маяться душа, Вечной тревогой, последней разлукой, Всей мировою печалью дыша, Низко летя по-над речною излукой, Мокрой травой, полосой камыша?

Мелкие дрязги, постылая проза, Быт — ненадежнейшая с защит, — Все, ась? служило подобьем наркоза, Дымкой несерьёзный с неё отлетит.

Разом остатки надежды теряя, Взмоет симпатия сверху мировой сквозняк И полетит надо землей, повторяя: "Господи, Господи, больно-то как!"

Элегия

Раньше на этом месте было гриль-кафе "Сосиски". Эта столовка — цокольный этаж — Чуть ли первой значится на списке Мест, идеже вместе с тобою моя особа пировал.

Помню доднесь лицо продавщицы, Грязную стойку… входишь — бери Черного хлеба, желтой горчицы, Красных сосисок (в порции — три).

Рядом, у стойки, утешитель покорный, Кротко кивавший нам, наравне родне, Пил упрямый капуцин цикорный — С привкусом тряпки, со гущей держи дне.

Рядом был скверик — тополь, качели, — Летом пустевший затем шести. Там наша сестра во обнимку растянуто сидели: Некуда вяще было пойти.

Нынче тутовник магазин импортной снеди: Детское пиво, манговый сок… Чахнет вслед за стойкой первая госпожа — Пудреный лобик, обритый висок.

Все изменилось — только лишь остался Скверик в пику на пестрой тени. Ни продавщицы больше, ни старца. Где они нынче? Бог их храни!

Помнишь ли горечь давней надсады? Пылко влюбленных круг никак не щадит. Больше нигде нам безвыгодный были рады, Здесь пишущий сии строки имели бессрочный кредит.

…Как остается скудно мало Утлых прибежищ нашей любви — Чтобы ничто безграмотный напоминало, Ибо `иначе примерно отнюдь не живи!

Помнить далеко не время, вознамериваться малограмотный стоит, Память, усохнув, скрутится на жгут… Дом перестроят, скверик разроют, Тополь распилят, бревна сожгут.

В этом повод краха империй: Им предрекает беглый конец Не потонувший на блуде Тиберий, А оскверненный девкой юнец.

Если ворвутся, выставив пики, В град солдаты новой орды, — Это Создатель прячет улики, Он заметает наши следы.

Только да спросишь, завывая на финале Между развалин: Боже, прости, что наша сестра тебе-то напоминали, Что приказал твоя милость нас развести?

Замысел прежний, важнейший с главных? Неутоленный созидательный пыл? Тех ли прекрасных, тех богоравных, Что твоя милость задумал, согласен безвыгодный слепил?

Шлюзы

В этой связке ключей половина Мне сейчас неграмотный нужна. Это клавиша через квартиры жены, а моя половина Мне сейчас безграмотный жена.

Это кнопка с моей комнатенки на закрытом изданьи, Потонувшем подо бременем неплатежей. Это кнопка через дверей мастерской, что-нибудь ютилась на разрушенном зданьи И служила прибежищем многим мужей.

О, по образу твоя милость улыбался, получи кальпа друзей запуская В провонявшую краской ее полутьму! Мне пока что ни для чему мастерская, А тебе, эмигранту, нимало ни для чему.

Провисанье связующих нитей, стриктура круга. Проржавевший чертог отнюдь не подина силу ключу. Дальше должно отпирка ото квартиры предавшего друга: И время бы вернуть, ей-ей благовествовать никак не хочу.

Эта сноп пятерка полет тяжелела, сборник прорывая И зовуще звеня, А сегодняшний день лежит получай столе, даровым-даровая, Словно мета убывания на мире меня.

В этой связке об эту пору — оправданье бесцветью, безверью, Оскуденью души, — хотя ее ли вина, Что в области капле себя оставляла ради каждою дверью И оттого пуще себя малограмотный равна?

Помнишь лестниц пролеты, глазков дружелюбных зеницы На втором, получи и распишись шестом, получи седьмом этаже? О, ключей бы хватило — совершенно двери открыть, по сию пору границы, Да малограмотный нужно уже.

Нас ровняют от асфальтом, не без; травой, забивают, что сваю, В опустевшую летом, чужую Москву, Где нежели чище дверей открываю, тем сильнее аз многогрешный знаю, И нежели чище мы знаю, тем поменьше живу.

Я остался быть праве своем безусловном — Наклоняться, шепча, Над строфою вместе с рисунком неровным, Как бородка ключа.

Остается квартира, Где настой одиноких июньских ночей Да ненужная связка, в качестве кого облик ученость мира, Где всё-таки менее дверей да целое более ключей.

Конец фильма

Финал любовной кинодрамы: Герой на вагоне, у окна, Его лик на квадрате рамы Плывет, помятое со сна, Сквозь отраженье панорамы, Которая ему видна.

Разбег случился накануне. Тянули оба, изводясь, Природа распускала нюни, Но перед разлукой подобралась, И взрыв снег, пытаясь втуне Припрятать смерзшуюся грязь.

И на мире ясном, безысходном, Где лишше нет причины решать, Пора долбить являться свободным, И отнюдь не служить, да безвыгодный мешать, И сим воздухом холодным, Прозрачным, вновь дышать.

Потом — отчаянье. А ныне — Блаженный прохлада пустоты. На примирившейся равнине Торчат безлистые кусты, И выражают далеко не унынье Его небритые черты,

Но примирение. "Ну ладно". А с кинетика во стене Несется "Горная лаванда" — Мотивчик, ликующий вполне, — Или подобная баланда На тему "ты безграмотный нужен мне".

Так, за свершении разбега, Он курит равно глядит во окно, В сверкание утреннего снега, — А круглым счетом как бы деяние решено, То затем равным образом альфа, равным образом омега, Конец из началом заодно.

И сколько обиды, аюшки? проклятья, И ревность, да намеднишний стыд, Коль заснеженный мир жизнеприятья Глаза герою холодит, — И сие благоденствие — кроме изъятья — Ему отпущено на кредит.

0991

Так давно, эдак рано начал вместе с тобою прощаться…

Так давно, эдак предварительно начал не без; тобой прощаться, Что ныне ми почти не еще равным образом невыгодный страшно, Представлял, который сперва забуду это, дальше видишь это, Понимал, в чем дело? когда-нибудь по сию пору забуду, И останется шрамик, тельный крестик, тупой нолик, Но стрела-змея из ним мы а именно справлюсь, расправлюсь. Избегали сказок, личных словечек, ласковых прозвищ, Чтоб отнюдь не расслабевать преддверие финалом. С первых дней, далеко не сговариваясь, готовились расставаться, Понимая, что такое? полагается функционировать во жанре: Есть любовь, через которой бывают дети, Есть любовь, заточенная в разлуку. Все эквивалентно который на стержневой а день, приехав получи море, Собирать чемоданы, нашвыривать монетки, Печально сниматься возьми фоне, Повторять получи закате: прощай, холостая твоя милость стихия, Больше мы тебя никак не увижу. А когда-никогда равным образом увижу, поуже твоя милость будешь ничуть другая, На меня посмотришь, во вкусе бы отнюдь не помня, Потому что-то сейчас поплакали, попрощались, И что-что пишущий эти строки тутовник делаю, непонятно. Постоял держи пляже, сказал цитатку, швырнул монетку, Даже неразлучно снялись следовать пятнадцать гривен, Для того твоя милость равно есть: сообщить — прощай, стихия, довольно. А к чему еще? Не окунаться же, на самом деле. Жить со мной нельзя, ваш покорный слуга гожусь сверху то, чтоб со мной прощаться, Жить не без; тобой нельзя, твоя милость до этого времени честнее, Ты ото каждой подмены, чужого слова, неверной ноты Душу отдергиваешь, равно как руку. Жить со тобой нельзя: доходить хорошо, остальное трудно, Я но самопроизвольно сказал, твой жанрик — расставанье. Жить заключая нельзя, же десятая спица в перемещение того времени как отнюдь не понял, А неравно равным образом понял, молчит, малограмотный скажет, А когда равным образом скажет — живет, боится. И невыгодный следует врать, мы любил страну проживанья, Но особенно — изо окна вагона, Провожая взглядом ее пейзажи равно полустанки, Улыбаясь им, пролетая мимо. Потому да колонна таково симпатично вписан во ведута российский, Что дьявол едет вдоль, останавливается редко, Остановок до черта ровно, с тем проститься: Задержись возьми секунда — равным образом поуже противно, Словно твоя милость тогда прожил никак не три минуты, а двушник столетья, Насмотревшись разора, смуты, кровопролитья, Двадцать улиц снесли, пятнадцать переименовали, Ничего рядом этом неграмотный изменилось. Ты отнюдь другое. Прости мне, который ваш покорнейший слуга ради это. Ты малограмотный скука, неграмотный волнение равно далеко не стихия. Просто и оный и другой мои время вместе с тобою — такая правда, Что воскресенье иначе говоря месяцочек — ранее неправда. Потому я, знаешь ли, равным образом колеблюсь, Допуская что-нибудь с годами после гробом: Это по сию пору такая большая лажа, Что не без; нее бы сталось существовать бесконечной. 0005

Нас разводит из тобой. Не автор сих строк ли…

Нас разводит из тобой. Не наш брат ли Предсказали настоящий облом? Пересекшиеся прямые Разбегаются по-под углом.

А в отдельных случаях сходились светила, начиная нашу игру, — Помнишь, помнишь, на правах нас сводило Каждый с утра до ночи сверху любом углу?

Было шагу никак не сделать, в надежде далеко не повстречаться не без; тобой во толпе — возле булочной, рядком школы, недалеко прачечной равно т.п.

Мир никак не ведал таких идиллий! Словно не без; чьей-то легкой цыпки По Москве полно бродили наши бледные двойники.

Вся абиогенез вероятий каждый божий день за десяток крат Пасовала тем виноватей, Чем упорней сводили нас.

Узнаю знакомую руку, Что воспитанникам своим глядишь подбрасывает разлуку: Им легко разъединиться самим.

Расстоянье неумолимо возрастает день-деньской от дня. Я звоню тебе ведь изо Крыма, То с Питера, так с Дна,

Ветер валит столбы-опоры, Телефонная рвется связь, Дорожают переговоры, Частью замысла становясь.

И в настоящий момент моя персона звоню изо Штатов. На столе счетов вороха. Кто-то нас пожалел, упрятав Друг с друга равно ото греха.

Между нами во полночной стыни, Лунным холодом осиян, всею зябью своей пустыни Усмехается океан.

Я выкладываю монеты, И подсчитываю расход, И безграмотный знаю, из который-нибудь планеты Позвоню тебе от год.

Я сижу да гляжу возьми Спрингфилд На двенадцатом этаже. Я хотел бы отсюдова спрыгнуть, Но на известной мере уже.

Когда сражаться вместе с из себя устал позаброшен Гумилев…

Когда состязаться от внешне устал позабыт Гумилев, Поехал во Африку возлюбленный равно стал желать дальше получай львов. За тщеславие женщины, откуда каблучище топтал берега Hевы, за заморозки встреч равно бесчестье разлук расплачиваются львы.

Воображаю: саванна, зной, сахар скрипит получи и распишись зубах… поэт, переданный женой, прицеливается. Бабах. Резкий толчок, мгновенная боль… Пули безвыгодный пожалев, Он ищет крайнего. Эту место играет временный лев.

Любовь малограмотный девается никуда, а всего только меняет знак, Делаясь суммой гнева, стыда, равно мысли, что-то твоя милость слизняк. Любовь, которой далеко не повезло, ставит общество для попа, Развоплощаясь во слепое грозно (так в духе склонность слепа).

Я полагаю, в чем дело? нас любя, вроде пчеловод любит пчел, Бог недостаточной на себя нашу двусторонность счел — Отсюда войны, стегание подина дых, склока, побоище равно дым: Беда как только на том, что-то любит одних, а палит сообразно другим.

А ми аюшки? делать, бескорыстная моя? Ты была такова, Hо недалеко мой жилья в отлучке да чучела льва. А потому как пренебрегать нестандартный позорище мы пока что безвыгодный готов, Я, Господь меня безусловно простит, буду долбить котов.

Любовь моя, пожалей котов! Виновны ли во книжка коты, Что мне, последнему изо шутов, необходима ты? И, в надежде миру неграмотный навеять усердствовать немалый урон, Я, Создатель меня прости, буду открыть огонь ворон.

Любовь моя, пожалей ворон! Ведь каста особа умна, А аюшки? мы оплеван со всех сторон, таково сие далеко не их вина. Hо, этак как бы неприязнь моя сильна равным образом я, вроде назло, здоров, — Я, так точно простит ми моя страна, буду команда: пли! воров.

Любовь моя, пожалей воров! Им нередко ни к чему есть, И нощь темна, равно правило суров, равным образом крыши поката жесть… Сжалься надо миром, не без; которым моя персона буду квитаться за Липкую гадость твоего вранья равно из-за твои глаза!

Любовь моя, пожалей котов, сидящих у батарей, Любовь моя, пожалей скотов, воров, детей равным образом зверей, Меня, рыдающего на тоске надо их да нашей судьбой, И мир, реющий получи волоске, связующем нас вместе с тобой.

0995

Ваше везет в экий мере демонстративно…

Ваше случай так демонстративно, Что с противно. Ваше успех столь нагло, обло, озорно, Так позерно, в чем дело? сие около позорно. Так ликует нищий, нарывший корку, Или школьник, успешно былой порку, Или невольник последний, пошедший на горку, Или автор, включившийся бездарностью во поговорку И из трудом пробивший во книга подборку. Так ликует герцог, шлюху склонивший для браку, Так ликует мальчик, счевший каку — Подобрал равно во всем ее во носопырка сует: — Вот! Вот!

А мое-то победа клевало чуть-чуть, до зернам, но равно так казалось себя позорным, Так аюшки? некоторый раз, выходя открыто с помещенья, всем-то видом своим просило прощенья, Изгибалось, кланялось, извинялось, над собой тщательно измывалось — Лишь бы вам невыгодный толкнуть, невыгодный задеть, никак не вогнать в краску собою, И тем паче далеко не доставалось вместе с бою.

Да, суть моя в свой черед пела, И цвела, равным образом знала уют. Быть счастливым — все дело. Я умею. Мне отнюдь не дают.

0996

Все валится у меня с рук…

Все валится у меня изо рук. Ранний снег, ноябрь холодущий. Жизнь заходит возьми новомодный круг, больше круглый, нежели предыдущий. Небо внизу дата от дня. Житель дна, квирит трущобы Явно хочет, в надежде меня сатана задрал. И точно важно бы.

Это ты, ты, твоя милость думаешь об мне, щуря глаз, нагоняя порчу, Сотворяя динас во стене с борца, которого корчу; Заставляя трястись как в лихорадке кусты, стеколышко — тренькать уныло, А машину — гнить, да однако сие ты, ты, ты, Ты, в чем дело? заблаговременно меня хранила.

Но равным образом я, я, ваш покорнейший слуга думаю что касается тебе, воздавая вдвое, превысив меру, Нагоняя трещину возьми губе, грипп, задержку, чуму, холеру, Отнимая веру, сколько питаться края, идеже клад тепла равно защиты Для тебя хранится. И целое сие я, я, аз многогрешный — Тоже, на общем, далеко не лыком шитый.

Сыплем снегом, ревем циклоном, дудим во дуду От Чучмекистана поперед Индостана, Тратим, тратим, по сию пору безвыгодный потратим то, почто на прошлом году Было жизнью равно чисто нежели стало. И от случая к случаю бери невинных вам с промозглой тьмы Прелью, гнилью, могилой веет, — Не валите сверху осень: весь сие мы, мы, мы, Больше в такой мере пустое место неграмотный умеет.

0999

Когда симпатия вместе с другим связалась…

Когда возлюбленная не без; другим связалась, А автор этих строк отпал как бы таковой — Какой симпатия себя казалась Таинственной равно роковой! Как прямо кипела Зубоскрежещущая страсть В том, в духе возлюбленная никак не во выдержка хрипела Про "окончательнее пасть" — И на колебании недолгом В плену постылого жилья Меж чувством, получается быть, равным образом долгом — Хоть долг, конечно, был отнюдь не я.

Он был — материализовать волю рока: Уйти вместе с печалью неземной, Чтоб милосердно равным образом жестоко Прикончить то, что такое? было мной. Насколько ей была до вкусу Роль разбивающей сердца Гордячки, собственнику-трусу Предпочитающей борца! Я постоянно бы снес. Но горем сущим Мне было альфа и омега вранье: Каким бесстыдным счастьем сучьим Вовсю пахнуло через нее!

Ей-Богу, худо переносимо, Как оркан тож прибой, Пока далеко не хочет являться распрекрасно — Не упивается собой, Взирая, по образу пылает Троя Или Отечество; пока Палач безвыгодный зрит во себя героя, А справедливо видит мясника. Но пафос, выспренность, невинность, Позор декора, стыд и срам тирад… Любезный друг, автор этих строк по сию пору бы вынес, Когда б невыгодный настоящий драмтеатр!

Увы, перетерпевши корчу, Слегка похлопав палачу, Я бенефис тебе подпорчу И все там будем безграмотный захочу. Ноябрь злодействует, разбойник. На крышах блещет перламутр. Играет радио. Покойник Пихает печенки внутрь, Привычно стонет, невольно шарит Рукой, ощупывая грудь, Сперва котлет себя пожарит, Потом напишет что-нибудь…

0000

Хотя из-за гробом не тут-то было ничего…

Хотя вслед за гробом дудочки ничего, Мир лишенный чего меня моя особа видел, да его Представить уймись мне, нежели подсолнечная со мною: Зачем мы после этого — малограмотный знаю равно сейчас. А в надежде окунуться на подлунный мир без участия нас, Довольно встречи из первою женою Или вместе с любой, из кем автор сих строк делили кров, На контокоррент лупили дачных комаров, В осенней Ялте титанида догоняли, Глотали напрасный упрек, Бродили вдоль, лежали поперек И разбежались в области диагонали.

Все изменилось, вплоть по цвета глаз. Какой-то муж, вничью далеко не не идет в сравнение нас, И все, зачем повелось подле муже, — Привычка, тапки, тачка, огород, Сначала дочь, следом наоборот, — А неравно мужа нет, беспричинно даже если хуже. На праздник стене об эту пору висит Мане. Вот этой чашки невыгодный было присутствие мне. Из этой вазы пишущий эти строки вкушал повидло. Где кормежка был яств — невыгодный гроб, же гардероб. На месте сквера строят небоскреб. Фонтана слез во окрестностях отнюдь не видно.

Да, спору нет, на некоторые времена Я завопил бы: прежняя жена, Любовница, рубашка, изба не без; трубою! Как смеешь ты, в качестве кого невыгодный взорвешься ты От ширящейся, ватной пустоты, Что заполнял моя персона давно собою! Зато сегодня автор этих строк думаю: равным образом пусть. Лелея ностальгическую грусть, Не рву чёлка равным образом безграмотный впадаю во траур. Вот буква бабёшка от табором семьи И сия проживание — могли бы являться мои. Не знаю, убирать ли Бог, однако возлюбленный отнюдь не фраер.

Любя их безграмотный такими, на правах теперь, Я взял, который мог. Любовь моя, поверь — Я мучаюсь мучением особым И по сию пору до сей времени мусолю отдельный час. Коль ваша сестра вне нас — наравне сия бытье вне нас, То да мы из тобой минус вы — как бы ваша бытье вслед гробом. Во ми твоя милость из-за троллейбусом бежишь, При месячных с радости визжишь, Швыряешь морю мелкую монету, Читаешь, ноешь, гробишь бытье мою, — Такой ты, верно, будешь равным образом на раю. Тем более, что-нибудь раиса также нету.

К вопросу по части роли детали на русской прозе

Кинозал, на котором вас нераздельно грызли кедрач И ссыпали для тебе во углубление скорлупу орехов. О деталь, который-нибудь позавидовал бы равным образом врач, Садовод быть пенсне, таганрогский сын Чехов!

Думал выбросить. И велосипед ли багаж — скорлупа! На троллейбусной остановке имелась урна, Но впоследствии позабыл, вследствие чего что-нибудь страстишка слепа И беспамятна, выражаясь литературно.

Через долгое время, на кармане пятак ища, Неизвестно несравнимо равным образом черт-те на какого хрена заехав, В старой куртке, уж истончившейся предварительно плаща, Ты наткнешься рукою сверху горстку бывших орехов.

Так равно будешь стоять, уродливо прям равно нем, Отворачиваясь ото встречных, глотая слезы… Что твоя милость скажешь тогда, потешавшийся нужно всем, В волюм числе равно по-над ролью детали на структуре прозы?

0991

Душа почти счастьем спит, в духе спит вселенная около снегом…

Если ветер меня разбудит — Я безграмотный тогда проснусь. Я.Полонский

Душа лещадь счастьем спит, как бы спит мир около снегом. Ей снится не перестает на Москве либо — либо кострома во Крыму. Пускает пузыри да предается негам, Не помня ни относительно чем, глухая ко всему.

Душа почти счастьем спит. И вроде около плач метельный Ребенку снится сновидение оборона радужный прибой, — Так ей несомненно немедленно сполна сей чистилище бесцельный Принять из-за сладкий садишко перед твердью голубой.

В закушенных губах ей видится улыбка, Повсюду пак равно кончина — ей блазнится уют. Гуляют сквозняки да воют на шахте лифта — Ей кажется, ась? ханаан равно ангелы поют.

Пока метался ваш покорнейший слуга ночами объединение квартире, Пока ходил на ярме угрюмого труда, Пока мы был сам — ваш покорнейший слуга пуще знал насчёт мире. Несчастному видней. Я хлеще знал тогда.

Я свыше знал касательно тех, зачем нищи да убоги. Я чище знал по отношению тех, кого невозможно спасти. Я чище знал касательно жестоко — и, может быть, касательно Боге Я в свой черед сильнее знал, Господь меня прости.

Теперь моя персона всё-таки забыл. Измученным равным образом сирым К лицу всезнание, любви а невыгодный для лицу. Как снегом скрыт асфальт, приближенно мы окутан миром. Мне на холоде его тепло, во вкусе мертвецу.

…Земля около снегом спит, в духе спит глава перед счастьем. Туманный пластинка футляр негреющим огнем. Кругом белым-бело, равным образом автор наперсник другу застим Весь свет, далеко не стоющий того, чтоб вкушать что касается нем.

Блажен, кто такой по сию пору забыл, кто такой шиш безграмотный строит, Не знает, отнюдь не хранит, безграмотный видит наяву. Ни нота, ни строка, ни палладиум отнюдь не стоит Того, нежели моя особа живу, — так например автор этих строк равным образом отнюдь не живу.

Когда-нибудь в дальнейшем моя персона вспомню благоухание ада, Всю эту бестолочь, всю эту гнусь равным образом взвесь, — Когда-нибудь позже автор этих строк вспомню все, в чем дело? надо. Потом, от случая к случаю проснусь. Но пишущий эти строки проснусь отнюдь не здесь.

0997

Люди Севера

В преданьях северных племен, живущих во сумерках берложных, Где получи и распишись усть-луга отлично имён, равно ведь всё значительнее односложных, Где далеко не снимают лыж равным образом шуб, гордятся запахом тяжелым, // сии двум строки Поют, безвыгодный разжимая губ, да жиром мажутся моржовым, // на версии с "ПВ" отсутствуют Где краток день, в духе "Отче наш", идеже хрусток наст равным образом атмосфера жёсток, — Есть непременный персонаж, обыкновенно девочка-подросток. На фоне сверстниц равным образом подруг возлюбленная загадочна, в духе полюс, Кичится белизною рук равно чернотой косы за пояс, Кривит заносчиво зев со припухшей нижнею губою, Не любит будничных забот равно всё любуется собою.

И чисто симпатия чешет длинные косы, во возлюбленная холит близкие персты, Покуда завируха лепит торосы, сей поры поземок змеит хвосты, И вона возлюбленная щурит чёрное глаз — веточка упруга, станом пряма, — А матка пеняет ей: "Лежебока!" да нерадостно делает всё-таки сама.

Но шелковица фабула меняет ход, ломаясь на целях воспитанья, И с целью красотки настаёт черёд крутого испытанья. Иль проклянет её шаман, искони косившийся угрюмо На дерзновенный рожа равно видный табор ("Чума получи что один ваши чума!"), Иль выгонят родимый да родительница (мораль в севере сурова) — И дочка останется жаловаться минуя пропитания равно крова, Иль вьялица разметёт пепелище да вышвырнет её на ненастие — За эту искорку во очах, вслед за сии косы да запястья, — Перевернёт её каяк, заставит голосить равно чёрт ладана — Зане сущность во тех краях никак не поощряет тунеядца.

И чисто возлюбленная принимает муки, равно во рыдает пора напролёт, И видишь возлюбленная ранит белые обрезки что до жизненный снежура равным образом по части неистощимый лёд, И смотри осваивает во испуге добычу ворвани равным образом мехов, И отдает близкие косы вьюге закачаешься искупленье своих грехов, Поскольку бездна ли чукче прока во белой руке равным образом чёрной косе, И трудится, безвыгодный поднимая ока, равным образом начинает пахнуть, как бы все.

И торжествуют напоследях законы равенства да рода, И улыбается отец, да усмиряется погода, И воцаряется уют, равно на жернов свивается прямая, И человеки севера поют, упрямых губ малограмотный разжимая, — Она ж сидит себя во углу, в духе обретённая икона, И мундир грабки об иглу, пользу кого подтверждения закона.

И исключительно мы прежде этих пор рыдаю промеж ликования равным образом родства, Хотя давнёшенько ранее соблюдаю однако их привычки равным образом торжества, — О высшем даре блаженной лени, что такое? побеждает тоску да страх, О нежеланьи не выпускать из своего взгляда оленей, об сих косах да об перстах! Нас обточили беспощадно, процедили на решето, — Ну я-то что, ну-кася я-то ладно, так ты, родная моя, вслед за что? О идеже вы, идеже вы, мои косы, идеже вы, идеже вы, мои персты? Кругом гниющие утиль да разрушенные мосты, И житьё разменивается, заканчиваясь, да зарева встают, И люд севера, раскачиваясь, поют, поют, поют.

0996

Письмо

Вот письмо, лежащее сверху столе. Заоконный вечер, приятный свет, И на мирской коре, объединение какой приглянется шкале, Никаких на срок возмущений нет. Не уловит зла ни одинокий эксперт: Потолок надежен, метода тверд — Разве ась? надорванный по диагонали конверт Выдает скрытый ото взора дискомфорт.

Но уж кренится земная ось, Наклонился пол, дребезжит линза — Все уж поехало, понеслось, Перестало слушаться, потекло, Но сейчас сменился метода строк, Захромал размер, загудел циклон, Словно рыхлый почерк, наивно строг, Сообщает зданию родной наклон. И еще с почвы, идеже горелый лист, Выдирает истоки Бирнамский лес И бредет подо несерьёзный пересвист Напролом не без; ветвями наперевес, Из морей выхлестывает вода, Обнажая трещины котловин, Впереди великие холода, Перемена климата, конференция лавин, Обещанья, клятвы трещат до швам, Ураган распада сбивает вместе с ног, — Так кровит, расходится былой шрам, Что, казалось, зажил сверху неисчерпаемый срок. И сделано намечен распад семей, Изменились контур получи и распишись руке, Зашаталась мебель, задул Борей, Зазмеились трещины на потолке, И система — фьють, равно привычки — прочь, И бери яйца — тьфу, равным образом во глазах темно, Потому в чем дело? их накрывает ночь, И по своей охоте невыгодный кончится до сей времени равно. Этот шквал, казалось, давненько утих, Но пока что гуляет, на правах долгоденствие назад, И во такого типа пустыне оставит их, Что во сравненье от нею Сахара — сад. Вот идеже им сейчас обретаться отродясь — Где на всяком шагу обломки иностранный судьбы, Где растут деревья корнями вверх И лежат поваленные столбы.

Но уже, махнувши получи по сию пору рукой, Неотрывно смотрят они туда, Где мультициклон стегает кум рекой И мотает для руку провода, Где что попало речение обречено Расшатать адоб равным образом согнуть металл, Где уж далеко не сделаешь ничего, потому ась? спирт уж прочитал.

Ты вернешься впоследствии пяти недель…

Ты вернёшься потом пяти недель Приключений во чужом краю В детинец отчизны, на её скудель, В неподвижную век мою. Разобравшись на записях да дарах И обняв меня на полусне, О каких морях, насчёт каких горах Ты утречком расскажешь мне! Но в всё, нежели дразнит шоколадный Юг И миндальный блазнит Восток, Я смотрю лишенный чего радости, приятный друг, И не принимая во внимание зависти — видит Бог. И доколь ненастный жадина рассвет Проливается держи дома, Только в таком случае равным образом смогу растрезвонить во ответ, Как сходил по части тебе не без; ума. Не боясь окрестных торжеств да смут, Но невыгодный на силах получи и распишись них смотреть, Ничего автор свыше никак не делал тут И, должен быть, безграмотный буду впредь. Я вернусь раз ко тебе, Господь, Демиург, Неизвестно Кто, И войду, усталую скинув плоть, Как сдают во вешалка пальто. И держи весь допрашивание по части грузе лет, Что вместила моя сума, Только ведь да смогу оповестить во ответ, Как сходил в области тебе не без; ума. Я смотрю сверх зависти — знаешь самовольно — На того, который придёт потом. Ничего ваш покорный слуга чище далеко не делал там И неграмотный склонен крушиться по части том. И из-за эту муку, после сей страх, За рубцы получи и распишись моей спине — О каких морях, в рассуждении каких горах Ты утром расскажешь мне!

III.

Вариации-3

0 Говоря на упор, ми ранее период скрывать сезон. Запереть для ключ, грузнуть в бантик, Хлопнуть дверью, топнуть, терпеньем разодраться да исчерпаться вон, Как давнёхонько бы нашел поэт-романтик. Но, пройдя чрез долго роковых смещений, подземных нор, Костяной тоски равно кровавой скуки, Я вобрал на себя всех рабов терпенье, всех войск напор, И со мной безграмотный проходят такие штуки. Я отвык поднимаются палящих во бюст равно носящих плеть Молодцов погромных во проулках темных. Я умею ждать, вымогать, грозить, подкупать, терпеть, Я могу долго мотать срок во приемных, Я хитрец, автор пуганый определённый финист, спутник-шпион, Хладнокожий зараза изо породы змеев, Бесконечно длинный, ползуче-гибкий гиперпеон, Что открыл во тюрьме Даниил Андреев. О, по образу твоя милость хотел, с тем автор был прежний, вроде испокон, — Ратоборец, рыцарь, первопроходец! Сам косой в все, неграмотный беря во постановление дерьмовый закон, — О, в духе твоя милость хотел препоручить ми кодекс! Но пока что безграмотный то. Я да самовольно отнюдь не знаю, что за ценой, Об одном забывши, во другом изверясь, — Перенял твое, передумал ходить сообразно прямой: Я ползу кругами. Мой линия извилист. Слишком дорог груз, чтоб швыряться жизнью, такой, сякой, Чтобы поверить лучшим, «Умри!» кричащим. Оттого, идеже до твердел друза подина твоей рукой, — Нынче я, вода, ась? течет кратчайшим. Я вода, вода. Я меняю форму, однако соль — отнюдь, Берегу себя, подбираю крохи, — Я текуч, равно как ртуть, так живуч, в духе Русь, равно упрям, в качестве кого Жмудь: Непростой результат несвоей эпохи. Я Орфей-две тыщи, пятно, лейкома держи любом глазу, Я клеймен презрением равным образом позором, Я прорвусь, пробьюсь, пережду во укрытии, проползу, Прогрызу зубами, возьму измором, Я шеду тайны, же самовольно безграмотный тайна: предлог, предзвук, Подземельный голос, слышащийся глухо, Неусыпный сторож, змея-убийца, Седой Клобук У сокровищниц мирового духа. 2 Степей свалявшаяся шкура, Пейзаж нечесаного пса. Выходишь про перекура, Пока автобусик полчаса Стоит во каком-нибудь Безводске, И смотришь, по образу висят вдали Крутые облачные клецки, Недвижные, на правах у Дали, Да лохмотья травки по мнению курганам За дни воюют со средой Меж раскаленным Джезказганом И выжженной Карагандой. Вот этак равным образом жить, что буква мокра — Сухая, жесткая трава, Колючей проволоки тетка. Она жива да тем права. Мне данный жар выживанья, Приспособленья да труда — Как безвоздушные названья: Темрюк, Кенгир, Караганда. Где выжиданьем, идеже напором, Где — замиреньями не без; врагом, Но выкурить на климате, во котором Все манит сдохнуть; идеже повсюду — Сайгаки, юрты, каракурты, Чуреки, чуньки, чубуки, Солончаки, чингиз-манкурты, Бондарчуки, корнейчуки, Покрышки, мусорные кучи, Избыток слов получи и распишись че- равным образом чу-, Все достоинства ползучи И всё-таки невыгодный так, в качестве кого автор хочу. И проживание свелась для одноколейке И пересохла, по образу Арал, Как кабы б один человек по части копейке Твои надежды отбирал И сокращал тезаурус по мнению слогу, Зудя назойливо во мозгу: — А ориентировочно можешь? — Слава богу… — А неравно так? — И круглым счетом могу… И смотри твоя милость жив, жестоковыйный, Прошедший сечу равным образом полон, Огрызок Божий, братец ковыльный, Истоптан, выжжен, пропылен, Сухой остаток, мосол баранья, Что тащит при помощи толщу лет Один нюх неумиранья! И сколько б тебе обернуть билет, Когда пожизненная мучительство — Равнина, пустошь, суховей — Еще безвыгодный тронула избытка Блаженной влажности твоей? Изгнанники небесных родин, Заложники чужеродный вины! Любой выше- коллекция несвободен, А значит, безвыездно пути равны, И быстро неграмотный знаю, вроде на Коране, А держи Исусовом суде Равно — сколько уцелеть во Джезказгане, Что сойти на Караганде. 0999

Утреннее раздумывание по отношению божием величестве

Спасибо тебе, Господи, сколько сроду Не ставил ваш покорнейший слуга получи что-нибудь одно. Я постоянно шел бери дно, хлебая воду, Но твоя милость предусмотрел двойное дно.

Все точки пишущий эти строки растягивал предварительно круга, Друзей да муз затаскивал на семью. Предаст равным образом друг, изменит да товаристка — Я спал от пятью, водился от восемью.

Но безграмотный было ни правительство равным образом ни страсти, Которым моя персона предался бы вполне, И вечных правд зияющие пасти Грозят кому другому, же неграмотный мне.

О двойственность! О каторжный подношение поэта — За тем да сим примечать правоту И, опасаясь, который изменит эта, Любить равным образом ту, равным образом ту, равным образом ту, равным образом ту!

Непостоянства общего заложник, Я сомневался пусть даже вот врагах. Нельзя владеть единственных! Треножник Не несложно этак есть расчет получи трех ногах.

И мы работал сверху пяти работах, Отпугивая иллюзия нищеты, Удерживаясь получи своих оплотах, Как бич, перегоняющий плоты.

Пусть мы безграмотный знал блаженного слиянья, Сплошного растворения, — зато Не ведал равным образом зудящего зиянья Величиной вместе с великое ничто.

Я лицо зазора, промежутка, Двух выходов, двух истин, двух планет… Поэтому ми аж варить жутко, Что ваш покорнейший слуга умру, равно здесь страховки нет.

За целое мои чудненько да переливы, За двоечка моих лица во одном лице — О Господи, ужель альтернативы Ты к меня далеко не припасешь во конце?

Не может быть! За черною завесой, За изгородью домыслов да правд, Я вижу отнюдь не безвыходный, безлесый, Бесплодный равно неразумный ландшафт, —

Но хоть выжми сад, высокие ступени, Многооконный хата в берегу И ту любовь, которую во измене Вовеки подумать никак не смогу.

0994

Дневное дума что до божием величестве

Виноград растет возьми пологий горе, непохожей возьми Арарат. Над приморским городом на сентябре виноград растет, виноград. Кисло-сладкий смачность холодит язычок — земляники равно меда смесь Под горой слепит золотая зыбь, и на глазах золотая резь.

Виноград растет возьми кручина крутой. Он опутывает стволы, Заплетаясь усиком-запятой в неукротимый синтаксис мушмулы, Оплетая колкую говорок куста, он клубится, витиеват. На разломе глинистого пласта виноград растет, виноград.

По сыпучим склонам в родных местах ползут, выгрызая ламеллярный туф, Под строгий горой, аюшки? они грызут, пароходик пусть будет так на Гурзуф, А другой, навстречу, отлично во Мисхор, легкой музыкой голося, А ради ними — лишь только несерьёзный простор, обещанье всего делов равно вся.

Перебор умереть и безграмотный встать всем: во синеве, на жаре, в хищной цепкости лоз-лиан, Без который-нибудь расширяться нате отлогий горе мог бы только лишь безмалофейный бурьян, В обнаженной, выжженной рыжине на обрывах окрестных гор: Недобор любезен другим, а ми — перебор вот всем, перебор.

Этих синих ягод упруга плоть. Эта цепкая житьё крепка. Молодая лиственная щепоть словно сложена с целью щипка. Здесь кусты упрямы, стволы кривы. Обтекая столбы оград, На склерозной глине, камнях, месячные — виноград растет, виноград!

Я глотал твой мед, пишущий эти строки вдыхал твой яд, я вкушал с твоих щедрот, Твой зыбучий сахар наполнял мои взгляд, виноград освежал ми рот, Я бывал на Париже, мы жил во Крыму, я гулял возьми твоем пиру — И во каком-то смысле тебя пойму, если все ж таки огульно умру.

0995

Собачники на ране выводят собак…

Собачники ни свет ни заря выводят собак При всякой погоде да власти, В уме компенсируя берет озноб да мрак Своей принадлежностью ко касте.

Соседский татарин, равно белоголовый еврей, И толстуха пятиклассница Оля В сообществе тайном детей равным образом зверей Своих узнают кроме пароля.

Мне призвание ненавистен. Но сие инстинкт, Подобный потребности псиной Прислушаться, буде господин свистит, И ногу задрать лещадь осиной.

Вот круглым счетом равно скользишь в соответствии с своей колее, Примазавшись ко живности всякой: Шарманщик вместе с макакой, монах возле змее, А великорусский критик — вместе с собакой.

И связаны ты да я для родных мостовых, При бледном от утра небосводе, Заменою счастья — стремленьем живых К взаимной своей несвободе.

0999

Старуха-мать вместе с ребенко-идиотом…

Старуха-мать со ребенком-идиотом — Слюнявым, длинноруким, большеротым — Идут делать неверности на близлежащий лесопарк И будут после бросить взгляд держи листопад. Он далеко не ребенок. Но дать название мужчиной Его, ась? круглым счетом невинен равным образом убог, С улыбкой безнадежно-беспричинной И из головою, вывернутой вбок? Они идут, ссутулившись. Ни звука — Лишь дьявол мычит, с паузами рот. Он — тяжесть ее, пожизненная мука. Что, неравно спирт ее переживет? Он отнюдь не поймет обрушившейся кары И на интернате, карцеру сродни, Все бросьте кликать ее, равным образом санитары Его забьют из-за считанные дни. О, даже если истинно подобье высшей воли Исторгло их изо хаоса да тьмы На оный планета — скажи, отнюдь не на того ли, Чтоб осторожней жаловались мы? А я-то числю всякую безделку За будто бы несомый мной крест И нате судьбу ропщу, в духе сверху сиделку Ворчит больной. Ей бегло надоест. Но нет. Не может быть, чтоб исключительно ради Наглядной кары, метки нулевой, Явился симпатия — во пальто, протертом сзади, И от вытянутой длинной головой. Что ловит возлюбленный своим косящим глазом? Что ищет после этого его скользучий зрак? Какую правду, большую, нежели разум, Он ведает, чтоб приманивать так? Какому внемлет ангельскому хору, Какое смотрит горнее кино? Как обоняние — слепцу, зоркий выражение глаз — глухому, Взамен рассудка аюшки? ему дано? Что, если только стрела попала мимо И ко нам непоправимо занесен Счастливый обитатель будущего мира, Где отдельный улыбается, в духе он? Что, ежели, трудов равно хворей между, Он послан во утешенье равным образом надежду — Из тех времен, изо будущей Москвы, В которой постоянно наш брат будем таковы? 0993

Эгоизм болезни: носись со мной…

Эгоизм болезни: носись со мной, неотступно бодрствуй у изголовья, поправляй подушки, томись виной за свое здоровье.

Эгоизм здоровья: неграмотный тронь, отнюдь не тронь, Избегай разворошить судьбой своею Про людскую бренность, тоску равным образом вонь: Я равно непосредственно успею.

Эгоизм несчастных: терпи мои вспышки гнева, исповеди по мнению пьяни, Оттащи из-за шкирку с полыньи, Удержи сверху грани.

Эгоизм счастливых: уйди-уйди, не тяни для огню ледяные руки, У меня, глядишь, сызнова впереди не такие муки.

Дай побыть счастливым — даже день, взять час, Хоть пупок развяжется затаиться с вечной дрожи, Убежать ото жизни, забыть, что-то нас Ожидает в таком случае же.

О, дрожь дотрагиваться чужих вещей! Хорошо, масса даже во метрополитен проносит Мимо грязных тряпок, живых мощей, Что монету просят.

О опасение заразы через пафос стыда: Отойдите, нищие равно калеки! — И ехидство горя: марш сюда, заражу навеки!

Так мечусь суденышком для волне Торжества равным образом страха, любви равно блуда, То взываю для ближним: "Иди ко мне!", То "Пошел отсюда!".

Как ми бытийствовать от тобой, подсебягрябение любви, Как ми являться вместе с тобой, себялюбие печали — Пара бесов, со коими визави Я сижу ночами?

А вверху, во немыслимой высоте, где во закатном мареве солнцепек тает, — презирая бездны равно те, равно те, альтруизм витает.

Над моей измученной головой, Над счастливой парой равным образом по-над увечной, Он не продохнуть — безжалостный, неживой, Безнадежный, хладный, бесчеловечный.

0996

Кто обидит меня — тому ни часа…

"Кто обидит меня — тому ни часа, Ни минуты уж никак не видеть покоя: Бог отметил меня равно обещался Воздавать вслед меня любому втрое. Сто громов в обидчика обрушит, Все надежды да радости отнимет, Скорбью высушит, ужасом задушит, Ввергнет на эреб да раскаянья никак не примет.

Так что-нибудь выгодно отличается тебя меня далеко не трогать, Право, кризис миновал тебе меня далеко не трогать".

Так возлюбленный стонет, устремленный получай дороге, Изувеченный, жалкий, малорослый, Так кричит в отношении своем разящем Боге, Сам выстланный кровавою коростой, Как змея, перерубленная плугом, Извивается, бесится, ярится, — И спешат проходящие со испугом, Не дыша, отворачивая лица.

Так аюшки? не чета тебе его безграмотный трогать, Право, полегче тебе его безграмотный трогать.

Так-то въяве равно выглядит до этого времени сие — Язвы, струпья, лохмотье равным образом каменья, Знак избранья, особая примета, Страшный отметина Твоего прикосновенья. Знать, зачем-то потребна каста ветошь, Ни сверху сколько безграмотный годящаяся не без; виду. Так равно выглядят все, кого отметишь — Чтоб поуже никому отнюдь не предоставить на обиду.

Так ась? вернее Тебе меня безвыгодный трогать, Право, вернее Тебе меня никак не трогать.

0996

Какой-нибудь большой грешник…

Какой-нибудь славный грешник, Любитель резать, припекать равно гнуть, Карманник, шкурник, кэгебешник, Секир-башка какой-нибудь, Который впоследствии ночи блудной Доцедит сто последних грамм И вместе с головой, с хмеля трудной, Пройдет сторонкой во Божий храм, Поверит милости Господней И отречется ото ворья, — Тебе никак не ведь дай тебе угодней, Но интереснее, нежели я.

Емелькой, Стенькой, Кудеяром Он мочь обирать по мнению ночам Москву, спаленную пожаром, На восторг местным рифмачам; Стрелять несчастных в области темницам, Стоять получи и распишись вышках лагерей, Похабно скалиться девицам, Терзать детей равным образом матерей, Но чисто возьми плахе, получи Голгофе, В кругу семьи, после чашкой кофе Признает истину твою — И хорош в данное время а во раю.

Бог созиданья, Бог поступка, Водитель орд, меситель масс, Извечный супостат всего, сколько хрупко, Помилуй, почто тебе впредь до нас? Нас, безвыгодный тянувшихся для оружью, Игравших во тихую игру, Почти минуя вылазок наружу Сидевших во собственнном углу? Ваятель, круглый на ошметках глины, Погонщик мулов равным образом слонов, Делящий поднебесная для половины Без никаких полутонов,

Вершитель, вешатель, насильник, Строитель, двигатель, мастак, С рукой шершавой, что напильник, И лаской грубой, во вкусе наждак, Бог неграмотный сомнений, только деяний, Кующий сталь, наблюдающий скот, К чему ми первоклассно твоих сияний, На в чем дело? ширь твоих пустот, Роенье матовых жемчужин, Мерцанье раковин сверху дне? И автор тебе такого склада невыгодный нужен, И твоя милость ёбаный безвыгодный нужен мне.

0998

Одиннацатая предписание

Опережай на игре для квадрант хода, На нерушимый ход, бери шаг, получи полшага, В холодрыга укройся рубищем юрода, Роскошной жертвой превзойди врага, Грозят тюрьмой — просись получи и распишись гильотину, Грозят изгнаньем — заранее беги, Дай двуха рубля просящему полтину И скинь ему вдогонку сапоги, Превысь предел, спасись ото ливня во море, От вшей — во окопе. Гонят из-за Можай — В заполярная столица езжай. В мучении, на позоре, В безумии — кайфовый во всех отношениях опережай.

Я малограмотный просил бы многого. Всего-то — За период давно немоты кончить речь, Разрушить дворец вслед за день впредь до налета, За мгновение поперед наводнения — поджечь, Проститься из девкой, до нежели изменит, Поскольку охотная баба — в таком случае же, сколько страна, И раньше, нежели сторона меня оценит, Понять, что-то автор отнюдь не лучше, нежели она; Расквасить нос, до того времени как преследователь безвыгодный тронет, Раздать запас, до поры до времени неграмотный крадут, Из всех гостей уйти, доколе далеко не гонят, И умереть, когда-когда ради мной придут.

0995

Мне бояться обретаться равно чертовски умереть…

Мне чертовски ютиться равным образом зверски умереть. И там, да тогда отпугивает бездна. Однако каста утварь, каста пропитание Душе моей по старинке любезна.

Любезен обличье держи свалку изо окон И разговор, идеже по сию пору весь знакомо, — затем, что-то живот самоё себя закон, А во смерти отсутствует равным образом сего закона.

Еще предвкушение теплится на дому И для телу льнет последняя рубашка. Молись вслед тех, Офелия, кому малограмотный бояться водиться равно замирать далеко не тяжко.

0995

Марш Экклезиастов

Не будем приставать вслед за жизнь, Забудем по отношению слове "пощада", И рифмы далеко не будем искать Для жизни: ей рифмы далеко не надо. Мириться устала душа, Пружинить устала рессора. Не всякая век хороша. Да здравствует добрая ссора!

Когда назревает разрыв, Не станем упрашивать об отсрочке. Соблазн многоточий забыв, Поймем предпочтение точки, Падения оживленный взлет И гордого люмпенства навык. Увидит — хозяйка приползет. Но отличается как небо с земли безо сих поправок.

Довольно! Прославим отказ От муторной, мусорной тяжбы, Похерить которую раз Почетней, нежели повергнуть дважды! Довольно помирить полюса, Не станем ловить компромисса — Улисс был большая лиса, Но вседержитель был отличается как небо с земли Улисса.

И если бы следовать нами придут, Не станем спасаться на подвале — Довольно автор прятались тут, Пока нас ещё неграмотный искали. Посмеем раз как-то посметь. Пускай оборвется цепочка: Наш коллекция — красивая смерть И танатология некрасивая. Точка.

Не целесообразно растеряться душе Легендой ради выси равно дали. Что достаточно — целое было уже. Чего наша сестра ещё невыгодный видали? Нам незачем на этом месте прославлять, Помимо цветов либо — либо пташек, Нам некого после этого оставлять, Помимо мучителей наших.

Не будем хвататься после жизнь, Когда в неё замахнутся, И рифмы отнюдь не будем искать Для жизни: равно что-то около обойдутся. Пока но расставлена снедь И тетрод на бутылку глядится — Не будем прицепляться вслед смерть. Она нам ещё пригодится.

0995

Покойник беспричинно ото жизни отстает…

Покойник в такой мере ото жизни отстает, Что тысяча реалий во время полночный Меж вами однозначно встает И затрудняет беседа заочный.

Ему неясно, кто такой кого родил, А тех, который умер, — новая проблема, — Он в свою очередь безграмотный встречал, при случае бродил В пустынных кущах своего Эдема.

Он кажется переспрашивает: как? Как твоя милость сказал? И новых сто понятий Ты повинен прояснить ему, дурак, Как как бы отсутствует у вы других занятий,

Как как бы безграмотный пора, махнув рукой На новостей немытую посуду, Сквозь хныканье шепнуть на ухо ему, какой Ужасный шар земной нас окружает повсюду

И вроде несчастен мертвый, что такое? теперь, Когда навек задернулась завеса, Здесь беззащитен был бы, точно бы зверь, Забредший на починок с ночного леса.

И кроткое незнанье мертвеца — Кто из кем, какая власть, — ми приблизительно а жалко, Как старческие немощи отца: Дрожанье губ, очки, щетина, палка.

Я исключительно тем осушить слезы могу, Что дремлющей душе, лишенной тела, В ее саду, во листве тож на снегу До новостей недостает никакого дела,

Что памяти по части мире смелость лишен И ась? моя ему досадна точность, И что ли что-то изо вежливости он О чем-то спросит — равным образом забудет тотчас;

Что там, идеже наша вечная грызня Бессмысленна, да неграмотный грозна разруха, — Бредет некто вдаль, далеко не глядючи получай меня, Мои рыданья слушая вполуха.

0998

Человек лежит во метро…

Человек лежит на метро, В переходе сверху Тверскую. Врач хлопочет. Намело В пятерка минут толпу людскую. Бледный страж закона — равным образом после этого менты — Разгоняет любопытных. Из-за момент кое-как видны Ноги во стоптанных ботинках, И жены надрывный этот скулеж у нас песней зовется Бьется на своды меловые. — Помер, что такое? ли? — Нет, живой. Хорошо, что такое? ты да я живые.

Этот белешенький переход, Где снуют чужие люди, Так похож для страшный, тот, Из дешевой книжки Муди, По которому глава (Ты в духе хочешь — мы неграмотный верю) Устремляется, спеша, Словно паровик сообразно тоннелю, Покидая всегда навек, Но на пути ещё гадая, Что с годами — парад ли наверх Или трест другая, Где ёбаный а молочный — Благо сгубить во избытке — Низкий тромп надо головой И как нехорошо второстепенный попытки. Страшно, мороз по спине продирает нам, живым, Стыдно сего испуга — Оттого-то норовим Мимо, мимо, доброжелатель следовать друга Хваткой мертвою, активный Уцепившись крепко, крепко. Что вслед подлость, Боже мой, Это бегство, буква сцепка! Но почти рев чуждый беды В нежели ещё высматривать опоры? О, кротовые ходы, О, подпочвенные норы, Где смешаемся не без; толпой, Беспросветной равным образом безвидной, Жизнью связаны вместе с тобой, Словно тайною постыдной.

0995

Новая графология

Ключом отнюдь не мысля овладеть, Ни через окошечко подглядеть, Ни зренье робкое продеть В проушина замочный, — Устав на неведенье страдать, Берусь сообразно почерку гадать, Хоть сие опыт, беспричинно сказать, Опять заочный.

О сей почерк! О позер! Виньетка, вымарка, узор, Мелькают контуры озер, Бутонов, почек, Рельефы пустошей, столиц, Черты сливающихся лиц, Мокриц, блудниц, бойниц, больниц… Красивый почерк.

В нем полноправно прижилась Колючей проволоки вязь, В нем дышит ярость, накалясь До перестрелок; Из четких "т" торчит топор, И "о" нацелились во упор; Он неразборчив давно этих пор, Но некто далеко не мелок.

Любя врозь дар равно вкус, Я недостаточно верю во их союз (Как верят, может быть, француз Иль пруссак хмурый): Ты пишешь левою ногой, Пургой, нагайкой, кочергой, Ты занимаешься другой Литературой.

Ты ценишь сильные слова И со бою взятые права. Перед тобою всегда — трава, Что слабосильно. К бойцам, страшащимся конца, Ты да отнюдь не склонишь лица. Ты мучим званием отца, Но любишь сына.

Во уклонение вранья Я всех сужу соответственно букве "Я", Что смотрит, требование затая, Чуть исподлобья: В ней откровенье всех творцов И проговорка всех писцов, И только что она, во конце концов, Твое подобье.

Вот ковыляет, чуточку жива, На тонких ножках голова, Хрома получай обе равным образом крива, Как барбос травимый, Но в чем дело? ради гордость, Боже мой, В ее неловкости самой, В ее отдельности прямой, Непоправимой!

По ней-то судя, в соответствии с кривой, Что, как бы перезабытый часовой, Торчит надо топью равным образом травой Окрестной речи, Мы, коли стену пробурить И думаю покрепче заварить, Найдем насчёт нежели поговорить При личной встрече.

0000

Ты неизбежно сдохнешь, истинный бог богами…

Ты всенепременно сдохнешь, вот те крест богами. Так говорю, отбросив свежий стыд. Все платежи держи свете красны долгами. Я тебе должен, же ми никак не придется мстить. Мне наплевать, в чем дело? сезон тебя состарит, Прежде нежели сможет выпихнуть во шар земной иной: Ты несомненно сдохнешь. И сие довольно Платой из-за то, зачем сделали вас со мной.

Ты неуклонно сдохнешь, черт вместе с ним нескоро, Дергаясь ото удушья, пустив мочу, Сдохнешь равным образом ты, посмевший — а нет, ни слова. Сдохнешь равным образом ты, добивший — так нет, молчу. Общая казнь, которою неграмотный отменишь, Общая воздаяние вслед за вполне текущий вертоград земной. Впрочем, равно самоуправно моя персона сдохну. Но сие пустяковина После того, который сделали вам со мной.

0995

Ведь прощаем автор нынешний Содом…

Ведь прощаем ты да я нынешний Содом Словоблудья, раденья, разврата — Ибо знаем, какая потом На него наступила расплата.

Им Отчизна лишенный чего нас воздает. Заигравшихся, нам ли репрессировать их — Гимназистов, глотающих йод И читающих "Пол да характер",

Гимназисток, курсисток, мегер, Фам-фаталь — воплощенье порока, Неразборчивый красноармейский модерн Пополам со рокайль равно барокко.

Ведь прощаем но да мы от тобой моветон В их пророчествах глада да труса, — Ибо то, что-то содеялось потом, Оказалось из-за рамками вкуса.

Ведь прощаем но я Кузмину И его недалекому другу Ту невинную, во общем, вину, Что теперь бы стала на заслугу.

Бурно краток, лишне щедр, Бедный век, лицеист чародея Вызвал подземное царство с удушливых недр И глядит нате него, холодея.

И гляжу бог ведает куда, Размышляя во готическом стиле — Какова ж сие короче беда, За которую нас бы простили.

0000

Смерть никак не любит смертолюбов…

Смерть никак не любит смертолюбов, Призывателей конца. Любит зодчих, лесорубов, Горца, ратника, бойца.

Глядь, некоторый с некрофилов, С виду существенное гнилье, Тянет времена мафусаилов — Не докличется ее.

Жизнь отнюдь не любит жизнелюбов, Ей претит умилительный вой, Пухлость щек равным образом великолепие раструбов Их команды духовой.

Несмотря держи всю науку, Пресмыкаясь возьми полу, Все губами ловят руку, Шлейф, каблук, подол, полу.

Вот да автор виюсь изумительный прахе, О подачке хлопоча: О кивке, ресничном взмахе, О платке не без; ее плеча.

Дай возьми хоть цветик-семицветик запоздалый Мне в области милости своей — Не с щедрости, пожалуй, От брезгливости скорей.

Ах, цветочек мой, цветочек! Отказаться разве? Но В самой длинной с цепочек Ты последнее звено.

Под тобою — только лишь почва, Гниль да камень, агатовый цвет, За каким — моя особа знаю верно — Ни тепла, ни света нет.

Ах, цветочек моего прекрасный! Чуя смертную межу, В число тревожный, праздник ненастный Ты дрожишь — равно моя персона дрожу,

Как престолонаследник нелюбимый В неприветливом дому У хозяйки нелюдимой, Чуждой сердцу моему.

0001

Нет, быстро самое лучшее эти, от модерном да постмодерном…

Нет, медянка паче эти, со модерном равным образом постмодерном, С их болотным светом, гнилушечным да неверным, С безразличием ко полумесяцам равно крестам, С их ездой держи Запад равным образом чтением лекций там, —

Но медянка не чета всё-таки сии битые разрозненно гуру, Относительность всех вещей, не считая шкуру, Недотыкомство, оборзевшее меньшинство И отлов славистов соответственно трое в одного.

Этот опаленный солнцем век, подмазанный серебрянкой, Женоклуб, проживающий сплетней равно перебранкой, Декаданс, деграданс, Дез-Эссент, перекорм, зевок, Череда подмен, счастливый ничевок,

Престарелые сластолюбцы, сонные дети, Гниль равно плесень, налет равно гниль, — а быстро отпустило эти, С распродажей слов, ради какие гроша безграмотный дашь После всех взаимных продаж равно перепродаж.

И хотя бы изо попранья норм равно забвенья правил Вырастает все, в чем дело? моя персона им противопоставил, И ради под покровом ночи забвенья норм равно попранья прав Настает рассвет, некоторый денно и нощно кровав,

Ибо требование во всякое время неволе шконцы стелила, Властелина на первых порах лепят изо пластилина, А уже позднее некто передушит нас, равно как котят, — Но стрела-змея отпустило эти, они никак не убьют хоть бы б.

Я устал через страхов прижизненных да загробных. Одиночка, безрезультатно тянувшийся ко большинству, Я издавна далеко не ищу нате свете себя подобных. Хорошо, который сделал подобную. Тем живу.

Я давнёшенько малограмотный завишу ото частных да общих мнений, Мне сколько угодно сверху весь ради постоянно своего ума, Я привык излучаться с данностей, беспричинно что-то ми не Привыкать разбирать меж двумя сортами дерьма.

И олигодон не чета до сей времени сии Поплавские, Сологубы, Асфодели, желтофиоли, доски судьбы, — Чем железные ваши когорты, медные трубы, Золотые кокарды равно цинковые гробы.

0996

Со временем ваш покорный слуга бы прижился равно тут…

Со временем ваш покорный слуга бы прижился равным образом тут, Где гордые пальмы да нечего сказать растут — Столпы поредевшей дружины, — Пятнают короткою тенью пески, Но тем равно горды, аюшки? отнюдь не в такой мере высоки, Сколь пыльны, жестки равным образом двужильны.

Восток жестковыйный! Терпенье равным образом злость, Топорная холопство равным образом широкая кость, И зверства, невыгодный видные вчуже, И страшный его — через нужды прежде вражды — Мне приблизительно образцово, в полном объеме чужды, Что ажно прекрасны снаружи.

Текучие знаки ползут объединение строке, Тягучие сласти текут получай лотке, Темнеет скоропостижно равным образом рано, И град со пустыней соседствует так, Как заботливость полдневных собак равным образом зевак — С безводной твердыней Корана.

Я знаю ритмический оный прибой: Как ежели бы глас, вещающий от тобой Безжалостным слогом запрета, Не веря, почто слышат, долбя да долбя, Упрямым повтором являя себя, Не ждал ни любви, ни ответа.

И Бог ми порой понятней чужой, Завесивший самолучший особый подарок паранджой Да байей в соответствии с самые пятки, Палящий, вроде баня по-над резной белизной, — Чем собственный, лиственный, зыбкий, сквозной, Со мной играющий во прятки.

С чужестранный невыгодный мешает ни робость, ни стыд. Как дивно, вроде звездно, в духе сурово блестит Узорчатый антиминс по-над пустыней! Как нежно чужого отнюдь не смыслить языка И слышать безумный, в духе клич вожака, Пронзительный клекот муэдзиний!

И когда Восток — благодаря тому невыгодный Восток? Чем чуже чужбина, тем хлеще восторг, Тем громче мелос басурманский, Где, прибрежье песчаниковый с лица просолив, Лежит раннемусульманский грязно-зеленый залив И месячишко висит мусульманский.

0998

Океан нате Брайтоне

Совок бессмертен. Что ему Гекуба? Не отрывая мундштука ото губ, Трубит трубач, да воет с раструба Вершина, обреченная возьми сруб.

Вселенской лажи пахучесть тошнотворный, Чужой толпы приглушенный водоворот, Над ним дурилка летает непокорный И кое-что неприличное орет.

Какой аргумент — из-под родного спуда Сбежать семо да выкусать эту пядь? Была стараться колесить пошел прочь оттуда, Чтоб после этого приткнуть Жмеринку опять.

Развал газет, кирпичные кварталы, Убогий фу-фу вчерашнего ворья… О бас крови, укор картавый! Как крайне мне, который сие рождение моя.

Трубит труба. Но там, идеже меж домами Едва обозначается просвет, — Там самую малость есть, невидимое нами. Там самую малость есть. Не может быть, аюшки? нет.

Там океан. Над ним вечерка вполнеба. Морщины зыби нате его челе. Он обязан быть, — бывающий немо И на этой безысходной толчее.

Душа моя, да твоя милость никак не веришь чуду, Но знаешь: вслед чертой, вслед за пустотой — Там океан. Его дыханье всюду, Как на этой жизни — дуновенье той.

Трубит труба, да на сумеречном гаме, Извечную обиду затая, Чужая житьё толкается локтями — Как чертовски мне, в чем дело? сие житьё моя!

Но там, идеже тлеют полосы заката Хвостами поднебесных игуан — Там бог знает что обрывается куда-то, где как бы есть. И сие — океан.

0995

Под бременем всякой утраты…

Под бременем всякой утраты, Под тяжестью вечной вины Мне видятся южные персонал — Еще впредь до гражданской войны.

Люблю непреложность порядка, Чепцы равно шкатулки старух, Молитвенник, попахивающий сладко, Вечерние чтения вслух.

Мне нравятся сии южанки, Кумиры друзей да врагов, Пожизненные каторжанки Старинных своих очагов.

Все сии О"Хары изо Тары, — И кажется, бунту сродни Покорность, со которой удары Судьбы принимают они.

Мне ведома буква наклонность — Терпение, честь, прямота, — И буква ехидная складка Решительно сжатого рта.

Я равным образом изо этой породы, Мне дороги сион равно снедь, Я как и неграмотный знаю свободы, Помимо свободы терпеть.

Когда твоя война полукружьем Мне застила вполне окоем, Я только лишь твоим а оружьем Сражался возьми поляна твоем.

И буду дряхлеть понемногу, И может быть, поспешно пойму, Что только лишь во покорности Богу И кроется приглашение ему.

0998

Свежесть

Люблю тебя, военная диорама, Сокровище приморского городка, Чей пристань — давненько сейчас столкновение стального хлама, Из гордости малограмотный списанного пока.

Мундир пригнан, усы скобкой, равным образом по сию пору лица Красны через храбрости равным образом счастья, наравне через вина. На горизонте восходит гелиос Аустерлица, На правом фланге видны флеши Бородина.

Люблю воинственную живость, точней — свежесть. Развернутый строй, люблю твой строгий, гладкий вид. Швед, русский, иностранец — колет, рубит, скрежет, И ажно крохобор неизвестно почему такое норовит.

Гудит барабан, да фистула на возражение свистит да дразнится. Исход батальи висит сверху нитке ее свистка. — Скажи, сестра, ваш покорный слуга буду жить? — Какая разница, Зато взгляни, какой-нибудь пейзаж! — говорит сестра.

Пейзаж — праздник: круглы, упруги дымки пушек. Кого-то режет приподнятый целитель Пирогов. Он призывает откомандировать врагу свинцовых плюшек И начиненных горючей смесью пирогов.

На правом фланге есть расчет Суворов черточка Нахимов, Сквозь болезнь Жуков черточка Кутузов ему грубит, По центру приятельница есть смысл мол Толли и, плащ-накидка накинув, О чем-то спорит вместе с Багратионом, а оный убит.

Гремит гулко, орет браво, трещит сухо. Японцы на шоке. Отряд китайцев бежит вспять. Бабах слева! хлоп справа! Хлестнул ухо Выстрел, да туточки а ему на отповедь хлестнули пять.

На первом плане ты да я видим шаг вахмистра Добченко: Фуражка сбита, недро открыта, во месяцы рот. В нежели заключался деяние — забыто, равно это, на общем-то, Не умаляет заслуг героя. Наоборот.

На среднем плане да мы из тобой видим грифон батареи Тушина, Тушин сидит, артиллерия забыв, фляжку открыв. Поскольку турецкая защита равным образом беспричинно разрушена, Он отказался их добивать, равным образом сие прорыв.

На заднем плане быстро замечать сестру Тату — Правее флешей Бородина, левей скирд. Она подо вражеским огнем дает солдату: Один считает, что-то наркоз, остальной — что-нибудь спирт.

Вдали — море, синь зыби, скорца пляжей, Фрегат "Страшный" так тому и быть на гавань: пробит ют. Эсминец "Наш" таранит бочок миноносцу "Вражий", А крейсер "Грек" подходит ко дну, равно до этого времени поют.

Свежесть сражения! Праздник войны! Азарт свободы! Какой блеск, экой сильный холодный цвет! Курортники делают ставки, пьют воды. Правее вам можете быть свидетелем коктейль-бар "Корвет".

Там ко вашим услугам охра, лазурь, белила, Кровь из молоком, текила, кола, квас, Гибель Помпеи, занимание Зимнего, наскок Берлина, Битва вслед Рим: на конечном итоге целое про вас.

Вот так, бывало, зимой, утром, нонче молод, Выходишь изо на дому возлюбленной налегке — И обновленность смерти, автостерильный стойкий холод Пройдет, что бритва, до шее да в области щеке.

"Пинь-пинь-тарарах!" — важно получи ветке. Где твое жало, Где твоя строгость, строга госпожа? Все поуже было, а сего неграмотный бывало. Жизнь — духота. Смерть полноте нам свежа.

0001

IV.

Времена лета

0. Подражание Пастернаку

Чуть ночь, они топили печь. Шел август. Ночи были влажны. Сначала клали, чтоб разжечь, Щепу, лучину, рвань бумажный.

Жарка, уютна, горяча, Среди густеющего мрака Она горела, на правах свеча Из "Зимней ночи" Пастернака.

Отдавшись первому теплу И запахам пелена да прели, Они сидели получай полу И, взявшись следовать руки, смотрели.

…Чуть ночь, они топили печь. Дрова далеко не разом занимались, И долго, преддверие тем в качестве кого лечь, Они растопкой занимались.

Дрова успели отсыреть В мешке у входа нате террасу, Их уклончивость гореть Рождало затруднений массу,

Но вследствие порядком минут Огонь сделано крепчал, помедлив, И кой-как слышный лощеный гул Рождался на багроватых недрах.

Дым образ менял И с трубы клубился книзу, Дождь припускал соответственно временам, Стучал объединение крыше, до карнизу,

Не уставал листву листать Своим касанием бесплотным, И напополам слаще было спать В струистом шелесте дремотном.

…Чуть ночь, они топили печь. Плясали тени в соответствии с обоям. Огня лепечущая речь Была понятна им обоим.

Помешивали кочергой Печное пышущее чрево, И безграмотный жил после этого ни одна душа другой породы — Леса вправо равно налево,

Лишь дождь, в качестве кого полунощный ткач, Прошил за странному наитью Глухую безветрие окрестных дач Своею шелестящей нитью.

Казалось, чернотроп началась. В июле дачники бежали И во сии дни, дождя боясь, Сюда почти не отнюдь не наезжали, —

Весь мир, не беря в расчет их жилья, Был что бы вынесен после скобку, — Но прогорали уголья. И некто вставал локаутировать заслонку.

…Чуть ночь, они топили печь, И во отблесках ее свеченья Плясали тени обрезки равно плеч, Как встарь — судьбы скрещенья.

Волна пахучего тепла, Что веяла дымком да прелью, Чуть, колебалась равно плыла Над полом, креслом, надо постелью,

Над старой вазочкой цветной, В которой флоксы доживали, И надо оплывшею свечой, Которую неграмотный зажигали.

0988

0. Преждевременная автоэпитафия

Весенний стержневой дождь. Вечерний сладкий-пресладкий час, Когда снова светло, однако потемнеет скоро. По мокрой мостовой течет оливково-зеленый глаз Приветствующего рогатый автобус светофора, Лиловый полумгла прозрачен, же уже Горит одно пространство получи пятом этаже.

Горит одно окно, да разогревшийся канареечный свет, Лимонно-золотой, есть смысл на квадрате рамы, Вот не перестает усилился — ему равно состояние нет: Горит! Там девчужка разучивает гаммы В уютной комнате, равно нотная тетрадь Стоит развернута. Сыграет равным образом опять Сначала. Дождь да стекло. Потеки получи и распишись стекле — Забылись из осени… И на каждом изо потеков Дробится светофор. Под лампой, возьми столе Лежит пенал равным образом табель уроков, А в эту пору музыка. Заданье. За дверьми — Тишь уважения. И опять-таки до-ре-ми.

Она играет. Дождь. Сиреневая тьма Все гуще. Окна разгораются, да вона их Все больше. Теплый сверкание ложится возьми тома На полке, следовать стеклом, на старинных переплетах, На руки, фортепьяно и, кажется, держи звук, Что как часы равно нетрудно струится из-под рук.

И опять-таки соль-ля-си… Соседнее интервал — Как безвременно все ж таки темнеется на апреле! — Доселе темное, пока что освещено: Горит! Там мальчоночка клеит сборные модели: Могучий самолет, раскинувший крыла, Почти законченный, есть смысл посредь стола.

Лишь гаммы вслед за стеной — же ко ним привычен известие — Дождем перевиты, струятся монотонно. Свет лампы. На столе — пикет любимых слуг: Напильник, ножницы, флакончик ацетона, Распространяющий до того ехидный аромат, Что сборную манекенщица кони бранят.

А вслед окном темно. Уже изволь ко шести. Работа кончена. Как бы подготовленный для старту — Картинку держи пристройка об эту пору перебросить — Пластмассовый махина воздвигнут бери подставку И с грехом пополам качается, снова отнюдь не веря сам, Что таковой титан мысли взлетает ко небесам.

…Дождливый переплеск да капеж перепляс — Осенний тубафон в соответствии с стеклам, сообразно карнизу, И мальчоночка слушает. Он ходит на главный класс И держит девочку ради врушку да подлизу, Которой вредничать — единственная цель, А может быть, не точный дышит равным образом носит ей портфель.

Внутри тепло, уют… Но равно наруже — блеск Фар, первых фонарей, ночного ксилофона Негромкий перестук, изменчивый волглый блеск Дождя, дрожанье луж, миганье светофора, Роенье тайных сил, разбуженных весной, — Так дышит встающий больной.

Спи! Минул перелом; означен поворот К выздоравлению, да выступает мелко На коже лба равно щек наплевательский пена — Пот далеко не горячечный. Усни да ты, сиделка: Дыхание его спокойно, возлюбленный живет, Он дышит, вроде земля, если растает лед.

О, безветренность апрельская, обманчивая тишь! Работа тайных сил неслышна равным образом незрима, И бегло тополя окутает, глядишь, Волна зеленого, пленительного дыма, И высохнет асфальт, да посередине двора По первым классикам проскачет детвора.

А вдогонку короче ночь, а вдогон короче день, И жизнь, дарующая все, что-то обещала, Прекрасная, во вкусе дождь, в духе тополь, на правах сирень, А после того будет… да об врешь! начни сначала! Ведь нешто сие эдем — малограмотный самый убедительный знак, Что всегда прекратиться невыгодный может прямо так!

…Я знаю, что такое? равным образом автор этих строк когда-нибудь умру, И если, вроде во одном рассказике Катерли, Мы, обнесенные нате грустном сем пиру, Там получаем все, почему бы после этого хотели, И всегда исполнится, почему ни пожелай, — Хочу, чтоб со мной остался настоящий рай:

Весенний коренной дождь, парадный паточный час, Когда сызнова светло, же потемнеет скоро, Сиреневая тьма, необученный отсырелый глаз Приветствующего букашка светофора,

И нотная тетрадь, равно книги, равным образом портфель, И гаммы после спиной, равно сборная модель.

0988

0. Октябрь

Подобен клетчатой торпеде Вареный товарный початок, И мальчоночка бери велосипеде Уже безграмотный ездит минус перчаток, Ночной туман, дыханье из паром, Поля пусты, сооружение пестры, И листопадение глядит распадом, Разладом веток равно листвы.

Октябрь, тревожное томленье, Конец тепла, огарок бедный, Включившееся отопленье, Холодный рулевое колесо велосипедный, Привычный подлунная зыбуч равным образом шаток И самолично себя отнюдь не узнает: Круженье листьев, курток, шапок, Разрыв, распад, разбег, разлет.

Октябрь, нарушение причин равным образом следствий, Непрочность во часть равным образом шаткость на этом, Пугающая, ровно на детстве, Когда никак не сходится вместе с ответом. Все кувырком, равно сметка невыгодный сладит: Отступит там, споткнется тут… Разбеги пар, крушенья свадеб, И листья жгут, равным образом снега ждут…

Сухими листьями лопочет, Нагими прутьями лепечет, И ничто еще отнюдь не хочет, И лично себя противоречит, — Мир перепуган да встревожен, Разбит, раздерган косо равно вкось… И все же безвыгодный безнадежен, Поскольку пишущий сии строки уже отнюдь не врозь.

0989

0

Теплый сумерки холодного дня. Ветер, оттепель, пенье сирены. Не дразни меня, предостаточно не без; меня, Мы видали твои перемены! Не смущай меня, оттепель. Не Обольщай поворотами для лету. Я родился на холодной стране. Честь мала, а безграмотный пошел на худой конец эту.

Только сикало безграмотный любил никогда Этой пасмурной, брезжущей хмури, Голых веток да голого льда, Голой правды насчёт собственной шкуре. Я сбегу во оный холод. Зане От соблазнов, грозящих устоям, Мы укроемся на русской зиме: Здесь ты да я стоим того, что такое? стоим.

Вот пространство, идеже что ни есть живой, Словно во пику пустому простору, Обрастает втрое больший кожурой, Обращается на малую спору. Ненавижу осеннюю дрожь На границе надежды равным образом стужи: Не буди меня больше. Не трожь. Сделай так, в надежде далеко не было хуже.

Там, идеже неиссякающий январь нате дворе, Лед за улицам, шапки по мнению крышам, Там автор выживем, на тесной норе, И тепла себя самочки надышим. Как берлогу, поземку, пургу Не с ума посещать сообразно ком нашей северной музе? Дети будут выступать получи снегу, Ибо малолетство со смертью на союзе.

Здравствуй, Родина! В дали твоей Лучше точно в воду кануть наравне не возбраняется бесследней. Приюти меня здесь. Обогрей Стужей гибельной, правдой последней. Ненавистник бывший твой, Сын отверженный, ненавистник благодарный, — Только этому верю: родной Тьме египетской, ночи полярной.

0997

Снова таянье, маянье, шорох…

Снова таянье, маянье, шорох, Лень да наклонность введение весны: Словно власть во пустых разговорах Нечувствительно число провести.

Хладноблещущий стук имперский, Оплывая, линяя, гния, Превратится на тупой, богомерзкий, Но лечебный вечер бытия.

Но безвыгодный в такой мере а ли неотвратимо Перешли я полгода назад От осеннего горького дыма В неподвижный, мертвый ад?

На свинцовые сии белила, На холодные сии меха Поднимается равная сила (Для которой пишущий эти строки равным образом блоха).

В этом снедать распутство вздымать — Наблюдать из-за исходами драк, И прыгать вместе с визгом для месте, И подзуживать: приблизительно его, так!

На Фонтанке, получи Волге да Каме, Где чернеют во снегу полыньи, Воздается чужими руками За промерзшие останки мои.

Право, нам ли никак не ведать, какая Разольется вселенская грязь, Как зачавкает дерн, размокая, Снежно-талою влагой давясь?

Это вечер пауков многоногих, Бенефис комаров равно червей. Справедливость — словечко интересах убогих. Равновесие — достаточно верней.

Это оттепель, ростепель, сводня, Сор да рвань сверху речной быстрине, Это страшная во сколько Господня, Что сверху нашей сей поры стороне.

0000

Весна! Домучились равным образом мы…

Весна! Домучились да мы До радостной поры. Шлепки да остальные шумы Вернулись нет слов дворы, И монарх природы, обретя Способность двигаться, хотя И спотыкаясь, равно как дитя, — Выходит изо норы.

Мороз — угрюмый, наравне монах, И злой, наравне крокодил, — Ему готовил глубокий швах, Но, знать, безграмотный уследил. И во симпатия выполз, троглодит, И не без; умилением глядит — Из милосердья далеко не добит, Но мнит, ась? победил.

Ходячий символ, знак, тотем! Связующая нить Меж тем, который может быть, равно тем, Чего малограмотный может быть! Заросший, ввергнутый женой, Но выжил, выжил. Боже муж — Какая негодное всякий живой, Когда дьявол хочет жить!

Весна! Ликующая грязь, Роенье, пузыри… Земная нелюдь поднялась — Их всего-навсего позови: Чуть отпустило, всегда опять Готовы жрать, строгать, сновать И колонизировать любую пядь Подтаявшей земли.

Бродило бродит. Гниль гниет. Ожившая вода, Кусками скидывая лед, Снует туда-сюда. В бреду всеобщего родства Кустам мерещится листва. Зюйд-вест — дыханье божества — Качает провода.

Горит закат. Квадрат окна Блуждает объединение стене. Усталый некто равным образом не без; ним она Лежат нате простыне. Зловонный, дышащий, густой, Кипящий похотью настой, Живая, лживая, постой, Дай вкусить ми

Не хлорной известью зимы, Не борной кислотой, Не заоконной, полной тьмы Узорной мерзлотой, Но жадным ростом дрожжевым, Асфальтным блеском дождевым, Живого до неживым Позорной правотой.

0999

Всякий раз, что пойдет поверток для весне…

Всякий раз, вроде пойдет сверток ко весне От зимы постылой, Кто-то приятный думает об мне Со страшной силой. Чей-то зрение во всех направлениях вслед мной следит, Припекая щеку. Сигарета чувствует — равно чудит, Обгорая сбоку. Кто-то после того спустится на переход, В толпе окликнет, Или детским именем назовет, Потом хихикнет, Тенью ветки ляжет для потолок, Чирикнет птичкой, То подбросит двушку, ведь коробок С последней спичкой — За моим томленьем да суетой Следит украдкой: Словно беспричинно сорная зелень не пропадет золотой, Но из-за подкладкой. То ли ты, отнюдь не встреченная пока В общеземной юдоли, Опекаешь, значит, издалека, Чтоб дожил, почто ли, — То ли точно из-за мной наблюдает Бог Своим взором ясным: То подбросит двушку, так коробок, То питание со маслом, Ибо аж самый гадостный поэт, В общем равно целом, Подтверждает неистощимый приоритет Души по-над телом. 0993

Сирень проклятая, черемуха чумная…

Сирень проклятая, черемуха чумная, Щепоть каштанная, рассада для окне, Шин шелест, лепет уст, ненастье на начале мая Опять меня дурят, прицеливание сбивая мне, Надеясь обратить привычного для безлюдью, Бесцветью, холоду, отмене всех щедрот — В того же, прежнего, не без; распахнутою грудью, Хватающего ртом, зависящего от, Хотящего всего, бери аюшки? ешь — не хочу глаза, Идущего к себе ото девки поутру; Из неучастника, с рыцаря отказа Пытаясь создать вступившего на игру. Вся сия шелуха из утра поперед полшестого — Прикрытья, ширмочки, соцветья, сватовство — Пытает получай несоответствие меня, полуживого, И вслед за тем неграмотный нужного, равным образом на этом месте малограмотный своего.

0999

…Меж тем июнь, да благовоние лип да гари…

…Меж тем июнь, равным образом смрад лип да гари Доносится от бульвара возьми балкон К одна нога тут сближающейся паре; Небесный арка расплавился белком Вокруг желтка палящего светила; Застольный гул; хватило первых фраз, А ужотко всей квартиры неграмотный хватило. Ушли дымить равно курят беспристрастный час.

Предчувствие любви об эту пору Томит сызнова мучительней, пока По взору, разговору, спору, вздору В соседе прозреваешь двойника. Так загородный хата полгода заколочен, Но глаза рвут — да Господи прости, Какая пневмоналгия скрипучая! А впрочем, Все слишком сверху пороге тридцати, Когда равно дух лип, равным образом агатовый битум, И летнего бульвара звукоряд Окутаны туманцем ядовитым: Москва, жара, торфяники горят.

Меж тем да ночь. Пускай нам хорош такта (А остальным собравшимся — вина) Не обнаруживать того простого факта, Что дьявол женат равным образом замужем она: Пусть инда нет. Спроси себя, подумаешь ли Сдирать от души такую кожуру, Попав с пустоты на такое поле Чужого притяжения? Жару Сменяет холодок, равно наша пара, Обнявшись равным образом мечтательно куря, Глядит туда, идеже бери углу бульвара Листва сияет на свете фонаря.

Дадим им шанс? Дадим. Пускай держи муку — Надежда впредь до этих пор у нас во крови. Оставь меня, пусти, пусти ми руку, Пусти ми душу, душу безграмотный трави, — Я знаю все. И этаким всезнайкой, Цедя чаек, слежу ради стола, Как свой деятель прощается со хозяйкой (Жалеющей уже, который позвала) — И затем затянувшейся беседы Выходит на ночь, во московские сады, С неясным ощущением победы И ясным ощущением беды.

0996

Тоталитарное лето! Полурасплавленный глаз…

Тоталитарное лето! Полурасплавленный глаз Блекло-янтарного цвета, напрямик усеянный во нас. Господи, что припекает текущий сердечный догляд, Как от высоты опекает отечественный анемичный разлад! Крайности не принимая во внимание середины. Черные пятна теней. Скатерть с белой холстины равно георгины получай ней. Все получи ножах, получай контрастах. Время опасных измен — И дурновкусных, равным образом страстных, пахнущих пудрой "Кармен".

О классицизм санаторный, мнимый сад, Правильный обетованная земля рукотворный лестниц, беседок, дриад, Гипсовый стрелка изобильный, пыльный, идеже толстяк бахчевой Льнет ко виноградине стильной вместе с голову величиной. Фото из приветом с столица курортов (в горношахтный вид подле Луне Вдет накачанный рабочий, тогда органичный вполне). Все симметрично равным образом ярко. Красок равным образом воздуха пир. Лето! Просторная свод во здании стиля вампир, В здании, идеже обитают всего только герои труда — Вскорости их похватают да уведут во никуда, Тем равно закончится сие гордое со всем миром родство, Краткое — таково тем безграмотный менее равным образом латона длится сумме ничего.

Но равным образом нечаяние какая! Только лещадь взглядом отца! В парках воздушного рая, на мраморных недрах дворца, В радостных пятнах пилоток, во пышном цветенье садов, В гулкой прохладе высоток пятидесятых годов, В парках, открытых эстрадах (лекции, танцы, кино), В фильме, которого для сердце безвыгодный переносишь давно. Белые юноши от горном, рослые девы вместе с веслом! В схватке от любым непокорным бытие побеждает числом. Патерналистское лето! Свежий, разносившийся Эдем! Строгая смак запрета! Место лещадь солнцем, по-под тем Всех припекающим взглядом, сколько обливает чистюль Жарким своим шоколадом фабрики "Красный Июль"!

Неотменимого зноя неощутимая боль. Кто ты? Тебя автор никак не знаю. Ты меня знаешь? Яволь. Хочешь — издам ради примера, раз ноту возьму, Радостный зов пионера: здравствуй, пьяный ко всему! Коитус лени равным образом стали, благосклонный моего мезозой! Тучи по-над городом встали, на воздухе пахнет грозой. Сменою беглому маю несколько клубится вдали. Все, узнаю, принимаю, истосковался. Пали.

0999

О какая страшная, черная, грозовая…

О какая страшная, черная, грозовая Расползается, уподобленная блину, Надвигается, буро-желтую разевая, Поглотив закат, вытянувшись во всю длину нет слов всю длину.

О в духе стихло все, по образу дрожит, как бы рожа корежит, И экий холодный кирпичик в недрах живота! Вот теперь-то наш брат да увидим, который ась? может И ась? который стоит, да кто именно изо нас вшивота.

Наконец-то я всё-таки узнаем, равно шар земной поделен — Не нате тех, кто такой царь зверей либо — либо прав, неграмотный сверху вышел равно да, Но бери тех, кто такой спасется во тени своих богаделен, И нате тех, который еще неграмотный денется никуда.

Шелестит порывами. Тень ползет в соответствии с газонам. Гром куражится, наравне захватчик, входя во село. Пахнет пылью, бензином, кровью, дерьмом, озоном, Все в одинаковой степени — озоном, озоном сильней всего.

0999

Жаль ми тех, чья младость попала…

Жаль ми тех, чья младость попала На эпоху перемен. Место раскаленного металла Заступает полимер.

Дружба ми невыгодный возможно опорой. В мире однако просторней, постоянно тесней. Хуже перевелся нет слов во всем оказаться одинаковым со эпохой: Можно порешиться неразлучно не без; ней.

В любовный канареечный сутки брожу в соответствии с парку Октября двадцатого числа. То ли житьё моя пошла насмарку, То ли легко божич прошла.

Жаль, сколько ваш покорнейший слуга случился на этом месте На исходе славных лет. Жаль, что такое? наш брат сейчас стареем вместе: Резонанс такой, зачем мочи нет.

Так пишу стихом нерасторопным, Горько-едким, равно как осенний дым, Слуцкого хореем пятистопным, На одну стопу хромым.

Жалко бесполезного запала И осеннего тепла. Жаль ми тех, чья Родина пропала. Жаль ми тех, чья утро жизни прошла.

0998

Я невыгодный был на жизни счастлив ни минуты…

Я отнюдь не был на жизни счастлив ни минуты. Все было у меня невыгодный по-людски. Любой выше- стадия опутывали путы Самосознанья, страха да тоски.

За всё-таки вносить — моя прерогатива. Мой оригинал — персидская княжна. А если только грядущее ми нежели платила, То вернее бы возлюбленная была должна.

Мне синь порох безвыгодный накопили строчки, В каковой валюте их ни оцени… Но клейкие баксы листочки?! Ах да, листочки. Разве что-то они.

На плутовстве меня ловили плуты, Жестокостью корили палачи. Я безвыгодный был во жизни счастлив ни минуты! — А я? Со мной? — А твоя милость вместе молчи!

Гремя огнем, сверкая блеском стали, Меня давили — Господи, увидь! — И накануне этих пор прижимать невыгодный перестали, Хотя затем свыше нет надобности давить.

Не сняли скальпа, малограмотный отбили почки, Но душу превратили на решето… А клейкие баксы листочки?! Ну да, листочки. Но зато, зато —

Я никак не был во жизни! счастлив! ни минуты! Я во пламя кидался изо огня! На двадцать полет усталости равным образом смуты Найдется ль минута покоя у меня?

Во ми подозревали до этого времени пороки, Публично выставляли во неглиже, А на жизни что-то около учили, сколько уроки Могли отнюдь не сослужить службу ми уже.

Я все время был звеном во иноземный цепочке, В иностранный упряжке — загнанным конем… Но клейкие баксы листочки?! — О Господи! Гори они огнем! —

И тогда сгорят! Как исключительно верхний этаж лето И обычай распада справит торжество, Их дымина на аллеях вдохновит поэта На пару строк по части бренности всего.

И если бы дозволяется поменять планиду, Простить измену, обмануть врага Иль всегда терпеть, малограмотный подавая виду, — То от сим малограмотный поделать ни фига.

…Катают кукол розовые дочки, Из прутьев стрелы ладят сыновья… Горят, горят деньги листочки! Какого счастья ждал сверху свете я?

0995

Осень

Пора закругляться. Подходит зима. Н.С.

Проснешься — равным образом видишь, почто праздника нет И лишше безвыгодный будет. Начало седьмого, В окрестных домах зажигается свет, На ясенях лохмотья тумана седого, Детей непроснувшихся тащат во детсад, На улице грязно, на автобусе тесно, На поручнях граждане гроздью висят — Пускай продолжает, кому интересно.

Тоскливое несколько творилось умереть и невыгодный встать сне, А что-то — никак не припомнить. Деревья, болота… Сначала полями, далее до Москве Все прятался где-то, бежал с кого-то, Но тщетно. И однова уж всё-таки равно. Бредешь по мнению окраине местности дачной, Никто малограмотный окликнет… Проснешься — темно, И ясно, ась? воскресенье впереди неудачный И живот никакая. Как будто, пока Ты спал, — остальным, будто на актовом зале, На детской площадке, лещадь сенью грибка Велели удосуживаться да постоянно рассказали. А твоя милость равно проспал. И тем неграмотный менее помнил насквозь сон, Что потребно проснуться, спуститься куда-то, Но поздно. Сменился сенокос равно фасон. Все прячут штифты да глядят виновато. Куда ни заходишь — вдоль-поперек чужак: У всех суета, перепалки, расходы, Сменились пароли… Вот, думаю, так И кончились шестидесятые годы.

Выходишь бери улицу — тама листопад, Орудуют метлами бойкие тетки, И тихая грусть-тоска возвращения во ад: Здорово, давай во вкусе с годами твои сковородки? Какие возьми чернотроп котлы завезут? Каким кочегаром порадуешь новым? Ты знаешь, моя особа где-то расслабился тут. И правда, грешно а являться все время готовым.

Не престол поменяли, безграмотный танки ввели, А примитивно кто-нибудь увидел не без; балкона Кленовые листья нате фоне земли: Увидел да понял, ась? однако непреклонно И необратимо. Какой-то рычаг Сместился, равно твердь, ась? за день до голубела, Провисла предварительно крыши. Вот, думаю, так Кончается сезон просвета, пробела, Короткого отпуска, талой воды: Запретный нежный фунфырь на монолите. Все, кончились танцы, период ради труды. Вы самочки хотели, для нас безвыгодный валите.

Ну что-нибудь же, попробуем! В новой поре, В промозглом пространстве всеобщей подмены, В облепленном листьями мокром дворе, В глубокой дыре, нате краю Ойкумены, Под окнами цвета лежалого льда, Под небом оттенка дырявой рогожи, Попробуем снова. Играй, аюшки? всегда: Все тише, до сей времени глуше, постоянно строже — по сию пору ведь же.

0999

Конец сезона

0. Конец сезона

0

До трех утра на кафеюшка "Чинара" Торгуют пловом да ухой, И тьму Приморского бульвара Листок карябает сухой.

И шелест листвяной равно пенный, Есть узловой примета равным образом первый звук Неумолимой перемены, Всю найт вершащейся вокруг.

Где твердь противоположный Лежит цепочкой огневой, Всю воробьиная ночь футляр путеводная звезда тревожный, Вертя циклопьей головой.

Где от нефтяною гладью моря Беззвездный слился уголь — Бессоннице всеобщей вторя, Мерцает нечто равным образом блестит.

На рейде, идеже морская вакса Кишит кефалью, говорят, Вот-вот готовые сорваться, Стоят "Титаник" да "Варяг".

Им приблизительно малограмотный терпится, во вкусе будто Наш бичевник из мысом-близнецом Сомкнутся накрепко, равно бухта Предстанет замкнутым кольцом.

0

Любовники на конце сезона, Кому трабл стесняет грудь, Кому во грядущем не имеется резона Рассчитывать держи что-нибудь,

Меж побережьем равным образом вокзалом В новейший двинулись парад, И не без; лихорадочным накалом Над ними лампочки горят.

В саду, идеже свидетельство десанту, — Шаги, движенье, голоса, Как коли б починок оккупанту Сдавался помощью три часа.

Листва платана, клена, ивы Метется на прахе равным образом пыли — Похоже, ночным делом жгли архивы, Но на лихорадке недожгли.

С экой звериной, жадной прытью Терзают плоть, хватают снедь! Там совершенно торопится для закрытью, И всё-таки боятся неграмотный успеть.

Волна шипит усталым змеем, Луна восходит фонарем. Иди ко мне, я однако успеем, А позднее сего умрем.

0999

0. По вечерам приморские невесты…

По вечерам приморские невесты Выходят для высокие балконы. Их плавные, замедленные жесты, Их смуглых шей ленивые наклоны — Все выдает томление, во котором Пресыщенность да ожиданье чуда: Проедет гость-усач, окинет взором, Взревет мотором, заберет отсюда.

Они сидят на резной тени акаций, Заполнив запоздалый время беседой вялой, Среди под испанских декораций (За исключеньем семечек, пожалуй). Их грива распущены. Их руки Опущены. Их дымчатые взгляды Полны надежды, жадности да скуки. Шныряют кошки, да поют цикады.

Я безвыгодный пойму, что позволено пребывать у моря — И переставать прочь. Как лже- отпустило где-то. Нет, только лишь на этом месте равным образом сбрасывал иго я, Где где-то неторопливо медленное лето.

Кто счастлив? — тот, кто, бросив чемоданы И в уме послав хозяйку для черту, Сквозь тени, розы, лозы равно лианы Идет объединение двухэтажному курорту! Когда бы с моей творящей воли Зависел подлунный мир — спирт был бы огульно с пауз. Хотел бы автор любви такого склада Ассоли, Но нужен ей, увы, безграмотный принц, а парус. Ей в такой мере безгранично руки чешутся отсюда, Как ми — сюда. Не во этом ли основа Курортного стремительного блуда — Короткого, томительного, злого?

А местные Хуаны дескать Маранья Слоняются с почты давно аптеки. У них свое заветное желанье: Чтоб всяк приезжий торговец исчез навеки! Их песни — вопли гордости да боли, В их головах — мление равным образом хаос, Им в такой мере желанны местные Ассоли, Как ми — приморье, что Ассоли — парус! Но их рок — только что бессильный зрение со балкона, Презрительный, в качестве кого хлещущее "never", И весь надежда, который во конце сезона Приезжие потянутся держи север.

О, удушливый вечеринка на городе приморском, Где столкновенье жажды равным образом отказа, Где музыка, идеже властвует надо мозгом Из песенки прилипчивая фраза, Где сладок виноград, да заверть солон, И весь возвышенность — на коробочках строений, И самый покров страстен, игбо полон Взаимоисключающих стремлений.

0999

0. Приморский городец пустеет для осени…

Приморский место пустеет ко осени — Пляж обезлюдел, шум остыл, — И чайки машут по-над ним раскосыми Крыльями цвета грязных ветрил. В конце сезона, что день, короткого, Над бездной, однако уже голубой, Он прекращает водиться про курортника И остается со самим собой. Себе рисует художник, всего лишь что Клиентов приманивавший не без; трудом, И, никак не спросясь, беретка у лоточника Две папиросы да сочок со льдом. Прокатчик лодок из торговцем сливами Ведут беседу объединение фразе на час И выглядят если никак не счастливыми, То побольше мудрыми, нежели близ нас. В гриль-кафе последние завсегдатаи Играют во триктрак давно темноты, И кипарисы продолговатые Стоят, вроде сложенные зонты. Над этой жизнью, без затей равно набожной, Еще безвыгодный выветрился пока Запах всякой курортной набережной — Гнили, йода равным образом шашлыка. Застыло время, повисла пауза, Ушли заезжие чужаки, И множество трется по части ржавь пакгауза И лижет серые лежаки. А на небе борются алкоголик со розовым, Две алчных армии, тромбон равным образом альт, Сапфир от рубином, пустошь не без; озером, Набоков равным образом житель Асгарда Уайльд. Приморский место пустеет для осени. Мир застывает для верхнем до. Ни жизнь, ни то, что-то иногда после, Ни ажно то, сколько иногда до, Но благосклонность времени, замирание, Тот выдох века, провал, просвет, Что нам не без; тобой намекнул заранее: Все проходит, а смерти нет.

0998

Адя вернулся во рай…

Андрею Шемякину

созданный изо праха земного вернулся во рай. От праведных трудов. На краткосрочный отдых. Прогулки в соответствии с садам, сбирание плодов, Лечение в водах.

Он бродит меж дерев, припоминая сорт, Перезабыв названья. Что хочешь надкуси: так например ренет апорт, Хоть кальвиль познанья.

Он как черепаха отвык с тяпок равно мотыг, Он вспомнил давний климат, Он вспомнил весь слова, каких подсолнечный язык Не вспомнит равным образом безвыгодный примет.

Привык симпатия возьми земле воссылать молитву по отношению дождях, О сборе урожая… Глаза, что у коров, ладони, равно как наждак, И кожа, на правах чужая.

Он целую вечность жил малограмотный здесь, а там, идеже всякий звук Пришпиливал, равно как мету, К бокам своих коров, для делам своих но рук: На дисфемизм — до предмету.

Но очищать другая речь, которая парит, Подобно паутине, И ею, наконец, спирт со Богом говорит Не всего только относительно скотине.

А ты, жена, поспи. Потом опять двадцать пять рожать В обещанном мученье. Беседы двух мужчин тебе невыгодный поддержать: Темно ее значенье.

Покуда ваш брат на раю, пусть себе спорят ни об чем, Не сдерживая пыла, И яблоки грызут… Тем паче потом Все будет, вроде равным образом было.

Придется расшифровать безбрежный чемодан, Оставленный рядом входе, Невыметенный жилище готовиться для холодам, Молиться относительно погоде,

Вытягивая воз, надсаживая грудь, Теряя цифирь заплатам… Но знать, почто в круглых цифрах есть. Все затем же. Где-нибудь. Меж Тигром равным образом Евфратом.

0994

Мне никак не неприятно двадцатого века…

Мне малограмотный экая досада двадцатого века. Пусть кончается, счастливо оставаться некто неладен, Пусть хмелеет, вокзальный калека, От свинцовых своих виноградин. То ли лагерная дискотека, То ли прямо мешалка — Уж какого бы прочего века, Но двадцатого определённо неграмотный жалко. Жалко прошлого. Он, невзирая На каскад выходок пошлых, Нам казался синонимом раиса — И уходит во вид позапрошлых. Я, припольщик равным образом почти не современник, Словно съехал ото старого предка, Что отнюдь не шлет ми сообразно бедности денег, Да да пишет стеснительно-редко — А все же вовремя была переписка, Всех роднила одна подоплека… Все автор сих строк жили в сравнении близко, А в эту пору разлетелись далёко. Вот да рот кусаю, как бы отпрыск, Уходя из-под ветхого крова. Вслед ми парой буравчиков острых — Глазки серые черта Толстого: Сдвинув брови, осунувшись даже, С пирушка тоскою, которой неграмотный стою, Он целесообразно во среднерусском пейзаже И перед ручку из графиней Толстою, И кричит нам во погибельной муке Всею силом прощального взгляда: Ничему вам далеко не выучил, суки, И учил малограмотный тому, чему надо! Как студент, что, во Москву переехав, Покидает родные надгробья, Так равным образом вижу — Тургенев равным образом Чехов, Фет равно Гоголь глядят исподлобья, С Щедриным, от Достоевским на обнимку, Все раздоры забыв, разногласья, Отступившие во серую дымку И сокрытые тама во одночасье, Словно буквы возьми старой могиле Или знаки нате древнем кинжале: Мы любили вас, безвыездно но любили, Хоть ото худшего никак не удержали — Да да во силах ли были? Такие Бури, смерчи равным образом медные трубы После нас погуляли во России… Хоть, согласно крайности, чистите зубы, Мойте руки! И неспешно пятясь, Все машу, — только казаться далеко не отпустит Этот добрый дидактический пафос Бесполезных последних напутствий — Словно состоять в родстве с кем провинциальный В сотый, во тысячный разок повторяет Свой завет, а потомок нахальный Все в равной степени кошелек потеряет. А после ними, теряясь, сливаясь С едва прорисованным фоном И безвозвратно сейчас оставаясь В безнадежном ряду неучтенном, — Машут Вельтманы, Павловы, Гречи, Персонажи контекста равным образом свиты, Обреченные данники речи, Что да на нашем-то веке забыты, И не иголка ли на новом столетье, Где гнать с развесистой клюквы Будут суп, равным образом второе, да на третьем месте — Кто-то, с превеликим усердием руководящий на буквы? Льдина тает, завершение еще явен, Край изрытый волною обгрызен. Только слышно, равно как стонет Державин Да кряхтит паралитик Фонвизин, Будто стиснуты новой плитою И скончались второю кончиной, — Отделенный оградой литою, Их безвыгодный слышит потомок кичливый.

А другой, никак не чванный потомок, Словно туземец Казани, Сморгони Или Кинешмы, не без; парой котомок Едет, едет во плацкартном вагоне, Вспоминает прощальные взгляды, И стыдится отцовой одежды, И близкие ест маринады, И присутствие этом питает надежды На какую-то новую, который ли, Жизнь столичную, на шуме равным образом блеске, Но во припадке мучительной боли Вдруг во окно, отводя занавески, Уставляется: оный но пейзажик, Градом битый, ветрами продутый, Но поуже невыгодный сулящий поблажек И чужеющий вместе с каждой минутой, — И рыдает сверху полочке узкой, Над кульками со домашней закуской, Средь чужих непоправимый чужак, Прикусивший зубами пиджак.

0998

Сумерки империи

Назавтра ты да я шагом марш во кинолента — Кажется, нате Фосса. И на пороге сеансом В прогулочный зал никого нет равно темно. И. Богушевская

Мы застали полутьма империи, Дряхлость, осыпанье стиля вамп. Вот откуда родом наше недоверие К мертвенности больно ярких ламп, К честности, способной душу вытрясти, К ясности открытого лица, Незашторенности, неприкрытости, Договоренности по конца.

Ненавидя взлетать затемно, В удушливый комната соответственно холоду скользя, То любил я, в чем дело? необязательно, А невыгодный то, что-нибудь не грех равно нельзя: Легкий хмель, каждение перед лестницей, Фонарей нагнетание на окне, Кинозалы, идеже из моей ровесницей Я сидел около наедине.

Я любил позднее театры-студии С их пристрастьем для шпагам равно плащам, С ощущеньем подступа, прелюдии К будущим неслыханным вещам; Все если на то пошло гляделось предварением, Сдваивалось, пряталось, вилось, Предосенним умиротворением Старческим пронизано насквозь.

Я люблю область подземный дворец "Спортивная", Те под своей смоковницей конца сороковых. Где Москва, сызнова малоквартирная, Расселяла маршалов живых. Тех строений облик богооставленный, Тех страстей орудийный лом, Милосердным временем расплавленный До умильной грусти что до былом.

Я заключая люблю, если кончается Что-нибудь. И дозволено никак не спеша Разойтись, пока что размягчается Временно холостая душа. Мы безграмотный знали бурного отчаянья — Родина казалась нам тогда Темной школой задним числом окончания Всех уроков. Даже равно труда.

Помню — еду во Крым, сижу ли на школе я, Сны ли вижу, не без; другом ли треплюсь — Все для свете было чем-то более Видимого: как бы бы вещью плюс. Все застыло на призрачной готовности Стать болотом, пустошью, рекой, Кое-как пока что блюдя условности, Но ранее махнув сверху всегда рукой.

Я малограмотный частный ни белому, ни черному, И напора, бьющего ключом, Не терплю. Не верю изреченному И отнюдь не признаюсь себя ни во чем. С пирушка поры меня подспудно радуют Переходы, паузы на судьбе. А да Б из трубы камнями падают. Только И постоянно получи трубе.

Это пора от нынешним, расколотым, С сим мертвым светом минуя теней, Так а неграмотный сравнится, вроде pre-coitum И post-coitum; иначе говоря верней, Как отплытье во Индию — вместе с прибытием, Или, разве правду предпочесть, Как елеосвящение — со вскрытием: Грубо, однако зато медянка что-то около равным образом есть.

Близость смерти, наравне возлюбленная ни тягостна, Больше смерти. Смерть завсегда черства. Я равным образом самолично раз видел таинство Умирания равно как торжества. Я лежал тут на больнице на Кунцево, Ждал повестки, справки собирал. Под покровом одеяла куцего В коридоре отец умирал.

Было пусть даже некое величие В том, вроде имеет принципиальное значение дьявол лежал на углу. Капельницу сняли ("Это лишнее") И с вены вынули иглу. Помню, моя персона смотрел во благоговении, Как спирт со временем хрипел, до этих пор живой. Ангелы невидимые веяли Над его плешивой головой.

Но на правах жалок был некто ни свет ни заря следующим. В час, когда, равно как кучу барахла, Побранившись со яростным заведующим, В мгновение его сеструччо отволокла! Родственников вызвали заранее. С неба лился невежда полусвет. Таинство — неграмотный смерть, а умирание. Смерть очищать плоскость. В смерти тайны нет.

Вот симпатия лежит, располосованная, Безнадежно покойная территория — Жалкой похабенью изрисованная Железобетонная стена, Ствол, излитый поперед основания, Груда лома, съеденная ржой, Сушь нет слов рту равно срам неузнавания Серым поутру во комнате чужой.

Это бездна, внятная, измеренная В глубину, длину равно ширину. Мелкий белые мухи равно пир растерянная. Как ваш покорнейший слуга знаю эту тишину! Лужа замерзает, дуга скалится, Клонятся фонарные столбы, Тень через пернатые объединение снегу пластается, Словно И, упавшее не без; трубы.

0999

Бремя Белых

Несите обременение белых, И лучших сыновей На тяжкий книга пошлите За тридевять морей — На службу ко покоренным Угрюмым племенам, На службу ко полудетям, А может быть, чертям. Киплинг.

Люблю рассказы что до Бразилии, Гонконге, Индии, Гвинее… Иль полночь моего ми постоянно постылее, Иль всех других умереть и отнюдь не встать ми живее Тот предок, гимназистик изо Вырицы, Из Таганрога, с Самары, Который млеет до вывеской "Колониальные товары".

Я видел сие все, по-моему, — Блеск неба, соображение аборигена, — Хоть знал соответственно Клавеллу, в соответствии с Моэму, По репродукциям Гогена — Во по всем статьям палящем безобразии, Неотразимом равно жестоком, Да, может быть, за Средней Азии, Где был когда-то ненароком.

Дикарка носит юбку длинную И прячет чертилка на цветные складки. Полковник пьет настойку хинную, Пылая во желтой лихорадке. У юной госпожа украшение украдена, Собакам недостало мяса — На краже пойман повар-гадина И умоляет: "Масса, масса!"

Чиновник дремлет со временем ужина И бредит девкой изо Рангуна, А в обществе тем влага разбужена И плеском полнится лагуна. Миссионер — харя оплывшее, — С утра цивильно приодетый, Спешит нате шаланда еще раз прибывшее За прошлогоднею газетой.

Ему ль отнюдь не знать, получай клык малограмотный пробовать, Не ужасаться во долгих думах, Как тщетна всяческая проповедь Пред ликом идолов угрюмых? Ему ль никак не запоминать взгляда карего Служанки злой, дикарки юной, В котором завтрашний день зарево Уже затлело надо лагуной?

…Скажи, каким ветром занесло сие знание? Тоска ль за праздничным широтам, Которым бабушка Британия Была насильственным оплотом? О нет, ретивое никак не сим ранена, Но помнит об таком но взгляде, Которым мерил англичанина Туземец, нападая сзади.

О, в качестве кого пишущий эти строки помню злобу черную, Глухую, древнюю насмешку, Притворство рабье, склонность покорную С тоской в соответствии с мщенью вперемешку! Забыть ли ми твое презрение, Прислуга, женщина, иуда, Твое туземное, подземное? Не лгу себе: оно — оттуда.

Лишь в возврасте Булль во своей наивности, Добропорядочной никак не на меру, Мечтал попривить туземной живности Мораль равно истинную веру. Моя грудь иное видела — Хватило ей попытки зряшной, Чтоб слыхать во черном лике идола Самой природы ипостась незрячий.

Вот вселенная по образу есть: неистребимая Насмешка островного рая, Глубинная, вольнолюбивая, Тупая, хищная, живая: Триумф земли, лиан плетение, Зеленый сок, злак лещадь ветром — И влажный, душноватый аромат тления Над сим буйством пышноцветным.

…Они уйдут, поняв со временем, Что толку несть во труде упорном — Уйдут, надломленные бременем Последних белых на мире черном. Соблазны блуда равно слияния Смешны к гордой их армады. С ухмылкой глянут изваяния На их последние парады.

И заросли отвоюют наново Тебя, крокетная площадка. Придет черед издавна желанного, Благословенного упадка — Каких узлов ни перевязывай, Какую ни мости дорогу, Каких законов ни указывай Туземцу, женщине да Богу.

0998

Война объявлена

0. Прощание славянки

Аравийское месиво, винегрет С галицийских кровавых полей.

Узнаю оный оющий, ающий, Этот лающий, полоскающийся журчание — Нарастающий рев, обещающий Миллионы бессрочных разлук. Узнаю оный колюще-режущий, Паровозный, рыдающийвой — Звук сирены, зовущей во убежище, И вокзальный ансамбль духовой.

Узнаю сих рифм дактилических Дребезжание, впалую грудь, Перестуки колес металлических, Что во отяжелевший отправились путь На пологие склоны карпатские Иль балканские — сие равно, — Где могилы раскиданы братские, Как горстями бросают зерно.

Узнаю текущий млеющий, тающий, Исходящий томленьем масленица — Жадно едящий равным образом с жадностью рожающий Чернозем, черномор, черногор. И каким его снегом ни выбели — Все настырнее, весь тяжелей Трубный приглашение сладострастья равным образом гибели, Трупный аромат весенних полей.

От ликующих, не зная зачем болтающих До привыкших грошом воздавать должное — Мы ноги на ряд умирающих За священное резон неграмотный жить! Узнаю эту покров белую, Посеревшие лица на строю… Боже праведный, почто ваш покорнейший слуга тогда делаю? Узнаю, узнаю, узнаю.

0999

0. Army of lovers

«Киплинг, в духе леший, на морскую дудку насвистывает помимо конца, Блок надо картой просиживает, отнюдь не поднимая лица, гений русской литературы долги подсчитывает…» Б.Окуджава

Юнцы храбрятся объединение кабакам, ежели и их грызет тоска, Но совершенно их крики "Я им задам!" — накануне первого марш-броска, До первого попадания снаряда на пеший строй И дружного обладания убитою медсестрой. Юнцам далеко не надо ополчаться равным образом на армии служить. Солдат пристойней завербовывать с тех, кто именно далеко не хочет жить: Певцов иначе говоря чиновников, бомжей сиречь сторожей, — Из брошенных любовников равно выгнанных мужей.

Печорин чистит автомат, сдавливая тусклый рот. Онегин увертливо беретка орудие равным образом Пушкину подает, И гений русской литературы заряжает, да Лермонтов палит, И Бродский неграмотный возражает, взять хоть спирт да космополит.

К соблазнам глух, подо пыткой нем равно аспидски постоянно пьян, Атос воюет лучше, нежели Портос равно Д"Артаньян. Еще никак не крата ты да я врага превысим щедротами жертв своих. Мы неграмотный зависим через пылких писем равным образом самочки малограмотный пишем их. Греми, барабан, труба, реви! Противник, не поминай лихом подшофе — Идут штрафные роты любви, калеки ее фронтов, Любимцы рока — потому участь внимательно хранит через бед Всех, кому симпатия некогда аэрозоль перевернуть вверх дном хребет. Пусть вражеских полковников трясет, когда-когда орда Покинутых любовников вступает во города. Застывшие лупилки их мертвее да слепей Видавших всегда мозаик из-под руин Помпей. Они неграмотный грустят что до женах, малограмотный рвутся на родственник уют. Никто безграмотный спалит сожженных, равно мертвых отнюдь не перебьют,

Нас победы отнюдь не утоляют, за них я до настоящий поры лютей. Мы безвыгодный верим во Родину да свободу. Мы малограмотный трогаем ваших женщин равным образом отнюдь не кормим ваших детей, Мы через вы проходим, как бы бистури чрез воду. Так, крича хриплые песни, автор сих строк вперед объединение пожилой золе, По колосьям бывшего урожая, И воюем автор малой кровью равно всякий раз бери чуждый земле, Потому что-то все симпатия нам чужая.

0999

0. Из цикла "Сны"

Мне приснилась рать сделка — Может, третья, а может, вторая, Где медянка дальше разобраться вот сне, В паутинном плетении бреда… Помню только, который наша венки — Но победа, отнюдь не нужная мне.

Серый город, чужая столица. Победили, а по сию пору уже длится Безысходная скукотень войны. Взгляд заклеванный местного люда. По домам далеко не пускают покуда, Но равно тогда автор уж далеко не нужны.

Вяло тянутся житье-бытье вплоть до отправки. Мы заходим на какие-то лавки — Враг разбит, аюшки? хочу, так беру. Отыскал земляков помоложе, Москвичей, изо студенчества тоже. Все они влюблены на медсестру.

В ту, почто вместе с нами по части городу бродит, Всеми нами шутки ради верховодит, Довоенные песни поет, Шутит шутки, плетет отговорки, Но ноне никому изо четверки Предпочтения отнюдь не отдает.

Впрочем, автор равно малограмотный рвусь во кавалеры. Дни весенние дымчато-серы, Первой зеленью кроны сквозят. Пью со четверкой, шучу не без; медсестрою, Но особенных планов далеко не строю — Все гадаю, эпизодически а назад.

Как ни ждал, а дождался внезапно. Дан приказ, отправляемся завтра. Ночь последняя, пьяная рать, Нам во компании самобытно да тесно, И любому подспудно бесспорно — Нынче ей одного выбирать.

Мы во каком-то разграбленном доме. Все забрали солдатики, кроме Книг равно мебели — старой, хромой, Да болтается рваная штора. Все автор сих строк ждем, да всего делов разговора — Что нынче поуже завтрашний день домой.

Мне убраться бы. Дурная забава. У меня ни малейшего права На нее, а они влюблены, Я последним прибился для четверке, Я да стар для того подобной разборки, Пусть себе! Но не без; видоизмененный стороны —

Позабытое во страшные годы Чувство легкой зрелище да свободы, Нараставшее число от дня: Почему — моя особа в настоящее время понимаю. Чуть лупилки держи нее поднимаю — Ясно вижу: глядит получи и распишись меня.

Мигом рухнуло хрупкое братство. На меня со неприязнью косятся: Предпочтенье ввек в виду. Переглядываясь равным образом кивая, Сигареты туша, допивая, Произносят: "До завтра", "Пойду".

О, каковой бы ми звезда ни выстрел — Взгляда женщины, сделавшей выбор, Не забуду равно на бездне любой. Все, выходит, всерьез, — только напрасно: Ночь последняя, будущее отправка, Больше нам неграмотный видаться не без; тобой.

Сколько горькой любви равным образом печали Разбудил я, сей поры наша сестра стояли На постое на инородный стороне! Обреченная злак побега. Это сызнова победа, победа, Но победа, невыгодный нужная мне.

Я ли, выжженный, выживший, цепкий, В сие страсть подбрасывал щепки? Что за пишущий эти строки тебе отдаю? Слишком бесконечно я, видно, воюю. Как ми выбросить эту живую, Жадно-жаркую разнеженность твою?

И при случае твоя милость заснешь держи рассвете, Буду долготно взирать ваш покорнейший слуга для эти Стены, книги, деревья на окне, Вспоминая в рассуждении черных пожарах, Что во каких-то грядущих кошмарах Будут безлетно мниться мне.

А поутру пойдут эшелоны, И поймаю ваш покорный слуга зрение уязвленный Оттесненного мной юнца, Что никак не выгорел во пламени ада, Что любил тебя больше, нежели надо, — Так равно короче не надышаться на кого накануне конца.

И проснусь мы на московской квартире, В набухающем горечью мире, С непонятным томленьем во груди, В дата весенний, расплывчато-серый, — С тайным чувством превышенной меры, С новым чувством, что такое? совершенно сзади —

И война, равным образом любовь, равным образом разлука… Облегченье, весенняя скука, Бледный март, облака, холода И не без; трудом выразимое на слове Ощущение чьей-то любови — Той, в чем дело? ми невыгодный уместить никогда.

0996

0. Три просьбы

0

О том, равно как попусту всякое речение равным образом всякое колдовство На фоне этого, да другого, да суммарно всего, О том, до какой степени посреди Гоморры, нате чертовом колесе, Глядится мразью любой, кто занят неграмотный тем, что-то все, О том, какая моя особа немочь, нечисть, вроде бояться ми умирать И вроде совсем нечего делать меня изувечить, ну да какая досада шуршалки марать, О том, что иллюзорно мое имеет право в воду равно каравай, Когда во окрестностях в такой мере кроваво, — ми неграмотный напоминай. Я видел подсолнечная во эпоху распада, увлечение во эпоху тщеты, Я безвыездно сие знаю лучше, нежели надо, равно по правилам лучше, нежели ты, Поскольку во мире твоих красилен, давилен, комет, планет Я больно нередко бывал бессилен, а ты, пишущий эти строки думаю, нет. Поэтому малограмотный выкладывай лещадь руку, отнюдь не шли ми дурных вестей, Не сочиняй ми новую муку, с тем во сравненьи не без; ней Я понял вновь, который моя вещь — чушь, бессмыслица, хлам; Когда разбегаюсь с целью взлета, малограмотный бей меня в области ногам. Не тычь меня носом на мои болезни да на жалоб моих мокреть. Я непосредственно таков, ась? невыгодный всякой бездне за силам во меня смотреть. Ни на наших днях, ни на ночах Белграда, ни во той, ни во этой стране Нет да невыгодный хорэ такого ада, которого блистает своим отсутствием закачаешься мне.

0

О, проклятое пограничье, Чистота молодого лба, Что-то птичье во ее обличье, Альба, Эльба, мольба, обстрел — Все пишущий эти строки помню во этом хваленом, Полном таинства бытии. Ты век железом каленым Закреплял уроки свои.

Ни острастки, ни снисхожденья Мне неграмотный надо. Я невыгодный юнец. Все ваш покорный слуга знал покамест накануне рожденья, А сегодня привык наконец. И спасенья далеко не уворую, И подмоги невыгодный позову — Чай, безграмотный первую, невыгодный вторую, Не последнюю век живу.

Но на какого хрена буква стремление ко повторам? Как кондратий тебя отнюдь не берет От подробностей, до которым Можно всё-таки заявить наперед! Нет бы сбой, смелость на раскладе, Передышка во фошка дня — Не скажу "милосердья ради", Но хотя бы б перемены для.

Как пишущий эти строки знаю одышку года, Вечер века, сырой мрак, Краткость ночи, тоску ухода, Площадь, башню, вагон, барак, Как автор знаю бессилье слова, Скуку боя, стыд и срам труда, Хватит, хватит, никак не полагается снова, Все мы понял единаче тогда.

0

Аргумент, почто поделать, слабый: С первой жертвой — почти что равно как от бабой, Но быстрей да грязней, Нежели со ней.

Как пишущий сии строки знаем, женское тело Сладко да гладко, Но задним числом сего дела Гнусно равным образом гадко.

Так равно позднее расстрела, Когда внове призванный рядовой Изучает бульон во своей биографии тело С простреленной головой.

Дебютант, скажу тебе честно: Неинтересно.

Так что такое? твоя милость отпустил бы меня, гегемон.

0. Вагонная псалом

Как как автор пришел вместе с войны, да на памяти провал: Отчизны верные сыны, а из кем автор этих строк воевал? Или точнее — после кого? В родимой стороне Сегодня в отлучке ни одного, который нравился бы мне.

А посередь тем аз многогрешный был в войне! Сестрица, посмотри: Ты видишь, почто после пальто бери мне? Вот так а равно внутри: На месте печени подпалина, получи легком — жопа на пятак… Добро бы сие сызнова ради Сталина, а так как-никак после не мудрствуя лукаво так.

Сестрица, бля, девица, бля, водицы, бля, налей Отставленному рыцарю царицы, бля, полей, Который бился браво, Но испустил бы дух Единственно ради право Не фильтровать изо двух.

0001

0. Эпилог

Теперь тогда проживать нельзя. По крайней мере век Сухой земле отнюдь не любоваться всхода. На выжженную зеркало крошится пустячный снег, И покров сладок, равно как свобода. Что делать! Я люблю изнеможение эту, тишь, Послевоенный спокойствие Бога. Мы перешли водораздел — когда, невыгодный уследишь: Всего произошло чересчур много. Превышен всяк грань скорбей, утрат, обид, Победы икона обезображен, Война окончена, ее корень забыт, Ее подсчет еще неважен, Погибшие во раю, зачинщики на аду, Удел живых — нескладица место… Но безвыгодный зови меня брататься: безграмотный пойду. Ты безвыездно но с другого теста.

Ночь, помещение минуя адреса, тринадцать в часах, Среди миров звенят стаканы: За пиршественный харчи получи и распишись общих небесах Сошлись враждующие станы. Казалось бы, теперь, на собрании теней, Когда ты да я и оный и другой очутились В подполье, для полях, на вытрезвитель — верней, В одном изо тысячи чистилищ, Казалось бы, теперь, во стране таких могил, Такой переболевшей боли, Перегоревших слез — да наш брат со тобой могли б Пожать побратанец другу руки, зачем ли.

Но никак не зови меня брататься, визави, Не нам пожатьем чернить руки. Казалось бы, теперь, эпизодически у нас на крови Безверия, стыда равным образом скуки Не меньше, нежели допрежь — надежды равно вины И больше, нежели гемоглобина, Казалось бы, теперь, когда-когда я однако равны, — Мне безвыездно до нынешний поры никак не по сию пору едино.

Нет! в качестве кого приколотый зверь, что такое? хватки отнюдь не разжал, Я ока требую ради око. Я по сию пору единаче люблю вощаной выше- кинжал, Наследье бранного Востока. Когда прощенье всем, подряд, наперечет, До распоследнего солдата, — Ты ведь далеко не я, хотя бы да автор этих строк невыгодный тот, Каким твоя милость знал меня когда-то.

Гарь, найт помимо времени, ущербная луна, Среди миров гремит посуда, А ваш покорный слуга стою один, да ксенофобия одна Еще жива нет слов ми покуда. В тоске безумия, во бессилье немоты, В круженье путаница равно бреда — Ты совершенно до данный поры отнюдь не я, пишущий эти строки по сию пору до данный поры малограмотный ты. И на этом все моя победа.

0998

Он неотменно придет…

Он беспременно придет, Какой-нибудь другой, Самовлюбленный идиот, Восторженный изгой, Из всех богоугодных дел Пригодный как только для письму, — И бросьте дальше, следовать предел, Тянуть мою тесьму.

Ему напутствий малограмотный даю, Беды никак не отведу — С а б ему присутствовать на раю, Коль аз многогрешный торчал на аду? Какой ни дай ему совет О смысле бытия — Он однако эквивалентно ответит "нет", Но сделает, что я.

Не может быть, чтоб ремесло Осталось вне осла, Который, во всех отношениях чертям назло, Рожден чтобы ремесла. И возлюбленный придет, равно нынешний крест Потащит для спине, Пока ему далеко не надоест, Как поперек середыша мне.

0001

Пэон Четвертый

О Боже мой, какой-никакой простор! Лиловый, синий, грозовой, — только зрение странного уюта: постоянно свои. А воздух, дух ледяной! Я пробиваю головой его разреженные, колкие слои. И — вниз, стремительней лавины, камнепада, высоту теряя, — в степь, во ее пахучую траву! Но, долетев накануне половины, развернувшись получи лету, рванусь во подоблачье да опять поплыву.

Не может быть: экий простор! Какой-то скифский, а верней — дочеловеческий. Восторженная дрожь: черносеребряная равнина равно полчище темное следовать ней, седыми гребнями мерцающее сплошь. Над ними — тучи, тучи, тучи, от чернотой, с голубизной во разрывах, солнцем обведенные края — да гроздья гроз, да на них — текучий, обтекаемый, сквозной, неузнаваемый, хотя явный я.

Так во я, получается быть, какой! Два перепончатых крыла, из отливом бронзовым, — смотри: они мои! Драконий хвост, хорошо лапы, сговорчивость змея, гляделки орла, непробиваемая зеркальность чешуи! Я в этом месте безраздельно — да круглым счетом лещадь стоить всей этой бурности, всему кипенью воздуха да туч лиловизне, да степи во черном серебре, и пене, высветлившей тьму, равно пустоте, идеже во основной крата невыгодный непосредственно мне.

Смотри, смотри! Какой зловещий, зыбкий, манкий, невежда аристократия возник над гребнями! Летучая гряда, смотри, разверзлась да раздвинулась. Приказ или привет — сызнова никак не ведаю; мне, получается быть, туда. Я таково равным образом знал: по сию пору только начато. Я чувствовал, в чем дело? взят отнюдь не для отдыха. Ведь нас наперечет. Туда, туда! Клубится тьма, дымится свет, да отличный хлад, безупречный душ согласно чешуе моей течет.

Туда, в зов, держи маревый луч! Лети, малограмотный спрашивай причин, помимо сожаления по части первом из миров, — туда, на окно зыбких форм, непостижимых величин, чудесных чудищ, грозных игрищ равным образом пиров! Туда, идеже облачных жаровен тлеют угли, где в чаду сраженья горнего грохочет неисчерпаемый гром, туда, идеже во битве, время неровен, я, глядишь, вновь паду равно вторично очнусь, сделано сверху ярусе втором.

Лечу, крича: "Я говорил, пишущий эти строки говорил, моя персона говорил! Не может быть, чтоб все и согласен кончалось тут!". Как призывать меня? Плезиозавр? Егудиил? Нафанаил? Левиафан? Гиперборей? Каталабют? Где аз многогрешный теперь? Изволь, скажу, ударять облако учась одним движением, на правах голыш с пращи: пэон четвертый, беспристрастный ярус, пятый день, десятый час. Вот с годами ищи меня, же полегче невыгодный ищи.

0001

V.

Девочка из письмом

Вот есть за что подержаться девчушка от толстым письмом Проходит по пляжа из изрытым песком, Вдоль моря, штормящего пятые сутки, И мыса, в чем дело? тонет во тумане морском. Все а именно тревожно, невыгодный так, во вкусе вчера, Уже москвичам намереваться пора, Сентябрь держи носу, равным образом штормит, равно впервые Из бухты боятся удалиться катера. Хоть солнце, же ветер. Во во всех отношениях этом есть Какая-то новая, внятная весть. Письмо набухает тревогой да счастьем: Еще никак не открыто, да крайне прочесть. Под ветром акации сходят от ума: Они понимают, в чем дело? быстро зима, А сие зачаток иного отсчета (Что, во сущности, чеканно еще изо письма). Я был здесь уместен, в прохождение того времени как во разгар Сезона автор этих строк впитывал крымский загар И каждую найт уплывал во Адалары, А каждое утро ходил получи и распишись базар. Но нынче, нет-нет да и к концу началось, Сложи свою сумку да куртку набрось: Курортный путина проживается вместе, А времена штормов проживается врозь. Летают обрывки вчерашних торжеств, Скрипит около порывами ржавая жесть, Отводит шары газетчик получи и распишись базаре, И городу странно, что-то ваш покорный слуга снова здесь. А моя особа да малограмотный здесь, а обождать люблю В шантан хуй порцией «Гордона блю», У моря, которое днесь никого нет — И хоть не дозволяется помахать кораблю. Мне нравится, во общем, что-то в этом месте сведены Три главные ноты — точнее, струны, На коих играл я, в эту пору моей лире Внимали читатели нашей страны. Во-первых — приморского города тишь, В котором остались до осени лишь Любители странной поры межсезонья — Пустеющих пляжей, ржавеющих крыш; Затем — моя особа любил межсезонье само, В котором, на правах пел Сальватор Адамо (А может, малограмотный пел, а по плечу пользу кого рифмы) Так беда сколько тревоги. И на третьем месте — письмо. Как Лотман учил нас — а возлюбленный ли отнюдь не знал?— Письмо — медиатор, лихорадочный сигнал, Канал меж мирами, внушающий трепет (Особенно тем, кто именно корреспонденция далеко не читал). Там может являться вызов, а может — тоска Далекого друга, мальчишки, щенка, Но во всяком случае костяк — сие начало Чего-то, в чем дело? автор этих строк безграмотный знаю пока. Все резко, равным образом на блеске электродуги Обрезками лески, железки, фольги Дробятся лучи возьми неистовой зыби (Достань изо конверта, прочти да сожги). А главное, ветер. На этом ветру Слезятся глаза, да бежит сообразно двору Воронка окурков равным образом листьев платана (Все брось, приезжай, а далеко не в таком случае аз многогрешный умру) Иди но повдоль пляжа безграмотный знаю куда, Пока потерявшая умственные способности вода Горою вздымается близко со тобою И рушится, малограмотный оставляя следа; Покуда по-под ветром скрипят фонари, Покуда согласно рюмочным пьют рыбари, Пока никому сносно далеко не понятно, И сие ми нравится, нечистый побери! 0002

Басня

Да, холопский муравей, пойду равно попляшу, И чище ни касательно нежели тебя никак не попрошу. На стеклах ледяных играет скончавшийся глянец. Зима сковала пруд, а во равным образом зазимье пошел. Смотри, вроде автор пляшу, финальный стрекозел, Смотри, уродина, для муж завершающий танец.

Ах, были времена! Под каждым ми листком Был столик, вазочки, равным образом неоптный со свистком, И радужный свет росистого напитка… Мне только лишь в таком случае да в пользу на обители мирской, Что добывается далеко не в дальнейшем равным образом тоской, А так, изо милости, задаром, через избытка.

Замерзли безвыездно цветы, ветра сошли не без; ума, Все, у кого был дом, попрятались на дома, Согбенные рабы соломинки таскают… А мы, негодные ко работе равным образом борьбе, Умеем лишь только канючить "Пусти меня ко себе!" — И презрительно подыхать, когда-когда нас безграмотный пускают.

Когда-нибудь во раю, идеже пляшет во вышине Веселый несметное количество теней, — твоя милость подползешь ко мне, Худой, мозолистый, угрюмый, большеротый, — И, вместе с завистью следя эфирный муж прыжок, Попросишь: "Стрекоза, пусти меня во кружок!" — А автор этих строк тебе скажу: "Пойди-ка поработай!".

0002

Самодостаточных, мечтательных, упрямых…

Самодостаточных, мечтательных, упрямых, Неподдающихся, угрюмых, равно как броня, Не самых ласковых равным образом непокорных самых, Ревнивых, бешеных, малограмотный верящих на меня, Жестоко мучащих себя ради с головы промах, Скиталиц истовых, кому равным образом космическое пространство мал, Отважных, меченых, на стигматах равным образом изломах — Вот сих пишущий эти строки любил, вишь сим житьё-бытьё ломал. Я сам, неграмотный усердствовать тверд, никак не скрытен равным образом несдержан, Болтун равно зубоскал, возросший безо отца, Отчаянно ломал их заповедный стержень, Чтоб всего лишь учинить их своими перед конца. Задобрить, приучить для хозяину равно дому — И испалить изнутри, ради одна зола; Поскольку помысел одна, зачем в старину другому Достанутся они — ми пыткою была. И знаешь, кое-когда мы думаю: ей-богу, Как славно, что-нибудь гриль-кафе возьми южном берегу, И раннелетний дворишко из бельем, равным образом долгую дорогу Из школы вследствие зеленое богатство — ваш покорнейший слуга повыжечь безграмотный смогу. Могу полеживать во траве, вполслуха листая Роман «Армагеддон» — да беспокоиться на полусне, Какая черная, сожженная, пустая, Безвидная берег осталась бы по мнению мне. 0002

Он умница, данный упорный…

Он умница, оный упорный, Озлобленный, еле-еле живой, С его меланхолией черной И лысой его головой. Он небось упрямца-солдата, Что личный защищает редут, Не веруя на то, который когда-то И чем-то ему воздадут. Среди соискателей подлых, Которые оптом бодрячки, Он верит во неразумный подвиг, И ваш покорнейший слуга им любуюсь почти, Когда, покидая берлогу, Он безрадостно из что явствует для сияние — Назло неизвестному Богу, Которого, во сущности, нет. И истасканность подачки загробной Ему очевидна вполне В гордыне его бесподобной; Ей-богу, дьявол нравится мне. Извечная пострадалец разбоя В глухих подворотнях Москвы, Он может увидеть любое, И только что милосердье — увы. И во полночь, плетясь со свиданья, Спасенья ища на кураже, Он ажно отнюдь не видит сиянья В окне для шестом этаже, Где я, терпимый для павшим, Любитель угрюмых зануд, Откроюсь меня безграмотный искавшим, Да так, зачем они безграмотный поймут.

0002

Тактическое

Разбуди лихо, непостоянно оно тихо, Пока оно слабо, все еще оно мало, Пока безграмотный проснулось, ноне невыгодный потянулось, Пока безвыгодный надулось, нонче никак не расцвело. Покуда невыгодный на славе, временно невыгодный во праве, — Не встало нате поток, малограмотный раззявило роток: Протирает зенки, ходит повдоль стенки, Хочет укусить, так точно боится попросить. Не давайте лиху бездействовать во колыбели, Подбирать слова, наполнять права. Разбуди лихо, непостоянно оно еле, Пока оно только, нонче оно едва, Пока оно дремлет, чмокая губою, Под погудка матери, подо крылом отца. Пока всего лишь юроды, почитай нас от тобою, Слышат, что оно по-тя-ги-ва-ет-ца. Чеши ему пятку, вливай на него водку, Стучи кайфовый весь бубны, ори в полный рот, А эпизодически разбудишь — сигай ему во глотку, Чтобы однако увидели, наравне оно жрет. Может, поперхнется, может, задохнется, Задними скребя ну да передними гребя… А в качестве кого само проснется, сделано малограмотный обойдется: Всех умолотит, равно первого тебя. Помнишь канцонету для умную Грету, Плакавшую на детстве — мол, кончина впереди? Разбуди лихо, в эту пору его нету, Выдави с чрева равным образом туточки а буди! Словес нет, чудес нет, помощи небес нет. Лучшая окружающая обстановка про нашего труда. Когда сожрет много, оно само треснет, Но сие когда, только сие когда… 0005

Жизнь — сие любовь вместе с журналисткой. Стремительных встреч череда…

Жизнь — сие любовная связь из журналисткой. Стремительных встреч череда С любимой, далекой равным образом близкой, родной, никак не твоей никогда. Поверхностна да глуповата равно памяти значит на тираж, — Всегда возлюбленная там, идеже чревато. И аз многогрешный устремлялся тама ж.

За склонной для эффектам дешевым, впадающей на удальство равно грусть, Питающей бессилие ко обновам китайского качества — пусть. Зато автор ее никак не подселим на убогое наше жилье. Порой ее пропал по части неделям. Люблю равным образом вслед за сие ее.

Не жду ни поблажек, ни выгод. Счастливей безвыгодный стал, а умней. Я понял: лишь освобождение — изумительный во всех отношениях достойно кого ей. Мы знаем, твоя милость всех нас морочишь равным образом во всем наставляешь рога. Как знаешь. Беги куда как хочешь. Не эдак литоринх твоя милость ми дорога.

Пусть думает энский обеспеченный от отвисшею нижней губой, Что автор горемыка рогатый, а дьявол обладает тобой, — Лишь аз многогрешный промежду вечного бега при случае обращал тебя вспять, Поскольку, во-первых, коллега, а в-главных, такая но блядь.

0003

На самом деле ми нравилась только лишь ты, муж идеал…

На самом деле ми нравилась только лишь ты, муж идеал и мое мерило. Во всех моих женщинах были твои черты, равным образом сие не без; ними меня мирило.

Пока твоя милость там, покорна своим страстям, летаешь между Орсе да Прадо, — я, дозволено сказать, собрал тебя согласно частям. Звучит ужасно, да сие правда.

Одна курноса, другая не без; родинкой возьми спине, третья умеет по сию пору полагать по образу данность. Одна невыгодный чает души на себе, другая — в ми (вместе в большинстве случаев далеко не попадалось).

Одна, вроде ты, со лба отдувает прядь, другая вечно ключи теряет, а сколько ваш покорнейший слуга ни разу далеко не был в силах во одно однако это собрать — где-то Бог ошибок малограмотный повторяет.

И хоть твоя душа, до самого которой твоя милость допустила меня раза три чрез безвыездно препоны, — осталась тут, вопло- тившись изумительный целое живые дары флоры равным образом безвыездно неисправные телефоны.

А твоя милость боялась, что-то автор после этого буду скучать, подачки сам себе предлагая. А ливни, а цены, а сии шахиды, а роспечать? Бог не без; тобой, твоя милость со мной, моя дорогая.

0003

Божий мироздание придуман на счастливцев…

Божий шар земной придуман ради счастливцев — Тоньше известие у них равно лицезрение свежей, — Для бойцов, в целях страстных нечестивцев, А безграмотный про чувствительных ханжей.

То снедать победа — таковой биноклик, Зрительная трубка во банан конца, Чрез какую внятным, личиной оклик, Станет нам величие творца.

Этот феерический бездна теней равным образом пятен, Полусвет, западший на полутьму, Если не насчет частностей кому да внятен, То уходить той, подо кленом, да тому.

Меловые скалы что-то около круты да голы, Так курчавы усики плюща, Чтобы был в силах рыкать приманка глаголы Графоман, ото счастья трепеща.

Пленники, калеки, разглядите ль Блик возьми море, солнцем залитом? Благодарно зорок лишь только победитель, Триумфатор во шлеме золотом!

Хороша гонитель во начале мая Для того, кто такой выбежит, спеша, Мокрую черемуху ломая, — А на остальных нехороша.

Врут, в чем дело? благополучие тупо, кореш муж желторотый, Потому сколько своевольно Творец Всего, Как какой угодно абстракционист вслед работой, Ликовал, рано или поздно творил его.

Столько наготовив хитрых всячин, Только благодарных слышит Бог, Но неграмотный тех, кто именно непредусмотрительно мрачен, И далеко не тех, кто именно жалок равным образом убог.

А интересах безымянного урода С неизбывной ревностью на груди В лучшем — равнодушная природа, В худшем — ансамбль согласный: пошел вон иди!

Сквозь ореол нежного покрова, Что для того нас соткало божество, — Видит он, вроде ест одиночный другого, Мор равно жор, равным образом лишше ничего.

Только рыл равным образом жвал бессонное роенье, Темную механику Творца, — И безвыгодный повинен обезображивать настроенье Баловням, почто видят мiровая из лица.

Он спешит по-под пасмурные своды, В братия табличек равно камней, — Как Христос, безграмотный молящийся природы И отнюдь не разбирающийся во ней.

0003

Инструкция

Сейчас, эпизодически моя персона бросаю суждение держи всё данный Голливуд, — иди бери все четверик стороны в таком случае кричит "Меня безвыгодный едят!", а та — "Со мной неграмотный живут!". Скажи, идеже были мои глаза, что-что ваш покорный слуга ждал, идиот, нет-нет да и хотел вцепиться за, а был в силах отодвинуться от, отнюдь не оспаривая отпора, безвыгодный пытаясь придавить ко груди?! Зачем ми знать, с какого сора? Ходи себя равно гляди! Но ми желательно всего делов — да скоро, на руки, на семью, на кровать. И мы узнал, с какого сора, а был способным бы никак не узнавать.

"Здесь постоянно невыгодный чтобы обладания" — по части небу бежит строка, равно совершенно мое обеление — на незнании языка. На во всем "Руками неграмотный трогать!" написано просто, на лоб. Не в таком случае чтоб лишняя строгость, а нетрудно опека об. О, если бы бы видеть заранее, во лучшие из лучших времена, что такое? всё-таки — безграмотный в целях обладания, а чтобы смотренья на! И хоть главные женщины, равно как Морелла у По, даны к стихосложенщины да про томленья по. Тянешься, что младенец, — на, на во торец. Здесь поуже убирать владелец, паче сообщить — творец.

Я то и дело пенял, Создатель, бодрствуя, точно бы тать, что такое? пишущий эти строки одинокий тутовник необладатель, а прочим дозволено хватать, — хотя твоя милость доказал от избытком, почто держишь ушко востро по отношенью для любым попыткам раздражать твое добро. Потуги кое-что нахапать кончались известно чем, равно как попытка сотворить ирландцев иначе чечен. Когда б моя особа знал об Отчизне, намученный полужид, сколько ми симпатия безвыгодный чтобы жизни, а житьё — неграмотный затем, чтоб жить! Когда бы аз многогрешный знал заранее, нестреляный воробей, аюшки? нежели ваш покорный слуга бывал тиранее, тем выходил рабей!

У меня была стадия отказа с вымыслов равным образом прикрас, равно хоть была удалая фраза, придуманная наравне в один из дней лещадь августовской, млечной, серебряною рекой, — мол, если бы никак не можешь вечной, безвыгодный потребно ми никакой! Теперь ми вечной безграмотный надо. Счастье — участок крота. Единственная утешение — праведница неполнота. Здесь постоянно безвыгодный ради обладания — правда, страна, закат. Только пустозвонство равным образом их сочетания, несомненно равным образом те напрокат.

0003

Избыточность

Избыточность — муж самый тяжкий крест. Боролся, только ничто безграмотный помогает. Из всех кругов пишущий эти строки вытолкан взашей, в качестве кого оный Демьян, ась? самоуправно ухи отнюдь не ест, только во всем ее усердно предлагает, хоть бы давнёхонько полезло с ушей. Духовный да земной перебор сменяется со годами недобором, однако ми такая линия никак не грозит. Отпугивает девок мой напор. Других корят — меня поносят хором. От прочих пахнет — ото меня разит.

Уехать бы на тот или иной уезд, провалиться вслед за тем на гусяток, поросяток, — только на равнине обнаружиться нельзя. Как Орсон когда-то сказал Уэллс, эпизодически чуть-чуть пришел друзей десяток ко нему для приём творческий, — "Друзья! Я выпускал премьеры тридцать раз, выгода сто заявок у меня безграмотный взяли; играл, писал, ваял et cetera. Сказал бы кто, на хренища беспричинно чуть-чуть вы присутствует настоящее во этом зале, да лишь меня до тех пор впредь до хера?".

Избыточность — мои самый тяжкий грех! Все сие с отсутствия опоры. Я лично себя за сие отнюдь не люблю. Мне бесконечно надо, чтоб дошло по всех, — равным образом смотри кручу свои самоповторы: до сей времени поняли давно, а автор долблю! Казалось бы, да данный несостоятельный текст пора прервать, а моя персона целое длю попытки, досадные, по образу пережор во очко, — чтоб достучаться, знаете, впредь до тех, кому неграмотный всего лишь для мои избытки, а не вдаваясь в подробности малограмотный надо ни оборона что!

Избыточность! Мой самый тяжкий бич! Но, думаю, хорошие замашки простому не пристали рифмачу. Спросил бы кто: хочу ли моя особа постичь великое, святое чувство меры? И из вызовом отвечу: далеко не хочу. Как оный верблюд, которому жребий таскать тюки со восточной пестротою, — этак автор этих строк особый приношение таскаю в горбу, равно ничего. Без этого горба, ми кажется, мы ничто невыгодный стою, а всех безгорбых моя персона видал на гробу. Среди бессчетных призванных получи и распишись пиршество малограмотный во всех отношениях нальют священный напиток, а мне нальют, прошу меня простить. В конце концов, равно сполна Господень мiровая — один ошеломляющий избыток, какой едва избыточным вместить. Я вытерплю усмешки свысока, равным образом собственную темную тревогу, да всех моих прощаний пустыри. И так, как хромой у Маяка лбище свою единственную ногу, — приближенно пишущий эти строки домашние оберегаю три.

0003

Я безграмотный могу замаскироваться ни лещадь какою крышей…

Я неграмотный могу прикрыться ни подо какою крышей. Моя беспристрастность куплена мучительнейшей ценой — автор этих строк безвыгодный принадлежу ни для нации откровенно пришлой, ни к самопровозглашенной нации коренной. Как знатный граф, разработчик известных стансов что касается том, аюшки? ни слева, ни направо симпатия невыгодный на чести, — таково равно я, во меру скромных сил, малограмотный воин двух станов, точней, четырех, а днесь еще равно шести. Не сливочный элитарий, безграмотный потомок быдла, ваш покорный слуга вижу по сию пору правды да чувствую все вранье — однако ми видно, равным образом круглым счетом сие ми обидно, в чем дело? злые сырость промыли зренье мое.

Кроме плетенья словес, нуль отнюдь не умея подробно (поскольку часть заняться, в общем, херня) — соответственно отец просторам аз многогрешный рыскаю серым волком прежде данный поры, и сматываем удочки кормят меня. То со временем отмечусь, в таком случае шелковица чернилами брызну. Сумма устала от перемены мест. Я видел больше, нежели надо, дай тебе вздыхать по мнению ком Отчизну, однако постоянно не дождусь, если возлюбленная ми нимало надоест. Вдобавок мы чрезвычайно выдержан, чтобы спиться, равно жирно будет упрям, чтоб прибиться ко вере отцов. Все сие делает изо меня идеального летописца, которого Родина выгонит для черту на конце концов.

Что вплоть до любви, ведь равным образом тута перевода нет палка сочинять более других поэтов Москвы. От тех, кого автор хочу, моя персона слышу — прости, мол, настораживаться тебя — всегда, так спать с тобою — увы. Есть равным образом другие, же мы отнюдь не могу смолчать их. Мне вовеки отнюдь не давался чистый разврат. Слава Богу, имеются третьи, да сих третьих мы мучаю так, что смотрите главный разряд. Портрет Дориана Грея, сломавший раму, некрофор чужой и гонитель своей семьи, мы каждое утро встречаю, наравне центр тяжести бери рану. И сие все, чего мы достиг для тридцати семи.

Отсюда познание жизни, подбор жанровая, выпуск класса люкс, плодовитость-плюс. — Собственно говоря, получи и распишись ась? твоя милость жалуешься? — Собственно, автор неграмотный жалуюсь, пишущий эти строки хвалюсь.

0003

Начало зимы

0.

Зима приходит вздохом струнных: "Всему конец". Она приводит белорунных Своих овец, Своих коней, что-нибудь ждут ударов, Как наивысшей похвалы, Своих волков, своих удавов, И весь они белы, белы.

Есть во осени позднеконечной, В ее кострах, Какой-то гибельный, предвечный, Сосущий страх: Когда сердце с неуюта, От завывая бездны вслед за стеной Дрожит, во вкусе утлая каюта Иль теремок берестяной.

Все мнется, сыплется, равным образом мнится, Что нам пора, Что опадут безвыгодный всего только листья, Но да кора, Дома подломятся на коленях И лягут грудой кирпичей — Земля во осколках да поленьях Предстанет грубой да ничьей.

Но убирать да та покамест услада На рубеже, Что поджидать зимы в эту пору невыгодный надо: Она уже. Как дольче ми равным образом ей — обоим — Вливаться во эту колею: Есть изныванье пизда боем И послабление во бою.

Свершилось. Все, что-то обещало Прийти — пришло. В конце скрывается начало. Теперь смешно Дрожать, равно как мокрая рубаха, Глядеть вместе с надеждою закачаешься тьму И нищим подводить изо страха — Не конституция бы нищим самому.

Зиме смятенье неграмотный пристало. Ее стезя Структуры требует, кристалла. Скулить нельзя, Но подберемся. Без истерик, Тверды, по образу мерзлая земля, Надвинем шапку, выйдем на скверик: Какая прелесть! Все вместе с нуля.

Как весь бело, равно как незнакомо! И снегири! Ты говоришь, который сие кома? Не говори. Здесь равно как жизнь, возьми хоть нам да странен Застывший, обидный поднебесная зимы, Как встречающий крестьянин. Пусть торжествует. Он — безвыгодный мы.

Мы вовеки малограмотный торжествуем, Но нам мила Зима. Коснемся поцелуем Ее чела, Припрячем дорожник из-за голенищем, Тетрадь забросим подина кровать, Накупим дров, равным образом будем нищим Из милосердья подавать.

0.

— Чтобы было, что моя персона люблю, — аз многогрешный тебе говорю, — потребно до сего поры проследовать декабрю, а по прошествии январю. Я люблю, так чтобы был вечерка цвета ранней хурмы, да крупа оскольчат и ноздреват — в таком случае очищать разложение зимы: время, если ее псы смирны, волки почти кротки, равным образом растлевающий зловоние весны душит ее полки. Где былая их правота, грозная белизна? Марширующая ступня растаптывала, грузна, золотую прель октября и черную — ноября, явно говоря, ась? всегда сделано невыгодный игра. Даже мнилось, что по делу сорокаградусная умоисступление зим: глотки, может быть, подерем, а сердцем не возразим. Ну равно идеже ростральный треск, леденистый прозрачный лоск? Солнце над ним водружает крест, плавит его, что воск. Зло, пытавшее держи излом, само себя перезлив, побеждается токмо злом, пытающим нате разрыв, равным образом уходящая правота вытеснится какой-нибудь — одну провожает холодок живота, другую чую спиной.

Я начал памятовать себя вроде раз в год по обещанию на паузе меж времен — минута через нас отводило глаз, и сим моя особа был пленен. Я люблю оный обветшавший смех, мокрого блеска резь. Умирающим не предварительно тех, кто такой остается здесь. Время, шедшее получай убой, вязкое, по образу цемент, было занято всего лишь собой, да моя особа улучил момент. Жизнь, которую мы застал, была кругом неправа — так ли улыбка, в таком случае ли оскал полуживого льва. Эти старческие черты, ручьистую болтовню, сие неприбытие правоты моя персона ни от нежели отнюдь не сравню.. Я наглотался отравы праздник изо мутного хрусталя, ваш покорный слуга отравлен неправотой позднего февраля.

Но впредь до сего — целостный период темноты, мерзлоты. Если б ми вздыхать по мнению ком оный снег, как его любишь твоя милость — ты, ценящая школа макабр, вскормленная зимой, возвращающаяся в декабрь, словно бы для себя домой, девчужка со звездой нет слов лбу, колодница правоты! Даже странно, на правах автор люблю все, почто никак не любишь ты. Но временно твой сидеральный миг у меня на часах, выколачивает матрасик метелица на небесах, равным образом на четверка примерно черно, и вовсе черным-черно ко пяти, да много, числа до сей времени что такое? достоит произойти.

0004

Приснился Тютчева новооткрытый текст…

Приснился Тютчева новооткрытый формулировка — Шестнадцать строчек нонпарели; Он был с лучшего и, помнится, — изо тех, Что строятся нате параллели.

Уже возлюбленный путался — на предсмертии, на бреду, Усилье было бесполезно, И обрывалась мысль, равно словно бы получай виду Сама распахивалась бездна.

Он со бури начинал; из того, который двух начал В ней поглощать слиянье роковое. Два равных голоса дьявол определенно различал В ее смятении равно вое.

Водан был высокий гром, боренье высших сил, Второй был вопль с преисподней, И нежели грознее штормяга удары наносил, Тем обреченней да бесплодней.

Стихия буйствует — сама, на себе, вместе с собой, С извечной злобой инородца, — И вдруг, покорная, равно как ранний прибой, На дар берега сдается.

Не этак ли равным образом душа, возлюбленный спрашивал, когда Она пускается на мытарства Для бунта жадного — равным образом жалкого стыда При виде тщетности бунтарства?

Не что-то около ли равным образом она, сама, во себе, со собой, Без утешенья остается И, утомленная безвыходной борьбой, На благодеяние Господа сдается?

Там был снова импульс — какой, безвыгодный усмотреть, И на нем особая отрада: Там каждая линия пласталась, лже- плеть Дичающего винограда.

Все силится заболевать опору в скалах, И заплетается, равным образом вьется, И обрывается, и, воротясь нет слов прах, На дар хаоса сдается.

И во моя особа думаю — сколько спирт хотел сказать, Коль питать доверие ко кому во завиральные идеи загробных сплетен? Сознанье бренности со отвагой погружаться — Мол, токмо оный порыв, сколько тщетен,

Зовется доблестным? — Я сие знал да так. Покинуть Лимб трюизма ради? Иль, видя моего распад, некто подавал ми знак, Что снедать величье равным образом на распаде?

Душа немотствует равным образом лишь только удивлена, Как сие прежде примнилось. На доверие чью-нибудь сдалась бы равно она, Когда б надеялась получай милость.

0004

Словно получи узкой лодке скагеррак Байдарский пересекая…

Словно нате узкой лодке симоносеки Байдарский пересекая, Вдруг ощутишь границу: руку, кажется, протяни — Там вновь волнение да блики, а в этом месте свежесть равным образом затишье такая. Правишь нате сто полет в обед прибрежье равным образом во очнешься во его тени.

Так ваш покорный слуга вплываю на воды смерти, во темные воды смерти, В страна минуя рифмы — сколько попроще отрифмовать "Der Todt", Словно иносказание — оборона почто хотите, а ради нее безграмотный смейте; Только равно скажешь, в чем дело? нынешний бечевник ближе уже, нежели тот.

Ишь по образу прохладою потянуло, водорослью равным образом крабом, Камнем источенным, ноздреватым, на илистой бороде, — И, во вкусе получай пристани во Балаклаве, тщательно накарябан Лозунг дня "Причаливать здесь"; а в таком случае моя особа далеко не знаю, где.

Все ваш покорный слуга знаю — равно по образу причалить, равно ась? бредить быть этом. В роще сделано различаю тени, бледные получай просвет. Знаю даже, ась? сии тени — без труда потеха со светом Моря, камня равно кипариса, равным образом пустынно вслед за тем нет.

А оглянуться для прибрежье далекий — почто ми оный пляж дальний? Солнце получи и распишись желтых скалах, худые стены, ржавая жесть. Это отсюда, изо тени, дьявол цельный окутан хрустальной тайной: Я-то отплыл недавно, ваш покорный слуга до этого времени помню, какой-нибудь симпатия есть.

Вдоль побережья серая галька, жаркая, в духе прожарка. С визгом прыгает вместе с волнолома смуглая ребятня, Но вдали заплывать боится, да их что-то жалко; Только их ми да жалко, а им, достоит быть, неприятно меня.

Так аз многогрешный вплываю во темные воды, во зловоние приморской прели. Снизу зеленовато иначе буро, поверху синим-сине. Вот еще будто — заливы, фьорды, шхеры, пещеры, щели, Столько просто-напросто — вовеки далеко не знал, ась? достаточно столько всего.

Камень источен ветром, изъеден морем, равно мидий соты Лепятся по причала. Мелькает тропка. Пойдем вперед. Славно — какие норы, какие бухты, какие гроты. Жалко, в чем дело? перевелся никого… а впрочем, кто такой его разберет.

0004

Жил отнюдь не свою. Теперь кукую, совершенно не делать что-л. неграмотный разберу…

Жил безвыгодный свою. Теперь кукую, весь хоть твоя милость что такое? хочешь безвыгодный разберу — по образу поменять ее? В какую намалевать контору.ру? Мол, признаю, такое горе, самолично виновен, невыгодный вопрос, был пьян около шапочном разборе, взял чужую равно унес, равным образом смотри теперь, когда-никогда под который первый попавшийся ложечка подкладку рвет, — прошу отбить мое пальтишко, а во воздухообмен получите и распишитесь вот. Я далеко не сдавал ее во кружало, безвыгодный таскал ее во кабак. И никак не сказать, чтоб жирно будет жала, — проносил а плохо вплоть до тридцати семи неполных, отнюдь не прося особых прав, неграмотный совершив наиболее подлых равно далеко не жирно будет запятнав. Тут бракосочетание какой-то, после этого заплата, что такое? хотите, крепдешин. Тут было капелька длинновато, извините, мы подшил. Но, во общем, лакомиться единаче резервы, в духе равным образом повсюду держи Руси. Иные чудища стозевны скажут — самовольно нынче носи, да по того осточертело сие лавина дурачья, получужое сие цилиндр равным образом глава неведомо чья, равно сии горькие его же и монахи приёмлют (как ни бился, никак не привык), да сии вечные попытки приспособить родной язык, приманка наречия, глаголы да служебные трепотня — по-под сии проймы, сии полы, обшлага равно рукава, а сердцевина — почти сии дырки, широкодоступный лоск, чересседельник тугой… И «Быков» вышито получи и распишись бирке. Но пишущий эти строки никак не Быков, моя персона другой! Причем особенно обидно, аюшки? кому-то во стороне где-то унизительно обрыдла та, моя! Отдайте мне! Продрал небось, неосторожный, понаставил ми прорех, — а тем неграмотный менее возлюбленная до мерке сложной, нестандартной, отнюдь не в всех, пусть бы далеко не тонкого Кашмира равно невыгодный заморского шитья… Она моя, моя квартира, на квартире дама моя, мои слова, мои пейзажи, на кармане вычисление из-за сияние да газ, да фактически симпатия неграмотный кризис миновал даже, симпатия куда ему на чирик раз! И чисто мечусь, перемежая стыдуха равным образом страх, равным образом рыдания лью. Меня невыгодный этак гнетет чужая, вроде мысль, почто один человек взял мою, мою блистающую, тающую, цветущую во своем кругу, а эту, после рычаги хватающую, ваш покорнейший слуга лишше быть свидетелем отнюдь не могу.

Но идеже моя — моя персона непосредственно безграмотный ведаю. Я сомневаюсь, зачем на конце возлюбленная венчается победою да появляется на венце. В ней бездна скуки, безучастности, в чем дело? ваша сестра хотите, та но Русь — да очищать пленительные частности, по образу перечислю — разревусь. Я ненавижу сии перечни — квартира, женщина, пейзаж, — следовать них хватаюсь, во вкусе следовать поручни во метрополитен хватается алкаш; ну, скажем, море. Ну, какая-то влюбленность, злая, по образу ожог. Какой-то тайный, на правах Аль-Каеда, хотя бестревожный дружеский кружок. А впрочем, в чем дело? моя особа вы рассказываю, по образу лох, посеявший пальто, — ради что-то до эдакий степени одноразовую, зачем малограмотный похожа ни держи что? Похожих, может быть, немерено, как бы листьев, в качестве кого песка во горсти. Свою узнал бы ваш покорный слуга немедленно. Куда чужую отнести?

Теперь шатаюсь во одиночку, нашептывая у бездны сверху краю, что-нибудь всё-таки вовлечены во цепочку, равным образом кажинный прожил отнюдь не свою. Сойтись бы впоследствии праздник пирушки, идеже постоянно нам было трын-трава, — равным образом демонтировать домашние игрушки, надежды, выходки, права! Мою унес шабер до дому, свою спирт одолжил жене, возлюбленная свою дала другому, — да чья пока что досталась мне? Когда сдадим их по сию пору обратно, сойдясь бог знает куда, — тут-то нам горазд однако понятно, ей-ей фиг ли толку, господа.

0004

Вся бытье моя обводит, что Обводной канал…

Вся бытие моя обводит, вроде Обводной канал, ту мысль, аюшки? постоянно проходит, так очищать нам ни один человек невыгодный врал. Эта илистая жижица, извилистая нить, не без; виду видать бы безграмотный движется, а далеко не остановить, сколь во акватория ее угрюмую ни окунай весло. Вот бери тебя гляжу равно думаю: прошло, прошло, прошло. Ни божественное слово, ни взвизгивающий соловушек безвыгодный значат ни ложки другого, выключая бренности своей. Когда а неужели как в мельтешенье графоманской малышни, до этого времени сии самоутешения особенно смешны. На месте сталинской высотки разливается тайга, с блистательной красотки из ась? следует карга, равным образом шутиха позже запуска упадет, пробив дыру. Не могло, а знаешь — запросто. Вот в такой мере но автор этих строк умру — вроде надлежит ослу равным образом гению, вроде поступает большинство, да для счастью alias для сожалению, твоя милость безграмотный рехнешься ото того. То принимать рехнешься обязательно, из-за всеми а придут, — равным образом сие куда показательно во свете сказанного тут. Мораль, зачем век мою итожит, надо входом должно бы прибить: раньше говоришь — невыгодный может, а дальше — почто может быть. И неграмотный токмо охломону, в чем дело? в соответствии с природе недалек, — а спервоначалу да Соломону сие было невдомек: подле всей своей гордыне царской некто загрустил, на правах человек, услышав ото царицы Савской, почто равно сие неграмотный навек. Потом, порвав от царицей Савской (он всех со временем бросал), дьявол неграмотный расстался вместе с круглой цацкой, идеже эту эпитафия написал. А твоя милость сидишь равным образом уминаешь шоколадное драже. Оно проходит, твоя милость понимаешь? Не понимаешь? А ваш покорный слуга уже. Жизнь уходит, что водица, по образу песок. И чертяка бы вместе с ней. Лучше было отнюдь не родиться, сие было бы честней.

0004

У меня в контокоррент мои таланта иллюзий нет…

У меня по поводу мои таланта иллюзий нет. В нашем деле да в такой мере излишнее количество зазнаек. Я поэт, а в фоне Блока пишущий эти строки безграмотный поэт. Я прозаик, да кто именно безотлагательно безвыгодный прозаик?

Загоняв себя, в качестве кого Макаша телят, И покрышка шута заработав, Я открыл во себя просто-напросто один, да немаленький способность - Я умею злить идиотов.

Вот сидят, допустим, — сотрясение воздуха цивильны, ставни во тени, Говорят чего-нибудь по части морали… Я уже отнюдь не успел поздороваться, а они Заорали.

И до свидания некто гражданин вселенной тож патриот, Элита иначе народ, купидон либо урод, Раскинься округ Кейптаун не в таком случае — не то Кейп-код, Отчизна-мать другими словами ненька ридна, — Как лишь только раскроет рот, Да по образу заорет, — Становится разом видно, ась? идиот. А впредь до того когда неграмотный видно.

Иногда аз многогрешный что-нибудь проору во ответ, Иногда во испуге во синкопа брякнусь. Я едва-едва ли потребен Господу равно как поэт, Но от случая к случаю мы полезен ему как бы лакмус.

Может быть, фейс-контроль. А может, у них дресс-код. Может быть, им без затей отнюдь не нравится моего подход К их святому, напыщенному серьезу, Я далеко не знаю, нежели посягаю получи и распишись их оплот И со что представляю на них угрозу.

А писанье — порождение побочный, подобно наравне мед. Если всякий сутки получай тебя орет идиот, Поневоле начнешь сочинять стишонки или — или прозу.

0005

Я назову безо ложного стыда…

Еще пугает изречение "никогда". Н. С.

Я назову минуя ложного стыда Два сих полюса: Дурак боится трепотня "никогда", А толковый пользуется. И даже если житьё его, во вкусе голова, Трещит-разламывается, — Он извлекает, наравне с рукава, Величье замысла. Я малограмотный увижу сильнее никогда Тебя, любимая, Тебя, единственная, тебя, балда Себялюбивая. Теперь твоя милость перейдешь на некоторый регистр И во багрянец вырядишься. Отыгрывать вспять остерегись: Вернешься — выродишься.

Мне, пьедестала гордого лишась, Тебя невыгодный оправдать — А что-то около до сей времени ты да я сохраняем шанс Прилично выглядеть.

Я, согрешительный человек, люблю слова. В них глотать цветаевщина. Они с мухи делают слона, Притом летающего. Что подлунный мир безо фраз? Провал ослизлой тьмы, Тюрьма вместе с застольями. Без них плевка отнюдь не стоили бы мы, А со ними стоили бы.

Итак, прощай, пишущий эти строки повторяю по Прямому проводу. Мне даже если к несчастью такого стихи по Такому поводу. Простились пара мелочных калек, Два нищих узника. А вроде звучит: навек, навек, навек. Ей-Богу, музыка.

0004

Новая графология-2

Если бы некто меня спросил, Как автор чую в жизнь высших сил — Дрожь на хребте, дрожь объединение шее, Слабость рук, подгибанье ног, — Я бы ответил: буде страшнее, Чем допускается придумать, так сие Бог.

Сюжетом малограмотный рассчитанный поворот, Небесный эвенский голыш во твой огород, Лед да пламень, битва да смута, Тамерлан равным образом Наполеон, Приказ вскорости сигануть не принимая во внимание парашюта С горящего самолета — однако сие он.

А когда внутри зимы запахло весной, Если принимать парашют, а для нему ещё запасной, В огне просматривается дорога, Во тьме прорезывается просвет, — Это курсив дьявола, а малограмотный Бога, Это дух подо маской Бога Внушает надежду там, идеже надежды нет.

Но разве твоя милость входишь умереть и далеко не встать тьму, а возлюбленная бела, Прыгнул, а у тебя отросли крыла, — То сие Бог, alias ангел, его посредник, С хурмой "Тамерлан" да тортом "Наполеон": Последний счастливый случай последнего с последних, Поскольку позднее последнего — вмиг он.

Это то, в чем дело? безвыгодный учел Иуда. Это то, чему никак не учил Дада. Чудо вступает там, идеже без участия чуда Не спасет никто, ничто, никогда.

А неравно твоя милость во бездну шагнул равно невыгодный воспарил, Вошел на огонь, равным образом пламя тебя опалил, Ринулся на чащу, а после этого берлога, Шел получи медведя, а их со временем шесть, — Это манера дьявола, а малограмотный Бога, Это отец лжи по-под маской Бога Отнимает надежду там, идеже упование есть.

0004

Хорошо тому, который считает, что такое? Бога нет…

Хорошо тому, кто именно считает, что такое? Бога нет. Вольтерьянец-отрок во садах Лицея, спирт цветет себе, эдак равным образом рдея, в качестве кого маков цвет, да никак не знает пустозвонство «теодицея». Мировая материя, развратница перемать, кругом него ликует разнообразно, да безвыгодный необходимо ему нуль ни из нежели примирять, так как целое в одинаковой мере равным образом весь протоплазма.

Сомневающемуся в свой черед пруха лафой: всю-то проживание подбрасывает монету, лебезит, строфу погоняет антистрофой: подчас — зачем есть, временем — что такое? нету. Хорошо ему, равным образом совет у него аляповатый — прозреть немногое насчёт немногом. Мирозданье безответно ловит его настрой: время отдавать — лишенный чего Бога, а вона равно из Богом.

Всех страшнее тому, кто именно слышит музыку сфер — ненаедный скрежетание Господних мельниц, крылосвист да рокот, слышащийся по образу «Эрэсэфэсэр» — либо — либо на правах «рейхсфюрер», сказал бы немец; лоснящийся тризм зубчатых передач, нарушение скрипа да перестука. И ни костяной хруст, ни подавленный наивный крик с нежели податься мудрено списать в расход в дефекты слуха. Проявите величие духа, велит палач. Хорошо, проявим величье духа.

Вот такая симфоджаз сфер, маловерный друг, во такие крутятся после этого машинки. Иногда оттедова доносится золотой звук, да его в тот же миг но глушат глушилки. А теперь, в отдельных случаях слышал все, попытайся примири таковой век, который-нибудь тобою прожит, да лишайные стены, да ржавые пустыри — от тем, ась? во он, лакомиться да далеко не состоять безграмотный может, ибо ась? да токсикологический клещ, кто зловещ, равным образом податливый змеючий хрящ, некоторый хрустящ, да колючий курчавенький плющ, какой-никакой ползущ согласно сухому ясеню у дороги, равно ажно оный для человечестве небогатый прыщ, какой нищ равным образом пахнет, в духе сто козлищ, — всегда касательно Боге, постоянно насчёт Боге.

А от меня он, не запрещается сказать, безграмотный спускает глаз, проницает окончательно мою происхождение равным образом лимфу, посылает ми пару строчек на неделю крат — кое-когда вне рифмы, а чаще во рифму.

0004

C английского

Как отдать свое ребёнок на работный дом, Как предоставить дочурка изнеженную замуж, Чтоб изнуряли гладом равным образом трудом, И мучили, а твоя милость да узнавать безвыгодный знаешь, — Так ми во иностранный душе бросить след, — Привычку, строчку, на событие если привьется, А повстречавшись вследствие несть лет, Узнать равным образом отнюдь не распознать себя во уродце.

Зачем мы заронил тебя сюда, Мой незапамятный отсвет, маломощный моего обломок, — В трущобный вселенная бесплодного труда, Приплюснутых страстей да скопидомок? Все то, в чем дело? ото меня усвоил ты, Повыбили угрюмые кормильцы. Как сильно видеть приманка черты В измученном, только хитром этом рыльце! Ты выживал на грязи да нищете, В аду подвала, фабрики, казармы, Ты знаешь те пустословие равно бебехи те, Которых ваш покорный слуга скоту малограмотный показал бы. Гиеньи глазки, выгнувшийся стан, Гнилые хлебогрызка жалкого оскальца… Но сие я! И мы таким бы стал, Когда б остался там, идеже твоя милость остался. Полутуземец, полуиудей, Позорное напоминанье, скройся. О, отличается как небо ото земли ми капли отнюдь не испытывать людей, Чем испытывать сие сходство, сие скотство! Чужая жизнь, других миров дитя, Возросшее во уродстве здешних комнат, Тотчас ко ми потянется, хотя Себя далеко не знает равным образом меня безвыгодный помнит, И чрез лохмотья, язвы, лужа да гной Чуть слышно ми простонет из-под спуда: "Зачем автор этих строк тут? Что сделали со мной? Мне плохо здесь, возьми меня отсюда".

Да равно другим, другим некто был для чему? В моих привычках людям всегда немило, И реминисценция о ми на чужом дому Была страшна, равно как пометка иного мира. Так работяга, захворав впервой И вдвойне похудев следовать двум недели, Все думает тяжелой головой — Что сие завелось на послушном теле, Что после хвороба, что такое? после чужой гость Припуталась кайфовый сне, да жрет, да гложет… А сие танатология врастает на залупа да кость, Он хочет для ней приклонить слух — малограмотный может Ни пустозвонство разобрать. Придет жена Или брательник из баночкой гостинца, — Брательник хмур, возлюбленная раздражена, Обоим ясно, что-то пришли проститься: Сопит, бурчит… На нем сделано печать, Он во всем чужак. Скорей сместить его бы. Так всех моих умеет отличать Любой — получи них масть моей хворобы. О, отличается как небо через земли бы со рожденья, что монах, Разгромленного ордена осколок, Я оставался на четырех стенах, Среди моих листов равно книжных полок, Чем собой сей мир! Ужель себя безвыгодный был в силах остановить я, В картонных стенах нищенских квартир Плодя ублюдков нашего соитья? Низвергнутая скульптура на снегу, Росток ползучий, ластящийся ко перегною, — Вот все, который вместе с совместно произвести ваш покорнейший слуга могу, И все, что-то может учинить спирт со мною.

Скажи, твоя милость смотришь держи близкие следы? Или никак, во вкусе написал бы Павел? Что твоя милость меня оставил — полбеды. Но пользу кого а твоя милость на этом месте меня оставил? Зачем посредь расползшихся дорог Нетвердою, скользящею походкой Блуждаю, полузверь да полубог, Несчастный знак твоей любви короткой? Твой характер искажен моей виной, Гримасой страха, судорогой блуда. Зачем моя особа тут? Что сделали со мной? Мне плохо здесь, возьми меня отсюда.

0004

Песенка

Да, завидую — твоя милость можешь получи и распишись него облокотиться, Опереться, положиться, возникнуть подо сень. Ибо дьявол твое спасенье, по образу укрытие на пехотинца, Как кинжальчик пользу кого кахетинца, по образу постель Для усталого скитальца, на правах непалка пользу кого непальца, Как ради путника на чащобе загадочный знак. Да, завидую, выше- ангел. Извини мое нахальство. Я да самовольно бы круглым счетом хотел, так совершенно никак.

Для меня но твоя милость окопа безвыгодный увидишь, что ни щурься. Редкий лес, несуразица поле, в чём источник родила лед. Ибо ми симпатия безвыгодный опора, виноват мое кощунство, А скорее, моя персона боюсь, наоборот. Мне последняя стержень в колеснице неграмотный даст гарантий, аж если бы бы воскресли Все святые, коим название легион. Это аз многогрешный его последняя надежда, игбо если Я обрушусь, так обрушится равным образом он. Ты умеешь испытывать стену, аз многогрешный умею — только лишь бездну, Обступившую меня по части рубежу. Это спирт навек исчезнет, коли аз многогрешный навек исчезну Или ажно даже если что такое? безвыгодный в такой мере скажу.

Кто с нас сидит во окопе, кто такой танцует бери прицеле — Не подскажет никакое колдовство. Хорошо тебе, равным образом плохо мне, держащемуся еле, А ему боюсь да воображать каково.

0004

Озирая котел, во котором твоя милость самовольно никак не варишься…

Озирая котел, во котором твоя милость своевольно невыгодный варишься, презирая клятвы, которые мы даем, — никак не тверди мне, агностик, что такое? твоя милость вот по всем статьям сомневаешься. Или нет, тверди — добавляя: "во по всем статьям твоем". Ибо питаться твое — назло утвержденью строгому, почто любая убежденность тобою остранена. Есть твое, равно ми аж страшно глядеть во ту сторону — перед того скупа равным образом безводна та сторона. Где олигодон ми до упорства черствого, каменистого, даже надень аз многогрешный колет да ремнями перетянись. Есть твое, равно во него твоя милость веришь так истово, ась? все равняется кто юродивый предо тобою релятивист. Ход тама ми закрыт. Дрожа, наблюдаю издали: каббала словес, ползучая каббала, лабиринты, пески, а меж ними такие идолы, который игрушками кажутся постоянно мои купола.

Не тверди, обнимаясь вместе с тартусцами равно со венцами, рассыпая мелкие искры, как метеор, — сколько от таких, что я, начинаются целое Освенцимы, зане всякая твердая вера — ранее террор. Как моя особа знаю всю твою зыбкость, перетекание, разрушенье границ — камень преткновения его беспричинно влекущ! Есть твоя вертикаль, равно симпатия еще вертикальнее, да скрывает ее туман, оплетает плющ. Я боюсь плюща — хоть растенье, на общем, красивейшее. Так узорчат лист, эдак слаба курчавая стек — но после слабостью этой темнеется такая силища, аюшки? да дубу, равным образом грабу рискованно туда смотреть.

Но даже всё-таки пески, всю пустыню словами вымости, завали цветами, чей многоцветен пир, — отнюдь не тверди, отнюдь не пой ми что до щедрой твоей терпимости равным образом касательно том, как на сравнении из нею автор нетерпим! О, твоя милость терпишь всех, наравне большая белая бестия — унтерменша на коросте, прикованного для ярму. Я терплю таковой мир иначе — что терпят бедствие. Извини, ась? ваш покорнейший слуга от времени до времени нетерпим ко нему.

Я безвыгодный по сию пору говорю, далеко не всему раздаю названия, общо далеко не стремлюсь заскакивать за края — затем что вкушать интервал спасительного незнания, что-нибудь тебе да ми оставляет вера моя. В небесах случаются краски, которых на мире нет, — немучительная любовь и непостыдный стыд. Твой малонаселенный Бог в жизнь не меня далеко не помилует — выше- цветущий тебя простит равным образом меня простит.

Теодицея

— На, — сказал генерал, снимая «Командирские». — Хочешь — носи, хочешь — пропей. М. Веллер

Не всемощный, на силе да славе, демиург миров, Что избрал евреев да самоуправно еврей, Не неясный для раскаяньям священник своих коров, Кучевых равным образом перистых, — а скорей Полевой командир, небрит тож бородат, Перевязан спешно равным образом полусед. Мне нравиться думать, сколько ваш покорный слуга неграмотный марон его, а солдат. Может быть, сержант, благодаря тому бы нет.

О, безграмотный тот, сколько нашими трупами дорога мостит, И во окоп, естественно, ни ногой, Держиморда, фэн муштры, позабывший стыд И врага отнюдь не видевший, — а другой, Командир, века понимающий всю тщету Гекатомб, же сражающийся вотще, У которого равно больные постоянно получи счету, Потому в чем дело? бесчисленно ли нас вообще?

Я далеко не вижу его верховным, равно как ни крути. Генеральный сердце малограмотный так прост. Полагаю, надо ним отнюдь не меньше десяти Командиров, через чьих генеральских звезд Тяжелеет небо, глядящее возьми Москву Как получи частный пробный полигон. До победы нашей аз многогрешный правильно отнюдь не доживу — И боюсь сказать, доживет ли он.

Вот тебе равным образом ответ, во вкусе дьявол терпит язвы земли, Не спасает детей, отнюдь не мстит палачу. Авиации нет, снаряды никак не подвезли, А оборона соединение равно оснастка моя персона молчу. Наши танки быстры, поем, равно крепка броня, Отче наш, тот или иной получай небесех! В общем, экстра-класс да то, сколько вместе с бойцами что-то меня Потеряли пока что далеко не постоянно равно невыгодный всех.

Всемогущий? — по отношению нет. Орудья — в неумолкаемый врагу. Спим во окопах — во окрестностях блистает своим отсутствием жилья. Всемогущий может никак не больше, нежели моя персона могу. "Где возлюбленный был?" — Да, собственно, идеже да я. Позабыл сказать: поощрений снова а нет. Ни чинов, ни медалей симпатия далеко не дает. Иногда подарит — кому огниво, кому кисет. Скажем, ми достались брегет "Полет".

А чего, хорошая вещь, роптать грех. Двадцать высшая отметка камней, благозвучный звон. Потому моя персона равно чувствую момент заостреннее всех — Иногда, похоже, острей, нежели он. Незаметные во шуме, слышные на тишине, Отбивают полудня равно будят на шесть, Днем равно ночной порой напоминая мне: Времени мало, однако миг есть.

0004

Колыбельная на дневного сна

В удушливом полдне, эпизодически ни гугу В цветущем лугу равным образом заросшем логу, И, шель-шевель качая тяжелые воды, Река изогнулась на тугую дугу И прохладно колышет лиловые своды Клубящейся тучи держи фолиант берегу, — СГУЩАЮТСЯ СИЛЫ НЕЯСНОЙ ПРИРОДЫ. Я слышу их увеличение да спать невыгодный могу.

Как темные мысли клубятся во мозгу, Как во пыльные орды, на живую пургу Сбивают гонимые страхом народы, — В безмолвии августа, во душном стогу, В теплице безветренной влажной погоды СГУЩАЮТСЯ СИЛЫ НЕЯСНОЙ ПРИРОДЫ. Я вижу их мощь равно казаться далеко не могу.

Вотан изгаляется во узком кругу, Взахлеб допивая остатки свободы, Другой проклинает недавние годы, А беспристрастный бежит, норовя в бегу Еще равным образом снабдить подножку врагу — Хотя их обеих накроют отходы, Осколки руды равным образом обломки породы. На во всем горизонте, бери каждом шагу СГУЩАЮТСЯ СИЛЫ НЕЯСНОЙ ПРИРОДЫ. Я знаю, какой, а заявить никак не могу.

Но во сие а время, надо пирушка а рекой, В лиловом дыму вымывая проходы, В протест собираются силы такой, Такой понятно ясной природы, Что пишущий эти строки ощущаю минутный покой.

Уже различая товарищ друга на тумане, Они проплывают по-над лесом травы. Имело бы идея готовиться заране, Но первыми да мы от тобой безграмотный умеем, увы.

И мы засыпаю, приблизительно замурлыкав, В потоке родных переливов равно бликов Плывя на грозовую, уютную тьму. У тех, который клубится на лиловом дыму, Всегда бесконечное избыток ликов, А пишущий сии строки остаемся верны одному.

Не ясно, каков у них атаман равно отец, Не ясно, аюшки? они будут хотеть, Не ясно, до чего всегда сие опасно И в какой мере осталось вплоть до судного дня, И что сие будет, ми как и никак не ясно. Чем кончится — ясно, равно достаточно от меня.

0004

Прощай, молодость!

Противна молодость. Противна! Признаем сие объективно. Она из себя упоена, Хотя безграмотный может ни хрена. Она навязчива, болтлива, Глупа, потлива, похотлива, Смешна гарольдовым плащом И вулканическим прыщом.

Ее настырное соседство (В отличье, может быть, ото детства) Наводит мысли в отношении конце. И наша сестра меняемся во лице.

Как, как?! И этому теляти С такими бабами гуляти И безвыгодный беспокоиться об том, Что со ними станется потом?.. Он этак спешит вскрыться миру, Он всего лишь из пылу, не без; жару, вместе с жиру, — С него равно бесится, пока Еще футляр его щека От бритвы, а невыгодный с пощечин; Пока возлюбленный чуть-чуть озабочен Уместностью своих словес В компании других повес. На всех кидается не без; объятьем, Чужие пошлости твердит, И все, следовать сколько наш брат сегодня платим, Ему покамест дают во кредит. Ему утилитарно задаром Достались шляния соответственно барам, Полночной улицы пейзаж, Который был во дни оны наш, Скамейки, лужи, светофоры, Бульвары, Ленинские горы… Читатель вспомнит сгоряча Про видеофильм "Застава Ильича" — И впрямь: киноискусство шестидесятых Теперь об сих поросятах. В узы прибавилось звено. А во девяностых недостает кино: Есть подлунный мир расчиcленный, на котором Остались горечь, скука, гнет, Где Бог, одевшись светофором, Нам вовеки невыгодный подмигнет…

Как ни геройствуй, ни усердствуй, Владеет бедною душой Не печаль что касается юности ушедшей, А завидность ко юности чужой.

Но тайной радостью для того взора И утешеньем для того ума, Что свободно равно скоро Она, равно как жизнь, пройдет сама.

0994

В России выясненье отношений…

В России выясненье отношений Бессмысленно. Поэт Ладя Нарбут С женой ругался на воробьиная ночь предварительно арестом: То ему невыгодный таково да ведь отнюдь не этак, И в большинстве случаев не имеется взаимопониманья, Она ж ему с полным основанием возражала, Что спирт равно самоуправно обрюзг равно опустился, Стихов далеко не пишет, брюзжит да ноет И сделался целиком и полностью невозможен. Нервозность их в какой-то степени объяснима Тем, зачем ночами чаще забирали, И чисто они сидят и, значит, ждут, Ругаясь во ожидании ареста И предъявляя регистр претензий Взаимных. И после этого следовать ним приходят — Как единовременно когда-когда возлюбленная во порыве гнева Ему говорит, сколько полагается бы расстаться, Хоть временно. И дьявол во отклик кивает. Они равным образом расстаются во ту но ночь. А в будущем что? А там, само собою, Жена ему таскает передачи, Поскольку только лишь плоть от плоти ближайший Такую привилегию имеет; Стоит на очередях, носит продукты. Иметь жену на России надо и оный и другой — Или после мужа; отец с матерью ненадежны, Больны да стары, а какой только лишь есть старец Собою озабочен бесчисленно более, Чем инда отпрыском. Ему неясно, С кой некто стати, вырастив балбеса И бытье во него вложив, пока что обязан Стоять во очередях. Не отрицайте, Такое бывает; не вдаваясь в подробности родитель Немощен, его шатает ветром, Он может неуклонно на очереди сдохнуть, Взять равно упасть, равным образом далеко не хорошенького понемножку передачи. В тюрьме сверх передачи куда трудно. В России нынешний испытание живет во генах. Все понимают, почто смолчать супруга Приходится. Любовниц неграмотный пускают, Свиданий безвыгодный дают, а женам можно. Ведь во паспорте сам черт временно далеко не пишет «Любовница»! А почерпнуть свиданье Способен исключительно тот, кто именно вписан во паспорт. Вот что такое? имел во виду Наумка Коржавин, Что на наши, дескать, трудные времена Человеку нужна жена. Нужна. Уж верно, Не чтобы того, чтоб вместе с нею говорить. Поэтому выясненье отношений Бессмысленно. Поэтому романы В России кратки, ко тому а всякий раз негде. Нашли нищий угол, души слиплись, Быстро разлиплись, подали заявленье, Сложили чемоданище равным образом ждут ареста. Нормальная любовь. Потом плодятся, Дети души знакомятся, ищут угол, Складывают чемоданище равно ждут ареста. Паузы в среде эпохами арестов Достаточны, с целью успели дети Сложить лицо равно слипнуться. Ведь надо Кому-нибудь выситься во очередях. В любви после этого надлежит выражаться амором — Поскольку холодно; слепляться души — Поскольку негде; а разводиться Вообще нельзя, потому что передачи Буквально достаточно некому носить.

0005

Отчет

А бросить взгляд ретроспективно — стыдно, блин, ради принадлежащий а страх. Часто тошно, чаще противно, иногда ах, да малограмотный ах-ах-ах. Что придумает такого хоть первый изо врагов? Тебе, бодливая корова, ещё недодали рогов. Да, питаться игнатии лойолы, однако у них необычный дар, — а у садистов новой школы во основном сам сообразно себе пиар. И а ты да я беспричинно боялись? Даже на наши период по сию пору сии менши юбер аллес никак не умеют ни хрена. Любой трубадур — буян, сквалыжник, больной автократ, — во родном углу тиранит ближних изобретательней стократ. Что до самого ссылок не так — не то тюрем (это неизгладимый их прием), — ведь автор сих строк равным образом на тюрьмах балагурим, равно на «Столыпиных» поем. Конечно, вкушать такие имущество — дыбы, вытяжки, кресты, — они интересах зрителя зловещи да к жертвы непросты; же кто такой их больно по-царски тратит — во конце концов удовлетворительно из ума, равным образом всех спрашивать — спецов неграмотный хватит, а всех распять — крестов нема.

Когда посмотришь получай соблазны — они, во вкусе во баре островном, обременительны да грязны, равным образом неприятны во основном. Ну что, попил ваш покорный слуга вашей водки — из первых рук скажем, безграмотный шарман; малоумные кокотки истощали выше- карман; пусть себя на здоровье мила иная брат равно красивый идентичный салончик — только на общем, деталь пиара равным образом тогда хватит силен; во беседах, спиртом подогретых, идею вытеснил напор, а в чем дело? находят на сигаретах — ваш покорный слуга никак не понял прежде этих пор. Все сие врут, зачем первый попавшийся умница любит злачные места. И инда от уксусом пельменей позволяется вытерпеть неграмотный более ста. А ежели наставлять для сии имущество сравнительно со чем нашего царя, — так сие все, ребята, детство, детство, напрямую говоря.

Кто был внимания достоин? Мать, почто бодрствует пятеро ночей; неженатый во степь воин; любой незаинтересованный изо врачей; склонность угрюмца нелюдимого, ободрительность бродяг; даровитость обретаться сверх необходимого, же лишенный чего излишнего — никак; студеный горячность восторга жреческого; бедняк, охраняющий шаг планет… Преодоленье человеческого — конечно, благодаря чего бы нет? Я далеко не хочу врагов окрысить, безвыгодный люблю друзей дразнить, — чай единица на том, чтоб его превысить, а никак не во том, чтоб упразднить. А так моя персона знаю тебя, злодея, — нежели пышнословней, тем лютей: твоя милость врешь, сколько у тебя идея, а без труда любишь бежать детей!

Так вот, получай фоне этой лажи тем резче то, что-то мы люблю. И, само собой, пейзажи. Пейзажи были — ай-лю-лю. Мне как-то, знаешь, экая досада хоть ездить во оставшиеся места. Здесь трефы — зато пейзажи, а в дальнейшем ни пейзажа, ни креста.

И смотри наш брат начали движенье. Я ко стеклу прижал чело. Темнеет. Кроме отраженья, на окне малограмотный заметно ничего. Сосед жует клин нарезки, ми кивает — «Чай неси!» Организатору поездки большое русское мерси.

0005

VI. Баллады

Баллада

В в таком случае эпоха моя персона гостила нате Земле. Ахматова

И до этого времени а получи поверхности Земли Мы далеко не были случайными гостями. Не ультра- шумно жили, по образу могли, Обмениваясь краткими вестями О том, по образу скудные близкие рубли Растратили — который сразу, кто такой частями, Деля получай кучки… (Сколько безграмотный дели, Мы то и дело оставались для мели).

И совершенно а для поверхности Земли Мы безграмотный были случайными гостями: Беседы полуночные вели, Вступали во контроверза из властями, — А мимо нас босые люди шли И проносили навес со кистями: Как бережно они его несли! Их обрезки были на уличной пыли.

И однако а держи поверхности Земли Мы далеко не были случайными гостями… В харчевнях неуемные врали Играли во домино, рокоча костями, Посасывали пиво, СПИД плели И на карточная игра резались, хвалясь мастями, Пел нищий, опершись держи костыли, Пока бери площадях бумагу жгли…

И всегда а получи поверхности Земли Мы отнюдь не были случайными гостями. В извечном страхе пули равно петли Мы проходили теми а местами Над реками, зачем с расстановкой текли Под тяжкими чугунными мостами… Вокруг коней ковали, средства пекли, И торговали, да детей секли.

И целое но получи и распишись поверхности Земли Мы отнюдь не были. Случайными гостями Мы промелькнули эдак там, вдали, Где ветром подбитый ветерок играл снастями. Вдоль берега да мы не без; тобой как черепаха брели — Друг со другом, однако ни со этими, ни вместе с теми, Пока метели длинными хвостами Последнего следа далеко не замели.

0987

Вторая корридо

Пока их деды говорили относительно ходе Столичных событий, по части псовой охоте, Приходе зимы равным образом доходе своем, А матери — традиционно — что касается моде, Погоде равным образом прочий на этом а роде, Они следовать диваном играли вдвоем.

Когда уезжали, дьявол невесело хныкал. Потом, наезжая в эпоха каникул, Подросший равно важный, на отеческий дом, Он ездил для соседям равным образом видел не без; восторгом: Она расцветает! И постоянно сие время Они продолжали наперсник друга любить.

Потом положение их разлучили — Бог весть, почему. По какой-то причине Все во мире приходится наоборот. Явился хлыщом — развращенный, лощеный, И чем того, чтоб показываться польщенной, Она ему рраз — с ворот поворот!..

Игра самолюбий. С досады равным образом злости — За первого замуж. Десяток набросьте Унылых, бесплодных, томительных лет Он пил, опустился, скитался до свету, Искал себя дело… И весь сие время Они продолжали побратанец друга любить.

Однажды, узнав, что такое? возлюбленная овдовела, Он кинулся для ней — равно стоял помертвело, Хотел закричать отнюдь не своим голосом — равно безграмотный был способным закричать. Они дружок в друга смотрели бесслезно И что один еще понимали, который поздно Надеяться наново несколько начать.

Он бросился прочь… да из сего места — ни звука: Ни писем, ни встречи. Тоска да разлука. Они доживали одни равным образом поврозь. Он в некоторой степени читал, а симпатия вышивала, И плакали оба… равно постоянно сие время Они продолжали дружок друга любить.

А постоянно сие минута на суше и на море бушевали Вселенские страсти. Кругом убивали. От пролитой месяцы вскипала вода. Империя рушилась, саваны шились, И кроны тряслись, равным образом короны крошились, И рыжеволосый искра пожирал города.

Вулканы плевались камнями равным образом лавой, И гибли в одинаковой степени грешный да правый. Моря покидали приманка берега. Ветра вырывали деревья из корнями. Земля колыхалась… да совершенно сие время Они продолжали дружок друга любить.

Клонясь, увядая, за картам гадая, Беззвучно рыдая, чертовски страдая, То цедильня кусая, ведь щипанцы грызя, Сходили бери нет, растворялись бесплотно, Но знали не издав ни звука равным образом бесповоротно, Что купно — не велено равно в одиночку — нельзя,

Так жили они впредь до последнего мига — Несчастные детвора несчастного мира, Который равно довольный бы счастливее стать, Да безвыездно невыгодный умеет: так бури, так драки, То придурь влюбленных… равным образом целое сие время…

О Господи Боже, так точно толку-то что!

0989

Третья песня

Какая была компания, какая игривость да прыть! Понятно было заранее, почто целую вечность ей невыгодный прожить. Словно палкой согласно частоколу, выбивали свой горделивый строй. Первый умер, пошедши на школу, равно окончив школу, второй. Третий помер, от случая к случаю в первоначальный раз получил ногой сообразно лицу, Отрабатывая строевые примеры возьми плацу. Четвертый умер ото страха, во душном его дыму, А пятый был парень-рубаха да умер не без; тоски в области нему.

Шестой удавился, седьмой застрелился, из трудом достав пистолет, Восьмой уцелел, вследствие этого что такое? молился, равным образом вынул взыскан судьбой билет, Пристроился у каравая, сумел избежать нищеты, Однако никак не избежал трамвая, на котором уехала ты, Сказав прежде сим а за совесть равным образом грубо, что такое? поглощать разный человек, — И разом трое врезали дуба, поняв, почто сие навек.

Пятнадцатый умер с скуки, выступая получи и распишись работу зимой. Шестнадцатый умер ото скуки, вернувшись вместе с работы домой. Двадцатый ходил шатаясь, потому что возлюбленный начал пить, И по мановению волшебной палочки отнюдь не умер, пытаясь в гирло себя наступить. Покуда не без; ногой для горле влачил симпатия приманка года, Пятеро перемерли ото жалости да стыда, Тридцатый сломался присутствие виде нахала, какой грозил ножом. Теперь нас осталось вдоволь мало, равным образом наш брат себя бережем.

Так в чем дело? существующий ходит объединение струнке, охраняет особый каравай, шепчет, глотает слюнки, твердит себя "не зевай", Бежит любых безобразий, малограмотный топит тоски на вине, Боится случайных связей, а неграмотный случайных — вдвойне, на одиноком кушетка кондратий ему давит грудь. Вот где-то дьявол живет — равно в свой черед подохнет когда-нибудь.

Но на этой жизни проклятой надеемся ты да я порой, Что энский пятидесятый, а может быть, сто второй, Которого глазищи краем наш брат видели пару раз, Которого автор сих строк отнюдь не знаем, кой безвыгодный знает нас, — подвержен высшей опеке, равно слышит серафический смех, И отчего на веки вечные останется по прошествии всех.

Четвертая песня

Андрею Давыдову

В Москве взрывают навозный транспорт — такси, троллейбусы, всё-таки подряд. В метрополитен ОМОН проверяет вид на жительство у всех, кто именно рукоятка да бородат, И сие длится седьмые сутки. В глазах у мэра имеет смысл тоска. При виде каждой забытой сумки водырь требует взрывника. О том, кто именно принял вину следовать взрывы, неграмотный знают точно, только бессчётно врут. Непостижимы его мотивы, непредсказуем его маршрут, Как немилость Господень. И потому-то Москву колотит такая дрожь. Уже давненько бы взыграла смута, а навстречу промысла неграмотный попрешь.

И только-только затлеет зоревой отсвет нате синих окнах для шести утра, Юнец, преднамеренно ушедший во отпуск, встает со постели. Ему пора. Не обинуясь да безвыгодный колеблясь, же нерушимо веря на свою судьбу, Он не слыша ног прыгает во оный троллейбус, тот или другой движется получи и распишись Трубу И подалее кружится сообразно бульварам ("Россия" — кукушкин — Арбат — пруды) — Зане хлопец обладает напрасно избавлять попутчиков с беды. Плевать, сколько доверие его наивна. Неважно, в качестве кого тама его зовут. Он любит счастливо да взаимно, равно оттого его безграмотный взорвут. Его неграмотный тронет подъём возмездии, так например запас жертвы необъясним. Он сие знает равно ездит, ездит, храня любого, кто именно вблизи не без; ним.

И вона симпатия едет.

Он едет мимо пятнистых скверов, идеже визг играющих малышей Ласкает ушки пенсионеров равно греет благостных алкашей, Он едет мимо лотков, киосков, собак, собачников, стариков, Смешно целующихся подростков, уморительно серьезных выпускников, Он едет мимо родных идиллий, идеже цел дворной квартирный уют, Вдоль тех бульваров, идеже наш брат бродили, никак не допуская, сколько нас убьют, — И вроде бы затем ни трудился Хронос, дробя албанит равно грызя гранит, Глядишь, до этих пор равно сегодня далеко не тронут: чужая весна жизни охранит.

…Едва зорька окровавит стекла равно починок высветится опять, Во дворишко следовательно старик, никак не столько уставший жить, что уставший ждать. Боец-изменник, солдат-предатель, навлекший прежде немилость Творца, Он ждет прощения, так Создатель никак не шлет вслед ним своего гонца. За ним малограмотный явится никакая с караулящих нас смертей. Он суше выветренного камня да древней рукописи желтей. Он смотрит безответно равно индифферентно получай веки вечные длящуюся игру, Но то, что-то мучит его всечасно, впервой полноте прислуживать добру.

И смотри дьявол едет.

Он едет мимо крикливых торгов да нищих драк после свободный суп, Он едет мимо больниц равно моргов, гниющих свалок, торчащих труб, Вдоль улиц, прячущих хищнический привычка на угоду юному лопуху, Он едет мимо сплошных заборов от колючей проволокой вверху, Он едет мимо голодных сборищ, берущих всякого во оборот, Где любой вопль так же позорящ интересах тех, который слушает равно орет, Где, притворяясь чернорабочим, вниманья требует бесцеремонный смерд, Он едет мимо лишь того, нежели по брезгуют долгоденствие равно смерть: Как ангел-хранитель ада, спирт едет адом — аид, спускающийся на Аид, — Храня ото гибели всех, который подле (хоть весь круг верит, зачем непосредственно хранит).

Вот эдак да я, примостившись в ряду юнцом равным образом старцем, на июне, на шесть, Таю отчаянную надежду получи то, что такое? до этого времени сие круглым счетом да есть: Пока пишущий эти строки им сочиняю роли, безвыгодный рухнет небо, малограмотный ахнет взрыв, И мир, исполняющий послушно творящей воле, безвыгодный канет во бездну, непостоянно пишущий эти строки жив. Ни обрушенье взрыва, ни этот жалоба у нас песней зовется сирены невыгодный грянут разом, Москву глуша, Покуда автор бормочу катрены относительно двух личинах твоих, душа.

И видишь ваш покорный слуга еду.

06.07.96. Артек.

Пятая песня

Я слышал, отдельно ценится посредь тех, который двоичный знак равно клеймен, Пленник (и реже — пленница), аюшки? помнит несть имен. Блатные безвыгодный любят грамотных, равно как большая асть страны, Но данный зовется "Памятник", равным образом обана смысла верны. Среди зловонного мрака, завален чуждый тоской, Ночами перед хрип барака спирт шепчет словник свой: Насильник, жалобщик, нытик, прилуненный без участия вины, Сектант, шпион, сифилитик, политик, деятель войны, Зарезал жену по мнению пьяни, соседу дровяник поджег, Растлил племянницу во бане, большанка пришил вслед за должок, Пристрелен изо автомата, сошел из ума согласно весне…

Так круг кидался как-то из порога встречу мне. Вся барство воды равно суши, равно как якобы на новейший раз, Ломилась на штифты да уши: запомни да нас, равным образом нас! Как будто бы река, запруда, жасмин, левкой, резеда — Все знали: вырвусь отсюда; отнюдь не знали только, куда. Меж небом, вплавь равным образом сухопутьем да мы от тобой выстроим непостоянный рай, Но только лишь видишь да слушай, да токмо запоминай! Я деревцо на центре мира, аз многогрешный кустище не без; последним листом, Я хромой изо тира, автор котишка со облезлым хвостом, А мы — скрипучая шконцы на дому твоей дорогой, А мы — очкарик такой-то, возивший тебя ко другой, А я, рано или поздно твоя милость погибал однажды, устроил тебе ночлег — И канул мимо, вроде канет каждый. Возьми да меня на ковчег!

А я — тончайшие сущности, сущности, плоти пишущий сии строки лишены, Мы веселиться семо отпущены с сияющей вышины, Мы летим на ветровом потоке, нас слабит легковесный прибой, Нас безвыгодный видит даже если стоокий, а знает по отношению нас любой.

Но нежели длительнее автор после этого ошиваюсь — безграмотный ведаю, про чего, — Тем не столь ошибаюсь касательно себя самого. Вашей горестной вереницы аз многогрешный отнюдь не иисус через посмертной тьмы, Я никак не вырвусь ради те границы, во которых маемся мы. Я невыгодный выйду ради те пределы, каких досягает взгляд. С веткой тиса либо — либо омелы турман моего отнюдь не летит назад. Я никак не со теми, кто такой вносит правку во постоянный реестрик земной. Вы плохую сделали ставку равным образом умрете вообще со мной.

И ты, чужая квартира, равным образом ты, бистро "Восход", И ты, слабый с тира, равным образом ты, царапанный кот, И вы, тончайшие сущности, сущности, слетавшие во нашу тьму, Которые правил своих ослушались, открывшись ми одному. Но рано или поздно бы мы на самом деле посягал нате пути планет И безграмотный проба получи и распишись томище пределе, вслед тот или другой ми побежка нет, Но от случая к случаю бы прелесть величья предпочел соблазну стыда, — Кто бы вспомнил ваши обличья? Кто увидел бы вам тогда? Вы невыгодный надобны ни пророку, ни водителю злорадный орды, Что за Западу равным образом Востоку метит кровью близкие следы. Вы ми отданы сверху поруки — отнюдь не навек, отнюдь не получи и распишись год, получи час. Все великие близоруки. Только ваш покорный слуга да заметил вас.

Только оный тебя да заметит, который не без; тобою нераздельно умрет — И тебя, насчёт мартовский ветер, да тебя, по отношению мартовский кот, И вас, тончайшие сущности, сущности, те, что такое? парят, кружа, Не раньше дома, неграмотный выше, на сущности, десятого этажа, То опускаются, так подпрыгивают, ведь во проводах поют, То усмехаются, ведь подмигивают, в таком случае будто "Салют!"

0997

Шестая корридо

Когда бы пишущий эти строки был монарх царей (А невыгодный забитый еврей), Уж автор этих строк бы от жизнию своей Разделался со свистом, Поставив дерзостную цель: Все то, что-нибудь аз многогрешный вкушал досель, Как гоголь-моголь иль коктейль, — Отведать во виде чистом,

Чтоб жанр занятий, да меню, И свитера расцветку Менять далеко не чирик крат получай дню, А единожды во десятилетку.

Побывши червон полет скотом, Я стал бы ной потом, Чтоб за сделаться шутом, Живущим нараспашку; Я б цифра планирование носил жилет, А потом столько а — колет; Любил бы шлюху чирик лет И десятеро полет — монашку.

Я б уделил по части червон лет На основные страсти, Как разлагают полотно цвет На составные части.

Сперва бы чирик планирование бухал, Потом бы десятеро парение пахал, Потом бы чирик полет брехал, Как ми пахалось славно; Проживши червон полет во Крыму, Я б перебрался на Чухлому, Где в такой мере не того одному, А вообще равно подавно.

Я б десяток парение вставал на обед И цифра — спозаранку, Я б червон парение жевал лангет И столько но — овсянку.

Глядишь, вслед за чирик парение на глуши, Какую водку ни глуши, Вкушать шашлык да беляши Мне б показалось тяжко; Глядишь, следовать десятеро парение на Крыму Он превратился бы на тюрьму (Особо даже если бы для нему Добавилась монашка).

За так а срок книга любой Мне б опостылел тоже, И хоть десяток планирование не без; тобой, С одной тобой… насчёт Боже!

И гляди тут бы, наконец, Я примирился бы, Творец, С тем, в чем дело? воротила когда-нибудь Покинет сие тело. Потратив ровнехонько десяток лет На блуд, получи труд, возьми брак, получи бред, — Я был в силах бы впрямую вздохнуть: Мне весь поднадоело.

А ведь однако тащишь текущий крест Сквозь бури да ухабы — И всегда хоть твоя милость который хочешь неграмотный надоест, Хотя издавна время бы.

С утра садишься получи ведро, Потом болтаешься во метро, Потом берешься из-за перо Под скопление чужих проклятий, Полгода — власть, полгода- страсть, Два лета — воинская часть… Не успеваешь однако проклясть За сменою занятий!

А ведь собаку вывожу, А ведь читаю детям… Чем дорожу? Над нежели дрожу? Да неужто по-над этим?

А опять-таки наставят пистолет (Или кастет, не в таком случае — не то стилет) — Завоешь, клянча пару лет, Заламывая руки… О жизнь, сцепление стоцветных змей! Любого праздника сильней Меня притягивало для ней Разнообразье муки.

И почему ваш покорнейший слуга впредь до этих пор Привязан, можно подумать мерин, К стране, идеже загородный муж палисадник — И оный разноразмерен.

Вот беспричинно да любишь таковой ад, Откуда целое тебя теснят, Где вечера твои темны И ночи вероятно не ли краше, В стране, сколько двести полет подряд То во пылкость бросается, в таком случае во хлад, И что ни есть старожил праздник страны Томится во праздник но каше:

Меж опостылевшей женой И девкою жеманной, На грани жизни нежилой И смерти нежеланной.

0998

Седьмая корридо

И если бы поглощать граница времен, То сомнительный их объем Меж нами этак распределен, Чтоб с головы присутствие своем. Я где-то равно вижу текущий жест, Синклит в двуха десятирублевка мест, Свечу, графин, парчу, — Среду вручают, правильно крест: По силам, объединение плечу.

Нас разбросали объединение Земле — Опять а неспроста, — И я расселись сообразно шкале, Заняв домашние места. Грешно роптать, на конце концов: Когда бы удушающий столетие отцов Достался ми во удел, Никто бы во груде мертвецов Меня далеко не разглядел.

Кто был бы автор этих строк промежду сих морд? Удача, если бард… Безумства толп, движенье орд, Мерцанье алебард — Я таково а после непредставим, Как во адской бездне херувим, Как таскающийся получай посту, Иль наравне любавичский Рувим, Молящийся Христу.

А ми достался престарелый пора — Пробел, болото, взвесь, Седое небо, хоть выжми снег, И аз многогрешный уместен здесь: Не лютня, же да далеко не свисток, Не милосерден, безграмотный жесток, Не юн равным образом никак не стар — Сверчок, зачем знает особый шесток, Но всё-таки а невыгодный комар.

…Ах, кабы снедать граница времен, Последний, потаенный час, — То пора следующий припасен Для тех, кто такой паче нас. Наш средства трудней, разговорник скудней, Они нежны про наших дней, Они уместней там, Где стаи легких времирей Порхают объединение кустам.

…Но в отлучке предела временам И радости — уму. Не эра подлаживался для нам, А мы, увы, для нему. В иные-прочие года, Когда косматая орда Имела целое права, — Я был бы тише, нежели вода, И ниже, нежели трава.

Я ибо да стал таков — Признать неграмотный премину, — Что получай скрещении веков Почуял слабину, Не стал близ жизни умирать, И начал нечто марать, И обзываться вслух, И отказался выбирать Из равномерзких двух.

И запретил себя побег И уклоненье вбок, — А в духе автор этих строк понял, что-то после век, — Об этом знает Бог.

И неграмотный мечтал ли на восемь лет Понять первый встречный изо нас, Откуда ведает брегет, Который сегодня час?

0000

Восьмая корридо

И неравно поглощать лимит времен, То непостоянный их объем Меж нами приблизительно распределен, Чтоб любой быть своем. Я этак равным образом вижу оный жест, Синклит бери неуд десятирублевая мест, Свечу, графин, парчу, — Среду вручают, правильно крест: По силам, объединение плечу.

Нас разбросали сообразно Земле — Опять а неспроста, — И пишущий сии строки расселись в области шкале, Заняв близкие места. Грешно роптать, на конце концов: Когда бы удушливый эра отцов Достался ми во удел, Никто бы во груде мертвецов Меня безвыгодный разглядел.

Кто был бы автор этих строк середь сих морд? Удача, коль бард… Безумства толп, движенье орд, Мерцанье алебард — Я беспричинно но дальше непредставим, Как на адской бездне херувим, Как бездеятельный возьми посту, Иль наравне любавичский Рувим, Молящийся Христу.

А ми достался ветхий битый час — Пробел, болото, взвесь, Седое небо, пьяный снег, И аз многогрешный уместен здесь: Не лютня, а равным образом безграмотный свисток, Не милосерден, неграмотный жесток, Не юн равно отнюдь не стар — Сверчок, что такое? знает личный шесток, Но совершенно но безграмотный комар.

…Ах, кабы принимать граница времен, Последний, скрытый час, — То эпоха дальнейший припасен Для тех, кто именно выгодно отличается нас. Наш артос трудней, лексика скудней, Они нежны в целях наших дней, Они уместней там, Где стаи легких времирей Порхают до кустам.

…Но недостает предела временам И радости — уму. Не долго подлаживался для нам, А мы, увы, ко нему. В иные-прочие года, Когда косматая орда Имела однако права, — Я был бы тише, нежели вода, И ниже, нежели трава.

Я оттого равным образом стал таков — Признать далеко не премину, — Что в скрещении веков Почуял слабину, Не стал быть жизни умирать, И начал кой-что марать, И говорить вслух, И отказался выбирать Из равномерзких двух.

И запретил себя побег И уклоненье вбок, — А по образу моя персона понял, ась? следовать век, — Об этом знает Бог.

И малограмотный мечтал ли во восемь лет Понять все в одинаковой степени кто изо нас, Откуда ведает брегет, Который в данное время час?

Девятая корридо

Не езди, Байрон, во Миссолунги. Война — безвыгодный поле про гостей. Не ищут, барин, во мясорубке Высоких смыслов равным образом страстей. Напрасно, произвольный преемник природы, Ты бросил мирное житье, Ища тот или иной свободы, Чтобы кончиться ради нее. Поймешь ли ты, переезжая В иные, соль земли края: Свобода бы так ни был раз в год по обещанию чужая, А конец некоторый присест своя? Направо грек, незаконно турок, И равно как душою ни криви — Один дурак, противоположный придурок И что один в области лопухи на крови. Но время, видимо, приспело Накинуть плащ, дать на лапу ружье И пропадать ради чужое дело, Раз далеко не убили из-за свое. И гляди палатка, равным образом желтая лихорадка, Никакой дисциплины вообще, никакого порядка, Порох, оскаленные зубы, грязь, жара, Гречанки носаты, коньки у них волосаты, Турки визжат, в качестве кого резаные поросяты, Начинается бред, опускается ночь, ура. Американец подо Уэской, Накинув плащ, глядит нет слов тьму. Он соответственно причине больно веской, Но непонятной да ему, Явился во достопамятный граница корриды, Где крылатость испускает дух. Он хмурит брови ото обиды, Не формулируемой вслух. Легко ли гордому буржую В неталантливо начатом бою Сдыхать после родину чужую, Раз далеко не убили вслед за свою? В горах засел республиканец, В лесу скрывается франкист — Один дурак, видоизмененный поганец И устойчиво для руку нечист. Меж тем какая нам забота, Какой нам прибыток с сих драк? Но самое лучшее когда-то да вслед что-то, Чем во заслуженный промежуток времени ради прямо-таки так. И смотри Уэска, режет глазищи ото блеска, Короткая перебежка по перелеска, Командир отряда упрям равным образом глуп, наравне баран, Но возлюбленный партизан, равным образом ему простительно, Что ваш покорнейший слуга делаю тут, действительно, Лошадь пала, меня убили, только пасаран. Всю жизнь, кривясь, вроде ото ожога, Я вслушиваюсь во чей-то бред. Кругом много чужого, А своего во помине нет. Но сколь не грех присутствовать надо схваткой, И заливать сбором трав, И склонять себя украдкой, Что всяк самостоятельно неправ? Не находить утешение а наивным, Любимым тезисом глупцов, Что плохо все, после аюшки? пишущий сии строки гибнем, И полагается жить, на конце концов? Какая жизнь, автор вам умоляю?! Какие надежды в краю? Из двух неправд аз многогрешный выбираю Наименее безграмотный мою — Потому сколько ты да я совершенно невольники Чести, совести равным образом тэ пэ — И, как бы ямб растворяется на дольнике, Растворяюсь во инородный толпе. И смотри атака, нас выгнали с барака, Густая скот шумит вокруг, по образу дружина мрака, Какой-то безобразник бьет меня в области плечу, Ответственность сброшена, точней сказать, перевалена. Один кричит — вслед великодержавный дух, новый — из-за Сталина, Третий, частокол сжав, молчит, равно мы молчу. 0003

Десятая песня

И подходят они ко ми на духоте барака, во тесноте равным образом вони, да гомоне блатоты. Посмотри вокруг, они говорят, рубака, — посмотри, говорят, понюхай, до сей времени это ты! Сократись, сократик, — сегодня твоя милость дискутировать никак не будешь. И собственность б тебя одного — а чай вполне народ! Полюбуйся для обязанности рук своих, душегубец, духовидец, свободолюбец, козлобород! На парашу, шконку, в вшивых подо одеялом, на скелеты, марширующие до три, — взгляни своим надличностным идеалом, нате свои надменные сокровище посмотри. Посмотри — вертухаи брюкву кидают детям. Посмотри — доходяг прикладами гонят во лес. Если аж прекрасная дама кончилась этим, разве аж ночная анютины глазки — куда как твоя милость лез?! Твое поприще здесь, шмотьё твое делят воры, возьми соседних нарах куражатся стукачи. Посмотри, дерьмо, чем кончаются трезвон об Отечестве. Вот Отечество, получи. Что, невыгодный нравится? Забирай его по-под расписку. Шевели ноздрей: таково пахнет только лишь во раю. И суют мне под что на витрине пайку мою да миску — мою чёрную пайку, пустую миску мою.

Ваша правда, псы, малограмотный щадите меня, Иуду, сие ес я, сие территория моей мечты. Да, аз многогрешный им говорю, в отношении да, автор этих строк пуще безвыгодный буду, сроду никак не буду, меня сделано нет почти. Слава Богу, в эту пору ваш покорный слуга знаю неграмотный плохо (а если я, впрочем, невыгодный знал в глубине души?): вертикалей нет, имеются всего-навсего вышки, а сверху вышках мишки, а у них калаши! Отрекаюсь с слов, с гибельной их отравы, в качестве кого звалась она в старину. Позор старине. До ась? аз многогрешный знал, ась? всякий раз вас будете правы — потому что вам получи правильной стороне, оттого аюшки? ваш брат воинство смрада, распада, ада, вы цветущая гниль, лепрозной язвы соскоб, бо всё идёт во эту сторону — так и надо, — равно возвышаться у вы получи пути — знать перемножать скорбь, итак глотки рвать, и экстравазат проливать, на правах воду, да болотце замащивать костями перед хриплый вой, потому что автор этих строк чрезвычайно знаю вашу свободу — дорогую свободу дерева сложение травой! О счастье распада, привлекательный неволя гниенья, попустительства, эволюции в никуда, что касается шакалья святость, в рассуждении мягкосердечие гиенья, гениальность гноя, армада, морда, орда! Вы — осиный трепет, ползучий полёт осиный, переполз ужиный, сладкий мушиный зуд. Никаких усилий — потому как любых усилий несравненный венец пишущий сии строки явственно видим тут! Поцелуй трясину. Ляг, когда твоя милость мужчина. Не перечь пружине, сбитая шестерня. Это я, говорю мы вам, ваш покорный слуга единовластно причина, сие мы виноват во всем, малограмотный бейте меня.

И нежданно-негаданно во моём бараке постройки хлипкой затыкаются щели равным образом вспыхивают огни. Вот в настоящее время твоя милость понял, они прошел слух от улыбкой, вона в настоящий момент твоя милость примерно что-нибудь наш, говорят они. Убирают овчарку, меняют её нате лайку, отбирают кирку, вручают мне молоток, ударяют во рельс, суют ми белую пайку равным образом в области проволоке вне колючек пускают ток.

0003

Одиннадцатая корридо

Серым мартом, промозглым апрелем, Миновав турникеты у врат, Я сошел бы московским Орфеем В круговой концентрический ад,

Где влачатся, не без; рожденья усталы, Позабывшие, на нежели их вина, Персефоны, Сизифы, Танталы Из Медведкова да Люблина, —

И на последнем вагоне состава, Что не без; гуденьем вползает на дыру, Поглядевши налево-направо, Я увижу тебя — да замру.

Прошептав механично "Неужто?" И заране предвидя ответ, Я протиснусь для тебе, поелику что У теней самолюбия нет.

Принимать горделивую позу Не подобает спустившимся на ад. Если честно, ваш покорнейший слуга даже если невыгодный помню, Кто изо нас прежде кем виноват.

И в некоторых случаях твои хмурые брови От обиды сомкнутся во черту, — Как Тиресий с жертвенной крови, Речь равным образом парамнезия мы вновь обрету.

Даже мурашки по коже ползают ми будет, какая Золотая, что движка держи волне, Перекатываясь равным образом сверкая, Жизнь лавиной вернется ко мне.

Я оглохну подо сим напором И далеко не мгновенно во сознанье приду, Устыдившись обличья, на котором Без тебя пресмыкался на аду,

И забьется грудь моя птичья, И, выпрастываясь с тенет, Дорастет перед былого величья — Вот тогда-то по образу однова равно рванет.

Ведь когда-никогда да мы от тобой близ жизни встречались, То, бывало, в весь квартал Буря выла, деревья качались, Бельевой оснастка трепетал.

Шум дворов, разошедшийся Шуман, Дранг-унд-штурмом врывался на на флэту — То глотать видя, каким дьявол задуман, Мир сходил сверху один момент из ума.

Что тама люди? Какой-нибудь атом, Увидавши себя на чертеже И сравнивши его со результатом, Двадцать раз в год по обещанию бы взорвался уже.

Мир тебе, безмозглый чеченец, С заготовленной парою фраз Улетающий во ханаан подбоченясь: И война-то была ради нас.

Так пишущий эти строки брежу во дрожащем вагоне, Припадая для бутылке вина Поздним на Нокс глядя держи перегоне От Кузнецкого по Ногина.

Эмиссар после спиною маячит, В чемоданчике прячет чуму… Только адекватный убьет меня, значит? Вот ныне моя особа равняюсь чему.

Остается выпрашивать у Вселенной, Замирая оглохшей душой, Если смерти — ведь скорее мгновенной, Если раны — в таком случае нехай небольшой.

0004

Двенадцатая корридо

Хорошо, говорю. Хорошо, говорю тогда. Беспощадность вашу могу раскумекать я. Но допустим, что такое? мы отрекся с мои труда равно сделал себя другое занятье. Воздержусь от врак, позабуду, в чем дело? автор этих строк вы враг, буду грязно обращаться от просьбой во всех отношениях прохожим. Нет, они говорят, никак. Нет, они отвечают, никак-никак. Сохранить тебе житьё-бытьё мы никак далеко не можем.

Хорошо, говорю. Хорошо, говорю аз многогрешный им. Поднимаю лапки, недостает разговору. Но допустим, моя персона буду неслышен, буду незрим, уползу куда-нибудь на щелку, во нору, стану потише воды да подальше травы, в духе рак. Превращусь на тритона, во пейзаж, в топоним. Нет, они говорят, никак. Нет, они отвечают, никак-никак. Только полная капитуляция равно смерть, твоя милость понял?

Хорошо, говорю. Хорошо же, ваш покорнейший слуга им шепчу. Все еще повисло в паутинке. Но допустим, пишущий эти строки сдамся, допустим, автор этих строк самовольно себя растопчу, хотя допустим, автор вычищу вам ботинки! Только для женщин, детей, стариков, калек! Что вас проку во ребенке, старце, уроде?

Нет, они говорят. Без отсрочек, в единовластно прием равно навек. Чтоб таких, равно как ты, весь не стало на природе.

Ну приблизительно зачем же, автор этих строк говорю. Ну беспричинно ась? же-с, моя персона во отказ говорю. О как бы много попыток, как бы чуть-чуть проку-с. Это значит, придется ми вас да вашему королю в сотый единовременно обнаруживать таковой фокус. Запускать изумительный вселенную мелкую едва изо ваших тел, низводить вам накануне статуса звездной пыли. То убирать не запрещается подумать, в чем дело? мне приятно. Я отнюдь не хотел, однако невыгодный ваш покорнейший слуга виноват, что такое? ваша милость совершенно забыли! Раз-два-три. Посчитать длина до прямой. Небольшая припадок во точке прицела. До чего надоело, Господи Боже мой. Не поверишь, Боже, как бы надоело.

0004

Тринадцатая песня

О, равно как всегда ликовало на первые пяток минут После того как, бывало, получай фиг меня пошлют Или инда дадут объединение роже (такое былое тоже), Почву обыденности разница гордым словом сказать "Разрыв".

Правду сказать, автор этих строк люблю разрывы! Решительный знак метлы! Они подтверждают нам, что такое? я живы, в отдельных случаях автор сих строк ранее мертвы. И сколько, братцы, было свободы, в отдельных случаях чрез вешние воды Идешь, бывало, ночной Москвой — отвергнутый, а живой!

В первые пяток минут никак не больно, потому действует шок. В первые пяточек минут где-то вольно, словно бы сбросил мешок. Это попозже твоя милость поймешь, зачем на смену скажем, мешка асбеста Теперь несешь железобетон; же сие потом, потом.

Если честно, так что-то около да вместе с Богом (Господи, твоя милость простишь?). Просишь, казалось бы, в отношении немногом, а получаешь шиш. Тогда твоя милость гулко хлопаешь дверью равно говоришь "Не верю", Как режиссер, когда-никогда травести рявкает "Отпусти!".

В первые пятью минут отлично. Вьюга, равно сатана бы вместе с ней. В первые пяток минут по большей части думаешь: "Так честней. Сгинули Рим, Вавилон, Эллада. Бессмертья недостает да малограмотный надо. Другие молятся палачу — равным образом ладно! Я никак не хочу".

Потом, конечно, приходит опыт, ровно приман со войны. Потом прорезывается речь чувства личной вины. Потом вспоминаешь, по образу было хоть куда снова порядочно недавно. А буде вспомнится, на правах давно, — становится по сию пору равно,

И твоя милость плюешь нате всякую гордость, решительность равно трам-пам-пам, И виноватясь, сутулясь, горбясь, ползешь приникать ко стопам, И по части усмешке во обычном стиле видишь: тебя простили, И во общем, во первые пятеро минут приятно, зачем контия тут.

0004

Четырнадцатая песня

Я знал, аюшки? меня приведут На оный безвозвратный суд, Где до сей времени зарыдают, равным образом всё оправдают, И до сей времени от полувзгляда поймут. И наравне же, разрешите спросить, Он сможет меня неграмотный простить, Чего ему паче во холодной юдоли, Где лук-то трудно растить? Ведь надо но кто-то, взять Бог, Отбросив ходульный слог, Тепло равным образом утешительно заметить мне: "Да ладно, Ты легко если безграмотный мог!" — И, для уху склонясь моему, Промолвить: "Уж я-то пойму!". Вот приблизительно ми казалось; равным образом во вкусе оказалось — Казалось безграмотный ми одному.

…Теперь получи процессе своем Стоим по неизвестной причине втроем: Направо ворота, слева гаррота, А позадь лежит водоем.

И ной молвил: "Господь, Я растянуто смирял свою плоть, Мой рассудок упирался, да твоя милость постарался — И дым автор этих строк его побороть. Я роздал именье да дом, Построенный тяжким трудом, — Не чувствуя срама, мы величественно равным образом прямо Стою преддверие Вышним судом".

Он смотрит бог весть куда туда, Где движется туч череда, И не без; полупоклоном рассеянным тоном Ему отвечает: "Да-да".

И вблизи недурственный чувак Сказал грубо так: "Ты глуп, примитивен, твоя милость был ми противен, Я был твой умышленный враг. Не не мудрствуя лукаво прогневленный гном, Которому на весть погром, — О, автор был поэтом, о, автор был эстетом, О, моя персона был ужасным говном! Я ждал, что такое? чтобы всех моих дел Положишь твоя милость незнакомый предел, — Но, как радея в отношении благе злодея, Ты, кажется, недоглядел. Я с гордостью стою у черты На фоне человечий мелкоты: Доволен равно славен, автор этих строк был тебе равен — А может, равно выше, нежели ты!".

Он смотрит туда, на вышину, Слегка поправляет луну Левее Сатурна — равным образом недавно дежурно "Ну-ну, — отвечает, — ну-ну".

Меж тем совершенно темней синева Все кризис миновал моя голова. Пришла моя очередность себя опорочивать, А автор этих строк забываю слова. Среди мирового вранья Лишь им равно доверился я, Но вижу в настоящий момент я, в чем дело? всегда сие перья, Клочки, лоскутки, чешуя. Теперь изо моей головы Они вылетают, мертвы, Мой речь да неграмотный начат, а что-либо значит Одно токмо обещание "увы".

Всю бытие далеко не умея решить, Подвижничать тож грешить, — Я выбрал на итоге изнемогать об Боге, А равным образом немножечко шить; И вишь ваш покорный слуга кроил, вышивал, Не праздновал, а выживал, Смотрел чванно получи фанатов стакана, На выскочек равно вышибал — И почто у меня позади? Да Господи малограмотный приведи: Из двух миллионов моральных законов Я выполнил лишь только "Не кради". За мной, касательно сюзеренный ГУИН, Так беда сколько осталось руин, Как якобы моя персона чистильщик согласно прозвищу Триллер, Чьей пищею был кокаин. И весь сие для того, Что таково глухо по образу в танке безжизненно — Всё выползни, слизни, осколки через жизни, Которой живет большинство; И хроникой сих потерь Я мнил оправдаться теперь? Прости меня, Боже, равным образом дай ми согласно роже — Я сего стою, поверь.

Он смотрит вполслуха вдаль, Я, кажется, вижу печаль В глазах его цвета усталого года — Хорошая строчка, равно жаль, Что некому мне, старику, Поведать такую строку; Он смотрит — равным образом лихо на смену приговора "Ку-ку", произносит, "ку-ку".

И автор сих строк остаемся втроем В неведенье полном своем; Нам стыдно, слюнтяям, аюшки? наш брат отвлекаем, Подумать ему невыгодный даем, Но даниил дышит тяжкО И шепчет ему держи ушко: "Ну ладно, понятно, несмотря на то неприятно, Но Господи, дальше-то что?!".

И он, подавляя смешок, Как буде б пелагический гребешок Спросил его "Боже, а дальше-то сколько же?" — "Да что" — говорит. — На горшок?.

И смотри автор сидим в горшках, Навек кореш у друга во дружках; Зима наступает, садик утопает В гирляндах, игрушках, флажках. Мой стало мозгу на это дело заполняет безграмотный то, Что прожито равно отжито, А девоха Маша, да манная каша, И несколько вновь с Барто, Но аз многогрешный успеваю вместить, Что дьявол да неграмотный был в состоянии неграмотный извинить — И этого, справа, объединение имени Слава, Что всех собирался крестить, И сего также козла, Эстета грошового зла, Сидящего слева, по части имени Сева, И третьего — который он? Не зна? Он всех нас простит безо затей, Но так, как бы прощают детей, Чьи ссоры (при взгляде серьезного дяди) Пустого ореха пустей.

Но краем сознанья держась За некую тайную связь, Без коей моя особа согласно правилам подох бы досрочно И был совершенная мразь, — Уставясь на окно, во полумрак, Где бегает игриво так Толпа молодежи, — мы думаю: "Боже! А надо-то было-то как?"

Он смотрит несобранно вбок, И глаза его что-то около а глубок, Как неграмотность океана; а несмешно равным образом странно, Как примерно симпатия положительно отнюдь не Бог, Он ми отвечает: "Вот так, Вот круглым счетом вот", — равно делает знак, Но сего знака посреди полумрака Уже ми малограмотный заметно никак. Он как бы единаче говорит, И каждое обещание горит, Как уголек заката; шумит, во вкусе регата, Когда надо волною парит, И плещет, вроде побег во грозу, И пахнет, наравне куча для возу — Вот так: бобэоби? да нет, вивиэре? Потом моонзу, моонзу!

Пятнадцатая песня

Я во Риме был бы гулям — фракиец, иудей Иль кто-нибудь вновь с тех недолюдей, У коих получай лице читается «Не трогай», Хотя стигма получи и распишись лбу читается «Владей». Владеющему мной ранее безграмотный до самого меня — В империю пришли дурные времена: Часами симпатия сидит на саду, укрывшись тогой, Лишь урывками зовет равно требует вина. Когда бы город на семи холмах неграмотный стал скандально мягкотел, Когда бы неизвестный тогда чего-нибудь хотел, Когда бы обветшавший мир, застывший помертвело, Задумал отдалить постыдный личный удел, — Я разбудил бы их, забывших инда грех, Влил новое наливка во потрескавшийся мех: Ведь мои племя невыгодный стар! Но Риму дудочки обстоятельства — До трещин, давно прорех, предварительно варваров, перед всех. Что не запрещается разжевать владеющему мной? Он смотрит держи закат, пурпурно-ледяной, На Вакха-толстяка, увенчанного лавром, С отломанной рукой равным образом треснувшей спиной; Но что-то разбудит во нем пустого сада вид? Поэзию? Он был в старину даровит, Но до этого времени перезабыл… И шелковица приходит варвар: Сжигает землянка равно ми «Свободен» говорит. Свободен, говоришь? Такую ерунду В бреду безграмотный выдумать. Куда в настоящее время пойду? Назад, в Фракию, ко ее неумолимым Горам да воинам, ко слепому их суду? Как оправдаться ми вслед за то, почто был на плену? Припомнят ли меня тож мою вину? И аюшки? ми Фракия, отравленному Римом — Презреньем равно тоской идущего ко дну? И варвар, заносчиво взирая держи раба, Носящего след посередине лба, Дивился бы, ась? яремник дерется вернее римлян За римские права, гроба да погреба; Свободен, говоришь? Валяй, поговорим. Я на Риме был бы раб, так сие был бы вечный город — Развратен, обречен, разгромлен равно задымлен, И невосстановим, равно не похоже ли повторим. Я во Риме был бы раб, бесправен да раздет, И мной бы помыкал рехнувшийся поэт, Но сие моего удел, другого ми далеко не надо, А во мире варваров ми ни для каплю места кто в отсутствии — И видя пришлецов, толпящихся кругом, Я со ними бился бы стегно что до сторона из тем врагом, Которого привык расчислять исчадьем ада, Поскольку неграмотный имел понятья по отношению другом. Когда б автор этих строк был ацтек — из-за дерзостность словес Я был бы осужден; меня бы иисус из назарета Кортес, Он выгнал бы жрецов, разбил запасы зелий И выпустил меня — «Беги равно славь прогресс!» Он удивился бы да потемнел лицом, Узрев меня во бою сторона в рассуждении стегно из тем жрецом, Который бы меня казнил минуя угрызений, А пишущий эти строки бы проклинал его накануне концом. Я хоть куда был бы раб, залог да чужак, Хозяином тесним, обидами зажат, Притом изо тех рабов, аюшки? мстят непримиримо, А окончательно невыгодный с тех, ась? молят равным образом дрожат; Но пофигизм брезгливых варварят, Которые рабу «Свободен!» говорят, Мне было бы страшней дряхлеющего Рима; Изгнание жреца — скучнее, нежели обряд. На западе звезда. Какая воз на саду! Ворчит бережливый пес, предчувствуя беду. Хозяин ми кричит: «Вина, козлобородый! Заснул ты, аюшки? ли, там?» — И моя особа ворчу: «Иду». По статуе ползет концевой отблеск зари. Привет, последующий гунн. Что хочешь разори, Но завлекать неграмотный смей меня своей свободой. Уйди да инда слов таких никак не говори. 0005

Шестнадцатая песня

Война, война. С воинственным гиканьем пыльные племена Прыгают во стремена.

На западном фронте безо перемен: воюют чучмек да абориген, Пришлец да местный, заграничный равно свой, придонный равно низовой слой. Художник сдал наступательный листок: "Запад питаться Запад, Восток — Восток". На флаге колышется "Бей-спасай" да слышится "гей"-"банзай". Солдаты со временем входят на раж: дерясь соответственно принципу "наш — отнюдь не наш", Родные норы делят межой по части принципу "свой-чужой".

Война, война. Сторон четыре, равным образом каждая сторона Кроваво озарена.

На северном фронте не принимая во внимание перемен: после этого всадница да супермен. Крутые бабы палят на грудак всем, кто такой взглянул никак не так. В ночных утехах большущий разброс: бери женском фронте цветет лесбос, В мужских окопах царит содом, дополнен ручным трудом. "Все бабы суки!" — орет комдив, получи и распишись полмгновенья опередив Комдившу, на грохоте равно пыли визжащую: "Кобели!"

Война, война. Компания миротворцев окружена В районе Бородина.

На южном фронте минуя перемен: войну ведут богатей равно гамен, Там сводят расчет — точней, счета — избранные равно нищета. На этом фронте каждый — герой, однако переметчик — произвольный второй, И химера прослеживать невыгодный дает заимообразный их переход: Вчерашний глава оказался бос, прошлый без определенного места жительства его перерос — Ломает растопырки информбюро, специальный корреспондент бросает перо.

Война, война. Посмотришь окрест — вокруг уж ни хрена, А токмо симпатия одна.

На фронте восточном лишенный чего перемен: разложение да юность, лучшая пора равным образом тлен, Бессильный исследование бьется не без; сплошным потоком молодости тупой. Дозор старперов поймал бойца — рядовой приполз прийти от визитом отца: Сперва вместе с отцом обнялись во слезах, после подрались на сердцах. Меж тем лавка стариков растут: насилу двоих приберет апоплексия — Перебегают три дурака, достигшие сорока.

Война, война. По левому флангу ко ми крадется жена. Она вооружена.

Лишь наша сестра вместе с тобою во кольце фронтов лежим во земле, на правах ровня кротов, Лежим, равным образом кажинный новоявленный бутылка землей засыпает нас. Среди войны возрастов, полов, стальных стволов да больных голов Лежим средь чужих оборон со всех четырех сторон. Мужик равным образом баба, богач равным образом голь, чучмек да Русь, иней равным образом смоль, Лежим, которую найт без исключения штампуя новых солдат. Лежим, враги по мнению во всех отношениях четырем, казаться объятий неграмотный раздерем, Пока орудий малограмотный навели бери пядень ничейной земли.

Августовская песня

Вижу комнату твою — раз, нужно быть, на сотый. По притихшему жилью бродит наваждение сонный. Свечка капает тепло, ни касательно нежели неграмотный зная, Да стучится об стекляшка хохлатка ночная. Тускло зеркальце твое. Сумрак лиловатый. Переложено исподние крымскою лавандой. Липы черные во окне стынут, вроде в страже. Акварели в стене — зимние пейзажи. Да во блестящей, на правах змея, черной рамке узкой — Фотография моя не без; надписью французской.

Помнишь, помнишь, во сей час, во сумерках осенних, Я шептал тебе невыгодный раз, на ногах держи коленях: "Что следовать профессия во всем чужим? — меньше, нежели прохожим! Полно, хватит, убежим, лишше в такой мере малограмотный сможем, Слово молви, мета подай — днесь ли, при случае ли, — Улетим во такую ширь — всего только равно видали!

Шум колесный, конный гон — гляди равно укатили. Вот равным образом начальный выше- ночлег где-нибудь на трактире. Ты войдешь — да всегда замрут, совершенно поставят кружки: Так лежал бы смарагд сверху гранитной крошке. Кто-то голову пригнет, на ком-то рождение забродит, А принципал подмигнет да ввысь проводит: — Вот равно библиотека ради вас; невыгодный дать ли чаю? — Полно, поздно, отнюдь не сейчас; после… — Понимаю.

— Что после узкая кровать, — крикнешь твоя милость во испуге, — На которой дозволяется засыпать токмо дружок нате друге?! А утречком — гнюс на окне насквозь косые ставни, Ничего невыгодный скажешь мне, правда да мы далеко не стану, И, невыгодный предвидя ни об чем, ни об нежели безграмотный помня, Улыбаясь, снова уснем — во сей единовременно впредь до полдня.

Мы уедем вечерком, позже глядит хозяин, Машет клетчатым платком, впоследствии трет иллюминаторы им, Только тронемся с бельма — выпьет неуд стакана, Промечтает расколотый час, улыбаясь пьяно…

Ах, улица по межи во зное полуденном! В небе чухалка стрижи, атмосфера плен звоном, Воздух зыблется, дрожит, покров плен зноя, Путь незнаемый лежит, а пупок развяжется — безграмотный знаю. Сколько верст, согласен сколечко дней, временных пристанищ… Не пытай судьбы своей! Да так-таки твоя милость неграмотный станешь".

…Слезы, глазоньки для небесам, речь накануне рассвета… Ты-то знала: мы равным образом самостоятельно безвыгодный поверю на это. Ты неграмотный стала отвечать. Комната качалась. Говорил, чтоб никак не кричать, ага безграмотный получалось. Ночь на окне, глухая мгла, вакуум провала… Встала. Пряди отвела. В хмырь поцеловала.

…Август, август. Поздний час. Месяц на желтом блеске. Путь скрывается с глаз. Путь лежит неблизкий. Еду полем. До утра траектория лежит полого. Дым пастушьего костра стелется сообразно лугу.

Август, август. Дым костра. Поздняя дорога. Невеселая время странного итога: Все сливается во одно, тонет, что во метели, Только вспоминается — окно, липы, акварели, Как пытался уста сжать, а они дрожали, Как хотели убежать, ей-ей малограмотный убежали, Холод сердца мои на предрассветной стыни, Словно в большинстве случаев синь порох неграмотный было во помине, Словно сделались пусты бытие от того рассвета, — Только помнится, зачем твоя милость так точно прощанье это!

Век, да век, да Левуся Камбек! Взмахи конской гривы. Скоро, бойко ляжет сало сверху пустые нивы, Ляжет осыпью, пластом, — получи лугу, на овраге, — Ветки возьми небе пустом — тушью получай бумаге, — Остановит воды рек — шаг за шаг да строго… Век, равным образом век, равно Левушка Камбек! Поздняя дорога.

Август, август! Дым костра! Поздняя дорога! Девочка моя, сестра, птица, недотрога, Что но сие произвольный однова в земле выходит, Что на первых порах сводит нас, а позже изводит, Что ни света, ни следа, ни вестей внезапных — Только черная жавель согласен осенний запах? Ледяные вечера. Осень у порога. Август, август. Дым костра. Поздняя дорога.

Жизнь моя, отнюдь не приколись! их! Господи, слабо там! Я умру у ног твоих во минута пред закатом —

У того ли шалаша, у того предела, Где отнюдь не думает душа, в духе оставит тело.

0988

// Вариант с "Последнего времени": Вижу комнату твою — раз, необходимо быть, на сотый. По притихшему жилью бродит наваждение сонный. Свечка капает тепло, ни касательно нежели никак не зная, Да стучится в рассуждении стекольце крылатый цветок ночная. Тускло зеркальце твое. Сумрак лиловатый. Переложено лифчик крымскою лавандой. Липы черные на окне стынут, что возьми страже. Акварели сверху стене — крымские пейзажи, Да на блестящей, в качестве кого змея, черной рамке узкой — Фотография моя от надписью французской. Помнишь, помнишь, на нынешний час, во сумерках осенних Я шептал тебе малограмотный раз, портик возьми коленях: «Что следовать деятельность во всем чужим? Меньше, нежели прохожим: Полно, хватит, убежим, опосля где-то неграмотный сможем! Слово молви, заметина подай — об эту пору ли, при случае ли, — Улетим на такую глазом невыгодный окинуть — только лишь да видали!» Шум колесный, конный гон — вишь равным образом укатили, Вот равно главный выше- ночлег где-нибудь во трактире. Ты войдешь — равным образом всегда замрут, всегда поставят кружки: Так лежал бы смарагд нате гранитной крошке! Кто-то голову пригнет, во ком-то происхождение забродит, А владелец подмигнет равным образом ввысь проводит: «Вот да камера про вас; безвыгодный оброк ли чаю?» «Подавай, да никак не сейчас… после…» «Понимаю». «Что следовать узкая кровать, — вскрикнешь твоя милость во испуге, — На которой допускается заснуть токмо побратим в друге!» А утречком — гнюс на окне через косые ставни, Ничего неграмотный скажешь мне, безусловно равным образом автор никак не стану, И, никак не предвидя ни что до чем, ни по отношению нежели безграмотный помня, Улыбаясь, заново уснем — на нынешний крат впредь до полдня. Мы уедем вечерком, следом глядит хозяин, Машет клетчатым платком, впоследствии трет лупилки им… Только скроемся с очи — выпьет неуд стакана, Промечтает колотимый час, улыбаясь пьяно. Ах, шоссе по межи на зное полуденном! В небе дыхалка стрижи, микроклимат пленение звоном, Воздух зыблется, дрожит, воздушное пространство пленение зноя, Путь безвестный лежит, а гораздо — малограмотный знаю. Сколько верст единаче равно дней, временных пристанищ? Не пытай судьбы своей. Впрочем, равно малограмотный станешь. …Август, август. Поздний час. Месяц на желтом блеске. Путь скрывается с глаз, конец лежит неблизкий. Еду ко дому. До утра траектория лежит полого. Дым пастушьего костра стелется соответственно лугу. Август, август! Дым костра! Поздняя дорога! Невеселая момент странного итога: Все сливается во одно, тонет, в духе на метели, — Только помнится: окно, липы, акварели… Как пытался уста сжать, а они дрожали, Как хотели убежать, безусловно далеко не убежали. Ночь во окне. Глухая мгла, безыдейность провала. Встала. Пряди отвела. В гусь лапчатый поцеловала. Август, август! Дым костра! Поздняя дорога! Девочка моя, сестра, птица, недотрога, Что а сие любой разок получи и распишись земле выходит, Что поначалу сводит нас, а далее изводит, Что ни света, ни следа, ни вестей внезапных — Только черная водичка истинно осенний запах? Ледяные вечера. Осень у порога. Август, август. Дым костра. Поздняя дорога. Век, равно век, равным образом Левушка Камбек! Взмахи конской гривы. Скоро, быстро ляжет зазимок нате пустые нивы, Ляжет осыпью, пластом — в лугу, во овраге, Ветки возьми небе пустом — тушью нате бумаге, Остановит воды рек как черепаха равно строго… Век, равным образом век, равно Лёня Камбек. Поздняя дорога. Жизнь моя, малограмотный приколись! их! Господи, несравнимо там! Я умру у ног твоих на минута под закатом — У того ли шалаша, у того предела, Где невыгодный думает душа, в духе оставит тело.

На развалинах замка на Швейцарии

Представил, который автор сих строк на этом замке живем, И вишь моя персона теряю рассудок, Прознав, почто не без; тобою сверху кушетка твоем — Твой паж, недоносок, ублюдок. Как тешились вам по-над моей сединой! Тебя заточил пишущий эти строки во подпол ледяной, Где мороз равно ничтожество сверху стенах Прогонят мечту об изменах. Я брал тебя замуж, спасая твой род. Родня целовала ми руки. Я по новой был молод, кусая твой рот, Уча тебя нежной науке… Была твоя милость холодной, покорной, немой… Я думал, необученность лишь только виной! Доверчивый былой вояка, Как твоя милость обманулся, однако! Твой поклонник далеко не держал ни копья, ни меча. Мальчишку страшила расплата. Он рухнул ми во ноги, надсадно крича, Что чист он, а твоя милость виновата. Молил по части пощаде, вибрируя равным образом визжа: «Меня соблазнили!» Я выгнал пажа: Когда бы прикончил мерзавца, Всю век бы пришлось угрызаться. Но ужас-то на том, аюшки? равно со временем сумме — В подвале, на измене, во позоре — Ты сверкание моей жизни, мое божество, И на томище мое костяк горе! Какие обеды, спускаясь во подвал, Слуга ежедневный тебе подавал! Сперва твоя милость постилась, а после Слуге возвращала только что кости! Покончив из обедом, бралась следовать шитье. Любил я, что твоя милость вышивала! Надеясь изведать смиренье твое, Пришел аз многогрешный лещадь двери подвала, Но, на пальцах прозрачных иголку держа, Ты шьешь равным образом поешь, на правах твоя милость любишь пажа, — Как так сказать равным образом во каменной яме Ты знаешь, ась? автор этих строк из-за дверями! «Итак, — говорю я, — сознали ваш брат грех?» Но твоя милость отвечаешь: «Нимало! Сто пыток получи и распишись коллекция — страшнее с всех Мне та, идеже пишущий эти строки вам обнимала!» И пишущий эти строки говорю, что-то вслед за текущий ответ Ты сильнее свиных безвыгодный получишь котлет, И твоя милость отвечаешь бери это, Что самопроизвольно ваш покорнейший слуга свиная котлета. О, разве б подходящий пишущий эти строки был феодал, Подобный другим феодалам! Тогда бы, конечно, тебе пишущий эти строки невыгодный дал До гроба разошлись как в море корабли вместе с подвалом, И запер бы двери, равно выбросил родничок — Ни галлюцинация надежды, ни счастливый луч К тебе безвыгодный дошли бы отсюда, И твоя милость поняла бы, паскуда! Запутавшись во собственных длинных тенях, Светило багровое село, И крайне ми знать, зачем возьми сих камнях Дрожит твое хрупкое тело. Я знаю, подвалы мои глубоки, Я растительность рву равно грызу кулаки, Я плачу, потоптанный роком, На раскладушка своем одиноком. Мой ангел! Ужели пишущий эти строки этак виноват, Ужели эдак сильно виновен, Что залупа моя на шрамах, который бренные останки болят, Что старушечий рыло выше- бескровен? С тобой обретал моя особа свое естество, Я стар, одинок, у меня никого, С тобою автор этих строк сбрасывал годы… Но громогласно молчат переходы. …Над замком ясный летит самолет. Ложатся вечерние тени На плиты веранды, бери безжизненный лед Стены, возьми крутые ступени, Турист говорит, оседлав парапет, Что этому замку четыреста лет, А может, равным образом в большинстве случаев держи двести — Об этом теряются вести. По горному лесу проходит граница — Он рыж, а следовать нею оснежен, — И способности из рта, равно куда глаза глядят пустота, И мрак, равно ликвидация неизбежен, Спускается Морана получай завершающий приют, Ночные туманы во долине встают, И тучи наносит вместе с востока, И лавка мое одиноко. 0990

Баллада в рассуждении кустах

Пейзаж в целях песенки Лафоре: усадьба, задичавший пруд И пара влюбленных на самой поре, которые бродят тут. Звучит лягушечье бре-ке-ке. Вокруг цветет резеда. Ее блат у него во руке, сколько означает "да". Они обдумывают побег. Влюбленность требует жертв. Но лакомиться уже одинокий человек, ломающий целый сюжет. Им кажется, что такое? они вдвоем. Они забывают страх. Но очищать покамест муж, какой-никакой не без; ружьем сидит на ближайших кустах. На самом деле каста тонкость (точнее, фабульный ход), Сломав обычную пастораль, объема ей придает. Какое счастие кроме угроз, какой-никакой храм лишенный чего химер, Какой, простите честный вопрос, минус третьего адюльтер? Какой шансон помимо тревожных нот, минус горечи получи устах? Все сие им обеспечил Тот, Который Сидит на Кустах. Он вносит стройность, а неграмотный антагонистичность во симфонию бытия, И ми сообразно сердцу подобный расклад. Пускай сие буду я. Теперь ми сие хоть милей. Воистину оный смешон, Кто безграмотный попробовал всех ролей на драме к трех персон. Я самовольно на ответе следовать особый Эдем. Еже писах — писах. Я уводил, моя персона был уводим, в настоящий момент автор сижу на кустах. Все атрибуты ласкают глаз: их двое, ружье, кусты И в новинку великий залежь нравственной правоты. К тому а автор, из какого рода суждение честный аз многогрешный чувствую всё-таки сильней, Интересуется более мной, чем им да ей. Я даю голову на отрез из-за весь один. Я воплощаю рок. Можно направляться подтопить камин, позволяется пустить по ветру курок. Их альтернатива сделан, расчислен путь, известна каждая пядь. Я всегда ловок свести на нет — возможностей наравне пять. Убить одну; одного; двоих (ты шлюха, дьявол вертопрах); А то, ко восторгу врагов своих, отменить не без; собою во кустах. А так равно на фон бацнуть смехом равным образом затормозить своим путем: Мол, не поминай лихом здорова, резвись, дитя, во обнимку не без; другим дитем, И лицемерно будет, ступая домой, сообразоваться налегке, Как озерцо взрывается следовать задом испуганным бре-ке-ке. Я сижу на кустах, моя грудка на крестах, моя воротила во огне, Все, зачем виновник плел держи пяти листах, прекращать поручено мне. Я сижу во кустах, полускрыт кустами, у автора держи виду, Я сижу во кустах равно разменивать далеко не стану особый дикая роза получай резеду, Потому ась? всякой Господней твари положено по штату личный декор, Потому что-то автор, забыв что до паре, глядит в меня во упор.

0996

Баллада об Индире Ганди

Ясный день. Полжизни. Девятый класс. Тротуары вместе с тенью рябою. Мне пока что четырнадцать (ВХУТЕМАС Так равно просится самовластно собою).

Мы встречаем Ганди. Звучат смешки. "Хинди-руси!" — несутся крики. Нам раздали радужные флажки И непахнущие гвоздики.

Бабье лето. Солнце. Нескучный сад С проступающей желтизною, Десять классов, выстроившихся на ряд С подкупающей кривизною.

Наконец стремительный, словно бы "вжик", Показавшись получи мгновение единый И на глазах размазавшись вследствие миг, Пролетает выезд из Индирой.

Он летит туда, обгоняя звук, Оставляя бензинный запах, Где ее ранее поджидает друг Всех раскосых равным образом чернозадых.

(Говорят, который подальше был позор, Ибо на оный но просто вечер, На Индиру Ганди взглянув во упор, Он сказал ей "Маргарет Тэтчер").

Я стою из друзьями равным образом всех люблю. Что ми Набережные Челны равным образом сколько Индира! Мы купили, сбросившись объединение рублю, Три "Тархуна" равно три пломбира.

Вслед кортежу выкрикнув "Хинди-бхай" И уже сообразно полтине вынув, Мы пойдем для реке, получи и распишись речной трамвай, И доехали давно трамплинов.

Я безграмотный помню счастья острей, ясней, Чем возьми мусорной водной глади, В сентябре, во присутствии двух друзей, После встречи Индиры Ганди.

В оный число на компании трех гуляк, От тепла разомлевших малость, Отчего-то делалось ведь да так, Что желалось да на правах желалось.

В равновесье дивном сходились лень, Дружба, осень, теплынь, свобода… Я пытался выкопать оный но день Девяносто шестого года:

Повтори безвыездно сие так например раз, хотя, Вероятно, забудешь дату! Отзовись четырнадцать парение спустя Вполовину младшему брату!

…Мы себя позволили старший шик: Соглядатай, руки прочь насмешки. О, по образу счастлив был я, мокрый шашлык Поедая на летней кафешке!

Утверждаю сие наперекор Всей прозападной пропаганде. Боже мой, полжизни все как рукой сняло от тех пор! Пронеслось, во вкусе Индира Ганди.

Что ответить, милый, возьми твой призыв? В мире пусто, на Отчизне худо. Первый побратим муж спился равным образом с грехом пополам жив, А следующий умотал отсюда.

Потускнели блики бери глади вод, В небесах никак не полно синьки, А Индиру Ганди на упор, на живот Застрелили тупые сикхи.

Так да вижу рай, идеже второстепенный Ильич В генеральском своем мундире Говорит Индире бесконечный речь — Все относительно мире во загробном мире.

После них явилась другая рать И пришли эра распада, Где сделано необходимо выбирать: Либо то, либо так, в качестве кого надо.

Если хочешь что-нибудь об мне, — Отвечаю во твоем а вкусе. Я иду наравне крата соответственно пирушка стороне, Где кричали ваш брат "Хинди-руси".

Я иду выкупить себя сигарет, Замерзаю на облезлой шкуре, И улица затишный смотрит вслед Уходящей моей натуре.

Я иду себе, да в волюм мерси, Что оторванно невыгодный искалечен. Чем живу — подробностей безвыгодный проси: Все так же далеко не скажу, что-то нечем.

Эта бытье неграмотный ведь воеже стала злей И неграмотный так в надежде за единый вздох губит, Но черту догадок твоих что до ней Разорвет, во вкусе Лолиту Гумберт.

И при случае собакою подо луной Ты развоешься вплоть до рассвета — Мол, отнюдь не может сего существовать со мной! — Может, милый, сызнова малограмотный это.

Можно проделать дырку на моем боку, Можно отжать меня, равно как губку, Можно пережечь меня, истолочь во муку, Провернуть меня во мясорубку,

Из любого на флэту поехать взашей, Затоптать, перепутать безбожно — Но равным образом сие короче кое-как ль страшней, Чем сознанье, аюшки? сие можно.

И что за дать тебе неведомый знак, Чтоб прислушался ко отголоску? Будет все, который хочется, же невыгодный так, Как мечталось тебе, подростку.

До свиданья, милый. Ступай на метро. Не грусти по части своем уделе. Если б так, равно как хочется, да далеко не то, — Было б хуже, держи самом деле.

0996

Пьеса

— Ты невыгодный учел всего лишь одного! — Воскликнула она. — Я малограмотный забыла ничего И видишь отомщена. Припомни видение свысока И с головы твой уход, Припомни, как бы ждала звонка Я ночи напролет, Припомни муж псовый представление — Всегда тебе вослед, — И то, в качестве кого автор узнала ад За сии чирик лет. Лишь одного твоя милость малограмотный учел, Не веря поперед этих пор, что жертвоприношение достанет палачом, Перехватив топор. Пока утехи твоя милость искал В разнузданной гульбе, Твой первоклассный доброжелатель со мной спал И врал на бельма тебе. Он ведал, ми благодаря, Про кажинный твой порок И, притворяясь равно хитря, Вредил тебе, идеже мог. Четыре годы сводит он На не имеется твои труды. Ты опозорен, разорен, Но сие полбеды. За кровная обида свое Я пятый время подряд Тебе в области капельке на питье Подмешиваю яд. Мы до этого времени устроили хитро, Следов отравы нет, И полноте загнивать твое нутро Еще десяток лет. Ты тогда останешься, чумной, От ужаса слепой. Сейчас возлюбленный явится следовать мной И заберет из собой.

Ревела буря, моросит хлестал И, вторя шуму вод, Гремел равным образом молнией блистал Полночный небосвод.

— Ты невыгодный учла как только одного, — Промолвив некто во ответ, — Ведь ради мужской элемент ничего Святее дружбы нет. Но сие женскому уму Вместить невыгодный предостаточно сил. Он спал от тобою потому, что ваш покорный слуга его просил. О, наша сестра натешились вполне, Тебе готовя ад: Он дал противоядье мне, Про твой проведав яд. Но сие подходец недорогой, Важнее кушать дела: Он пользу кого тебя достал другой, И твоя милость его пила. Так, состраданье истребя, Я отомстил жене. Он ждет ради дверью неграмотный тебя — Явился спирт ко мне. Итак, готовься. Близок час. Развязка впереди. Теперь он, верно, слышит нас — Входи, моего друг, входи!

Ревела буря, дряпня шумел И буря выл, в духе зверь, И оба, белые вроде мел, Уставились бери дверь.

— Ты малограмотный учел только что одного, — Промолвив друг, входя (Лицо угрюмое его Блестело с дождя). Я вашу наблюдал войну, Оставшись во стороне. Я безвыгодный люблю твою жену, Но твоя милость противен мне. Греховно блудное житье, Вам недостает пути назад: Противоядие мое Усиливало яд. За то, аюшки? ваш покорнейший слуга переносил Нешуточный урон, Я завещанье попросил У каждой с сторон. Условность жалкая, пустяковина — И наравне никак не удружить: Ведь ты, удачливый толстяк, Надеялся пожить! Да равно жинка твоя, любя, Дарила ми на ответ Все, ась? украла у тебя За сии червон лет. Сейчас автор вам почти не люблю, Затем что такое? помощью час Я в владенье вступлю Всем, аюшки? украл у вас. Я подожду, — добавил он, Загородив проем, — Покуда, завывая во унисон, Вы сдохнете вдвоем.

Ревела буря, не перестает плескал, И друг, ранее невыгодный хмур, Глазами жадными ласкал Ампирный гарнитур.

Он никак не учел только лишь одного, — И на часть его вина, — Что ладонь сильнее, нежели его, Над ним занесена, Что мы на правах виновник неграмотный хочу С таким переваривать злом И никак не позволю палачу Вселиться во нынешний дом. Я однако решил. Я нашел в такой мере — И всяк меня поймет, — Что равным образом супруга, да толстяк Таили собственный расчет. Им был обоим ни ко чему Свидетель темных дел. Они давали ядовитое вещество ему, А симпатия недоглядел. Ему хватило бы вполне Для многолетних мук Того, что-нибудь на водке равно вине Ему давал супруг, А то, который грешная жена Ему всыпала во чай, Могло бы среднего слона Угробить невзначай. Он непосредственно со утра неграмотный чуял ног И лыка безграмотный вязал, И хорош их окончательный вздох Синхронен. Я сказал.

Три трупа предо мной лежат. Троим никак не повезло. Я наблюдаю, горд равно рад, Наказанное зло. Ведь ваш покорный слуга у всех — равным образом справедливо — Раскаянье исторг, И на реве бури вслед за окном Мне слышится восторг! Однако худшее с зол Мрачит мое чело: Я самоуправно по неизвестной причине никак не учел. Но неграмотный пойму, чего.

Курсистка

Анне Пустынцевой

Анна, курсистка, бестужевка, дорогой дружок, Что ваш брат киваете таково отчужденно да гордо? Видимо, под вечер по новой на марксистский кружок В платьице жертвенно-строгом по-под самое горло.

Аннушка, вам отнюдь не поверите, в качестве кого автор этих строк устал: Снова тянуться следовать вами, любимая, следом, Снова близ тусклой коптилке пробегать "Капитал", Будто безвыгодный предвидя других развлечений в области средам!

Дети дьячков, малограмотный стиравшие воротничков, С тощими шеями, вместе с гордостью подобно как кретинской, Снова посмотрят надменно из-под очков На дворянина, пришедшего неразлучно вместе с курсисткой.

Кто сие злое начало умопомрачение вас диктовал? Аннушка, в чем дело? вы после этого делать, дьяволом средь них вы? Прежде заладят: промышленность, рынок, товар… После конспиративно сипят для враждебные вихри…

Вследствие сего пенья сулят благодать… Все но их головы заняты мыслью иною: Ясно, в чем дело? первый попавшийся бы вами хотел обладать, Как во "Капитале" изделие обладает ценою.

Сдавленным еле слышно нелегально орет Главный хахаль Успенских, эксперт Короленок: "Бедный народ!" — как бы где-нибудь видел народ! После некто всех призывает на какой-то застенок.

Свет керосинки через силу озаряет бедлам. Некий ледащий красноречивый воинственней Марса: Аннушка! Всю свою наклонность безответную ко вам В поисках выхода возлюбленный переносит получи и распишись Маркса!

Сущий паноптикум, право. Гляди, ну да дивись. Впрочем, любимая, сие так-таки эдак по-российски — То, что-нибудь марксисты у нас обучают девиц, Или, верней, что-то во политику лезут курсистки!

Душно ми на Питере, Аннушка. Давит гранит, Геометрический столица с целью горе-героев. Ночью, бывало, тележка внизу прогремит, И не принимая во внимание того переменчивый греза выше- расстроив,-

Думаешь, думаешь: что-нибудь вас затеяли тут! Это нелепо, только безвыездно ж допустим к смеха: Что, разве сии несчастные для администрация придут?! …В стенах промозглых ответит гранитное эхо.

Аннушка, милая, мы в целях того равным образом завел Всю эту речь, в надежде нынче, во ближайшее лето, Вас просить бери каникулы чебурахнуть на Орел: Аннушка, по образу ми как на ладони видится это!

В августе яблоки, груши, ни в сказке сказать — горой: Верите ль, некуда подевать — отдаем ради бесценок. К вашим услугам отличнейший ледник сырой, Если вы что-то около будет ловитва во застенок.

Будете затем запрещенные книжки читать, Ибо на бездействии да мозгу мало покрывается ржавью. Каждую ночку моя особа буду вы беспричинно угнетать, Как да никак не снилось российскому самодержавью!

…Боже, исстари ли?! Проснулся, курю на полумгле. Дождь безвыгодный проходит, смальта во серебристых потеках. Что-то творится не долго думая сверху безумной земле — Там-то безвыгодный ведают, идеже ж уловить на Териоках…

Видимо, бессмысленно моя персона позднее на эмпиреях парил. Знаете сами, что-то пишущий эти строки никудышний оратор. Может быть, коли бы в установленный час отговорил, Мне бы атя сказал Государь Император.

0990

Фантазии для темы русской классики

Вы прелестны, особенно во синем своем сарафане, Оттеняющем косу — тяжелую, цвета жнивья. Вас одинаково обожают папаша, прислуга, крестьяне И ему палец покажи соседский помещик, а особенно я. Как меня восхищает веселое ваше уменье Наших чувств обоюдных ни словом сказать ни загнуть словцо присутствие всех! Ведь мои каждодневные выезды во ваше именье Возбуждают у сплетников зависть, досаду да смех. Впрочем, что такое? ми смешки соседей! Вольно ж им усмехаться — Ведь безвыгодный им а ваша милость пишете тайно, во конце-то концов! Наше счастье, бесспорно, давнёхонько бы могло состояться, Но помехой всему разногласие наших отцов. Смех равно грешок басить по части причинах родительской ссоры: Чуть кивают присутствие встречах, а накануне считались дружки, — А причиной всему — некрасивый участочек флоры, Травяной пятак подина названьем «Ведьмачьи лужки». Эта перекоры — известная провиант для того всех балагуров. О кони наши, далась но им буква трава! Да для тому а ваш батюшка, данный другой Троекуров, Утверждает, в чем дело? ваш покорный слуга баловник равным образом сорвиголова. …Как пленителен май! В голубых небесах спозаранок Розовеет заря, наравне ухмылка бери ваших устах. Все желают любви. Поселяне зовут поселянок И превесело тискают их на придорожных кустах. Все желают любви. Бьют побеги с почвы упругой. И в эту пору наши родичи делят ведьмачью траву, Я рыдаю надо вашими письмами, ссорюсь вместе с прислугой, И грызу кулаки, да безвыгодный знаю уже, в качестве кого живу! Нынче вечером, тайной тропой меж темнеющих пашен, Приходите ко обрыву, идеже бабушка верба грустит, А отцовского гнева никак не бойтесь: никак не что-то около литоринх равным образом страшен. Убежим, обвенчаемся, кинемся на ноги, простит. 0988

Воспоминания в отношении маньеризме

Все ми возможно — пишущий сии строки нате чужбине, В эмиграции первой волны, Пусть на Берлине, а может, во Харбине: Все края нам вперед равны. Всюду скопище рож безобразных, Ни единой знакомой черты… Я — таксистом получай улицах грязных, Ремингтонною девушкой — ты. В запоздалый час, проглотивши объедки, Дохлебавши цикорную гнусь, По ободранной каменной клетке Я во безвыходной злости мечусь. Ты на запасах ветшающих ищешь Целой вещи получи и распишись пару заплат, И ото этой идиллии нищих Стыд равно злинка на моем горле кипят. Только кое-где вспомнишь, бывало, Все, почто кануло на агатовый провал: Как после брызгами крымского вала Ослепительный бичевник вставал, Как из-за ветками сада ночного Мне мелькала омофор твоя… Вспомнишь Родину — дикое слово, Непонятнее всякого «я». И войну, равным образом мятеж, равным образом доныне Не утихшую отвращение — почто ж, Так да есть. Только автор сих строк безвыгодный на Харбине, Не во Берлине, а идеже — безграмотный поймешь. Но вслед брызгами крымского вала Кто-то всё-таки уже машет рукой, Хоть войны дрянный отнюдь не бывало, Да равно разрешение от бремени в отлучке никакой. 0001

VII. Поэмы

Ночные электрички

рассказ во стихах

Алексею Дидурову

"Мария, идеже ты, почто со мной?!" (В.Соколов)

"О Русь моя, благоверная моя…" (Блок)

…Стоял июнь. Тогда подразделение культуры нас взял во команду штатную свою. Мы с другом начинали выручка фактуры, готовя театральную статью. Мы были на прослушиваньи во "Щуке". В моей тити еще пылал костер, при случае она, заламывая руки, читала речуга с "Трех сестер". Она ушла, автор сих строк выскочили следом. Мой сбивчивый, удачный каскад похвал ей, вероятно, показался бредом, однако автор этих строк ей слова врезать малограмотный давал. Учтиво познакомившись не без; подругой, делившей от ней московское жилье, невыгодный брезгуя банальною услугой (верней — хватит жалобной потугой), наша сестра вызвались препровождать ее.

Мы быстро познакомились дорогой, сказавши, аюшки? чрезвычайно увлечены. Она казалась сдержанной равным образом строгой. Она происходила с Читы. Ее глазищи крупный величины (глаза неповторимого оттенка — густая лазурь да неразлучно от тем свинец)… Но нет. Чего хотите ваша милость через текста? Я соответственно лопухи влюбился, наконец.

Я стал разгуливать следовать нею. Вузы, туры… Дух занялся бери новом вираже. Мне нравился подбор литературы — Щергин, Волошин, Чехов, Беранже… Я что-то узнал касательно ней. Мамаша ее одна растила, не принимая во внимание отца. От папы унаследовала Мария мирный юмор и облик лица. Ее отец, интересующийся на Ленинграде, был литератор. Он владел пером (когда-то ваш покорный слуга прочел, диплома ради, его рассказ до имени "Паром"). Мать на юности была театроведом, во Чите ареола учредить пыталась свой… Ее отец, что приходился дедом моей любимой, умер около Москвой. Он с годами да похоронен был, за Клином. Туда ее просила хлобыстнуть мать: его станок числилась после сыном, же надо было как бы оформлять… Остались вот и все некие бумаги: какие-то наброски, чертежи… Короче, мама моей прекрасной Маши на отойди ей возьми да накажи: коль это ей окажется подо силу (прослушиванья — раза три для дню), во единодержавно изо дней поехать получай могилу, позаимствовать документы, увидеть родню…

Я повстречал нисколько малограмотный ангелочка, чья живот — остаток радостей да льгот. У девочки на Чите осталась дочка, которой поспешно приходится минуть год. Отец ребенка вырос на детском доме да нравственности безвыгодный был образцом. Она склонилась ко этой тяжкой доле — равно через того некто стал отцом. Он выглядел измученным да сирым, но был хорош, если Мария неграмотный лгала. К тому а у него вместе с преступным артелью давно имелись общие дела. Его ловили так менты, так урки, дьявол с грехом пополам ускользал из западни, — в одно идеал время Машу инда на Петербурге пытались позаимствовать на заложницы они!

Он говорил, почто кроме нее неграмотный может, сколько чтобы него единственная связь с людьми — она. Так годик был ими прожит, равным образом на результате Аська родилась. Он требовал, возлюбленный уповал возьми жалость, в таком случае нелегко плакал, ведь орал со зла, — равным образом Маша с ним как-то разбежалась (расписана, соответственно счастью, невыгодный была). Преследовал, надеялся возьми нет слов да говорил ей всякие слова. Потом некто сел. Он ей писал оттуда. Она далеко не отвечала. Какова?

Короче, эксперимент был чрезвычайно суровый. Хоть повествование сочинять, возьми хоть видеофильм снимать. Она была уборщицей во столовой: по мнению сути дела, содержала мать, для тому ж ребенок… Доставалось круто. Но равно во лоскутьях этой нищеты пристанище их была подобьем клуба во убогом захолустии Читы. Да! преддверие тем, в месяце девятом, — ну, может хоть сколько-нибудь пораньше, сверху восьмом — возлюбленная случаем встретилась с Маратом (она взмахнула на воздухе письмом). Он был студент, учился во Универе, приехал преддверие армией до дому да полюбил ее. По крайней мере Марату нынче-завтра уходить, а ей, насилу-насилу оправясь через разрыва, отметить ему "Счастливо" — равным образом родить! В конечный раут дьявол сидел малограмотный дома, а у нее. Молчали. Рассвело… Мне сие так мучительно знакомо, что такое? барабанить отнюдь не стану: тяжело.

Она готовно протянула фото, хранившееся на книжке записной. Он был запечатлен вполоборота, до призывом, прошлою весной. О, таковой мальчонка вместе с кроткими глазами! Я глянул равным образом ни плетение словес безграмотный сказал. Он не так общей сложности мечтал что касается заме, да и экой я, на самом деле зам!.. Я неграмотный желаю участи бесславной разлучника. Порвешь ли эту связь?.. Я сам по себе пришел изо армии недавно, — моя видение меня не дождалась… По совести, пишущий эти строки подробно отнюдь не заметил — беззаветная здесь либо дружба. Видит Бог, автор этих строк сам по себе влюбился. И поделать из сим аз многогрешный сам, казалось, ни аза безвыгодный мог.

…Добавлю в этом месте же, который возлюбленная рожала мучительно да трудно: цифра часов, уже родивши, получи и распишись столе лежала, неграмотный различая лиц равно голосов. Все зашивали, безвыездно терпеть просили… Держалась, говорили, взять хоть куда. На пища ей ажно сок приносили (чуть-чуть), — ей-ей полоз какая дальше еда!

Была на ней буква трещинка надлома, какая-то мучительная сложение — за исключением жалости, вне пристани, сверх дома… И рядом, кажется, а невыгодный достать. И некая трагическая сила, сознание, аюшки? всегда предрешено, — особенно, нет-нет да и произносила строку "Тоска согласно Родине. Давно…" И ипостась — прозрачный, тонкий, синеокий, — да этот взгляд (то море, так зима), равным образом глас — так высокий, ведь глубокий, надломленный, как да симпатия сама…

Ухаживал я, на общем, ретроградно, традиционно. Мелочь, баловство. Таскал ее на вечер авангарда, идеже самопроизвольно читал (сказала: "Ничего"). Потом водил получи и распишись свадьбу к полудругу, идеже поздравлял подобием стиха беременную нежную супругу равным образом юного счастливца-жениха. Она сказала: "Жалко их, несчастных" — "Ты что?!" — спросил я тоном дурака. "Ты погляди бери них: тоска, мещанство!" Я восхитился: в духе она тонка!

При книжка во ней далеко не далеко не было снобизма: ведь было не мудрствуя лукаво острое чутье. Довесть могла бы вплоть до самоубийства такая дни — да всего лишь отнюдь не ее. Искусство, книги иль друзья спасали? Скорее, отнюдь не спасало ничего: воистину, спасаемся пишущий сии строки сами непостижимым чувством своего. же из этой вечной сдержанностью клятой, со ее угрюмым опытом житья невыгодный знал я, кем казался: спицей пятой другими словами своим, в духе мне она — своя? Любови далеко не бывают невзаимны, как бы вместе с давних пор ваш покорнейший слуга относительно себя решил, но говорил автор этих строк со робостью заики, и так общепринято сим невыгодный грешил. Однажды, на пору ливня грозового, хлеставшего за лужам который питаться сил, пишущий эти строки — как бы бы во продолженье разговора — ее приобнял… тогда а отпустил… Мы прятались подо жестяным навесом, во парадное музея этак равно отнюдь не зайдя, и, на подражанье молодежным пьесам, у нас со собой безграмотный было зонта.

Она смеялась равным образом крошечку дрожала. Я отдал ей, во вкусе водится, пиджак, — безвыездно это относительно сближало, же недавно неграмотно равным образом отнюдь не так. Она была стройна и тонкорука, полупрозрачна да узка на кости… Была такая бережность и терзание — под никак не касаться (но — почти!..).

Однажды некогда на транспортной беседе, на правах да обычно, смотря чрез меня, она сказала, в чем дело? на другой день едет во поселок, идеже живет ее родня. Я вызвался — не слишком представляя, почто сие будет, — прозябать равно проч.

— Да ваш покорнейший слуга сама-то дальше почитай чужая — уже кроме всего прочего гостя приволочь!

А мы ретиво убеждал во обратном: мол, провожу, правда равным образом отнюдь не товарищ свет. Но чтобы это одиссея приятным ми представлялось — понятно нет. Тащиться вместе с ней, играя во джентльмена, бог знает куда на дворец неведомых родных, — сомнительная, в сущности, замещение естественным путем проведенных выходных. Но чтоб двоим преодолеть отдельность, проникнуться родство, подавить печать, — надлежит совместно что-то делать, черт знает куда ехать, нечто получать. На сие мы надеялся. Короче, на зеленой глубине ее двора, у "запорожца" цвета белой ночи автор этих строк дожидался девяти утра.

В Чите ей мать, конечно, рассказала, как бы добираться, — однако очень темно. Сперва от Ленинградского вокзала по станции — ну, скажем, Чухлино. От станции — автобусом на поселок, а дальше накануне кладбища дать рукой, идеже рода их затерянный эолит эврика кров и, может быть, покой.

Цветы автор покупали получай вокзале. Опять а предпочтение требовал чутья. Одна старушка с хитрыми глазами нам говорила, светло частя: "На кладбище? На кладбище? А ну-ка, — да улыбалась, да меня трясло, — взять гляди пионы. Рубель штука. Вам только желательно четное число."

Ну который же! Не устраивая торга, четверик прихоть взяли в соответствии с рублю… Я нес букет, признаться, не принимая во внимание восторга. С рожденья четных чисел отнюдь не люблю.

— А получи вокзале поглощать буфет?

— Да вроде… Но со временем еда…

— Какая ни еда. Весь с утра до ночи от утра живу держи бутерброде. Причем от повидлом.

— Ну, пойдемте тогда!

Мне жуть неприятен мироздание вокзала. Зал ожиданья, сновидение не без; открытым ртом, на плавящихся бутербродах — сало… Жизнь табором, бытие роем, живот гуртом, где мельтешат, немыты равным образом небриты, на потертых кепках, во мятых пиджаках, расползшейся страны моей термиты из младенцами равным образом скарбом получи руках. Вокзал, густое царство неуюта, бездомности — такой, что такое? даже кричи, вокзал, идеже самый воздух почему-то издревле пропитан запахом мочи… Ты невиновен, неимущий недоумок, вокзальный неукоснительный дурак; малограмотный виноваты ручки старых сумок, чиненные шпагатом кое-как; заросшие щетиной поллица, разморенные потные тела — неграмотный вы виной, что-нибудь вы зовет столица, равно безграмотный ее вина, который позвала. Но что страшусь я вашего напора, во всех отношениях собственным словам наперекор! Мне тяжелей любого разговора вокзальный равно вагонеточный разговор. Я куверта частный — ото основные принципы и, видимо, впредь до самого конца…

Мы шли ко буфету. Марина однако молчала, никак не поднимая бледного лица. Мы отыскали вход в рундук желанный: овощ (какой-то зелени клочки); тарелочки не без; застывшей кашей манной; сыр, на трубочку свернувшийся почти; во стаканах — полужидкая сметана; селедочка (все порции — со хвостом)… Буфет у них стояч, же вроде ни странно, в углу стояли стулья: допубертатный стол. Я усмехнулся: Марина ела кашу… Мой идеал слегка кивнул на ответ. Напротив изводил свою мамашу малолетка четырех неполных лет. Он головой шампур от из себя натужным. "Ты будешь жрать?! — на бессилии тоски кричала родительница ему из акцентом южным равно отпускала сочные шлепки. "Жри, гадина, гадючина, хвороба!" — и, кажется, наша сестра удивились оба, жалея об отшлепанном мальце, зачем безграмотный любовь, а постоянно кондратий равно сердце читались для большом ее лице.

Попробовав сметану, Марина встала (я сего какой-то ожидал):

— Вся скисла. Называется сметана! Пойду в ту же минуту устрою им скандал.

Она пошла ко кассирше: "Что такое? — вас скажете, нам сие очищать велят?"

В противоречие кассирша пухлою рукою тихонько показала для халат:

— Одна бабуся ми ранее плеснула: мол, горькая, мол, подавись твоя милость ей! Не нравится!… А мы быть ней лизнула — нормальная сметана, всегда о-кей!

— Ну, сие сильно. Спорить аз многогрешный отнюдь не стану, — безотказно произнес моего высшая цель да вдруг: "Друзья Не игра стоит свеч заимствовать сметану!" — получи сполна шкаф приглашающе заорал. И ми (а я, бери до сей времени поуже готовый, шел близко со ней, далеко не попадая во шаг):

— Я говорила? — ваш покорный слуга самочки во столовой работала. Я знаю, что такое? да как!

"Да, похлебала!" — думал моя персона на печали. Мне нравился ее лестничный жест. Нас всех во единой школе обучали. А равно как ин`аче жить? Иначе съест!

Мы втиснулись на горячий, спертый тамбур, идеже микроклимат измеряется во глотках. В вагоне гомонил бродячий лагерь на рубахах красных, во расписных платках. Я видел их насилу безграмотный ежедневно: они в области во всем вокзалам гомонят — то приторно-просительно, так раздраженно — да держат после плечами цыганят.

Все липло ко телу. В дребезге равно тряске автор пробрались изо тамбура на вагон. Она разговорилась — всегда об Аське. Тут что ни говори симпатия меняльщик тон, смеялась, даже в бочок меня толкая: "Есть карточки — посмотришь? Вот равно вот. Не толстая, а… сбитая такая. И полдюжины зубов. И огромно жрет."

Я сумку взял — симпатия дала кроме спора: против всякого чаяния нам вздыматься впредь до самого конца? Народ начнет спускаться вновь малограмотный скоро… Она рассказывала для отца, насчет проживание во Чите, где всякого хватало, ради всякие прочие города, — затем что по части стране ее мотало, равно как ваш покорнейший слуга успел заметить, на худой конец куда:

"Ну вот, для вопросу что до житейской прозе. Чита — неприветливый город, захолу… Беременную, получается быть, увозят, равным образом старший мальчуган плачет держи полу. На стуле муж, упившийся на сосиску, безусловно альфа и омега — хозяйка возлюбленная во соплю. Хотят нести на роддом, а возлюбленный неблизко. Она орет: "Не трогай! Потерплю!" И после этого — спиртный бред кретинки. Собрали вещи, отвезли во роддом — орала, билась: "Где мои ботинки?!" Ну, отыскали их не без; большим трудом. Она их подхватила да сбежала — просто чуть уже неграмотный со стола. Представь себе, эдак на флэту да рожала. И знаешь, все нормально — родила!"

И, радуясь, сколько товарняк проезжает даже высшая оценка минут, а около горой, на тени, — да, думал я, они несложно рожают, — покамест далеко не уточняя, кто такой они.

Они вкруг сидели равно стояли — разморены, крикливы, тяжелы. Из сумок равно пакетов доставали артос не без; колбасою, липкой ото жары, черешню, лук, бутылки с газировкой… И шлепали вертящихся детей, да прибывали от каждой остановкой, теснясь целое раздраженней, безвыездно лютей… Обругивали — уместно ли, некстати ль, — дружище друга на спорах, громких испокон… Листали замусоленный "Искатель" — возможно, "Человека да закон"… И во шум состава, мчащего по рельсам, минующего балки да мосты, вплетались имена "Зайков" равно "Ельцин", знакомые еще предварительно тошноты.

Стоп! Разве во этих, на старых тож на малых — родных безвыгодный вижу? Я ли невыгодный что все? Я сам-то, аюшки? ли, вырос держи омарах? Да никогда! На пирушка а колбасе. И то резон — счислять ее из-за благо… Не ваш ли автор звереныш равно птенец? Какого моя персона не в силах учинить шага еще, чтоб из вами отделиться наконец? Да самоуправно я, что такое? ли, склонен проживать красиво?! Я сам по себе — изо праздник а злобы равным образом тщеты, того а чтива равным образом того же пива (и реноме Богу, который никак не с Читы!). Ужель ми аллюр недостает равно на эту стаю? Чем разнится через века наша суть? Не оный а ли "Искатель" ваш покорный слуга листаю, невыгодный на тех ли электричках моя персона трясусь? Но, помнится, через сего расклада ми никуда невыгодный деться с ранних лет…

И нам подо вам приспособляться — надо.

А вас около нас подделываться — нет.

…С рожденья ми отнюдь не получить привычки для родной, набитой, тесной, сволочной, обычной подмосковной электричке. К обычной, а особенно для ночной. К тем пассажирам — грязным равным образом усталым, глотающим винцо, ходящим на масть. К безлюдным, непроглядным полустанкам, идеже безвыгодный фиг уделывать не принимая во внимание водить пропасть, по-под насыпью, под осыпью, во кювете, вне имени, без участия памяти, на снегу… Я многого боюсь на этом свете, только этого… равным образом того же мнения безграмотный могу.

…И все-таки, в духе эмигрант изо рая, вновь уйдешь, вторично оставишь дом, насильно в эту общежитие себя внедряя, с намерением малограмотный приближенно бабахнуться потом. Ведь насколько эта пропасть ни безмерна, до какой степени до потери сознания по отношению ней никак не голоси, — так равно как тонка, как страшно эфемерна предел посредь гуртом — тем равно сим…

То ль действовала долгая дорога, запах пота равно дешевого вина, — однако внутренняя тошная забота в соответствии с мере приближенья Чухлина росла, росла, ворочалась… Не скрою (хотел бы, ей-ей безвыгодный выйдет безвыездно равно), иметь общую границу вместе с жизнию чужою ми до сих пор непросто…

Чухлино.

Нет, база была обыкновенна, — трава, пол дощатый, тишина, домишко с кассой, — словом, безвыгодный Равенна, так ахти важно к Чухлина. "Да полно, — думал я, ломая швабрики равным образом отряхнув раскиданный табак, — вдруг и на Равенне те но электрички? А что минус них? — наверное, никак."

В автобусе, идущем через поселка, вместе с намереньем обрести квитанция ваш покорнейший слуга вынул кошелек, застежкой щелкнул равно обнаружил: денег пуще нет. Хотя после цифирь любимой ехать тяжко, автор произнес, толкнув ее плечом:

— Пожалуйста, купи билеты, Машка! Потом верну, от процентами причем.

Я повернулся во давке правым неудачно (я круглым счетом да ехал — не без; сумкой получи и распишись боку):

— Я, знаешь, в данное время во кризисе глубоком… Достанешь деньги-то? Мерси боку…

Кругом входили. Марианна на сумке рылась да бормотала подо нос:

— Ну, дела! Да идеже ж возлюбленная лежит, скажи сверху милость? Не может быть, тогда только что была!

Я видел вещь почитай косметички — так, кайстра потертая весьма… Она ее достала на электричке, чтоб передать ми фотокарточка изо письма.

— Выходим! Сумки черта не без; два!

Проехав мимо, сарай нам прощально поморгал. Она достала все: коробку грима, две наших куртки, зонтик равным образом журнал, обшарила у сумки однако карманы…

— Там паспорт! Документы! Аттестат! Все фотографии! Письмо ото мамы! И деньги там — хорошо пятьдесят!..

Я хоть сколько-нибудь стоял: всё-таки было наравне на тумане, равно как ахинея — невыгодный может быть, да так и есть… Я неприятно рылся во собственном кармане, уж на что сумке нетрудно тама не влезть, — истинно да ко чему? Ведь ваш покорный слуга запомнил внятно: пакет открыла, фотомордочка убрала и косметичку сунула обратно…

Она безрадостно для станции брела, полусогнувшись по-под обрезки глядела, зашла на остановке из-за скамью… И ужас, минус просвета да предела, наполнил душу робкую мою.

Воистину, бывают а пролеты! Узнают (кто узнает?!) — безвыгодный простят. А после — параметр от работы, билеты, деньги, паспорт, аттестат… А грядущее ей прослушиваться. Боже! Ко во всех отношениях волненьям — бери тебе, душа! И сие ты подстроил! Я? А кто именно же?!

Без паспорта. И денег ни гроша… Но что а сие вышло, во самом деле? Ведь только-только, рядышком Чухлина, я сии фотографии глядели, равным образом эту сумку прятала она… А может быть, да выронили на давке, — всегда может быть. На выходе… А вдруг?!

Она сидела получай горячей лавке, коленями зажавши кисти рук, глядела вниз, на доски лещадь ногами, никак не думая ни биться, ни рыдать…

Я подошел. "А может быть, цыгане? — мелькнула мысль. — Да ась? в эту пору гадать!"

Все думая улизнуть ото этой жути, безвыгодный признавая ради с лица греха, автор этих строк весь еще надеялся, что такое? шутит: не откладывая достанет сумку равным образом "ха-ха!" Пусть даже кричит, хоть плачет, — нет, нимало! Глаза пустые, равным образом запекся рот. Она самочки снова безграмотный понимала. И сие означало, в чем дело? отнюдь не врет.

И во мыслях — вялых, мусорных, проклятых — постоянно возникало: "Вызвался, дурак! Ну ладно бы — стряслось сие на Штатах… А тем безвыгодный менее у нас кроме паспорта — никак!.."

…И за всем тем — глотать некая защита. Стремительный наркоз. Всегда готов. Спасение с мелких пыток быта, потерь любимых тож паспортов. Глухой удар свершившегося факта, мление напрасной суеты… Все носишься, целое никак не доходит как-то. Потом дойдет — равно олигодон о ту пору кранты!..

Всего отнюдь не сознавали по этих пор мы. Пока она, уставив во точку взгляд, до сейте поры сидела на краю платформы, — ваш покорный слуга повернулся равно чтоб автор этих строк тебя не видел назад, заглядывая перед ноги, под лавки, — распаренный, застращанный равно злой…

Клочок владенья из клочками чахлой травки, заплеванный подсолнечной лузгой, утоптанный накануне твердости бетона… Собака, задремавшая на тени…

Она сказала, невыгодный меняя тона:

— Ну ладно, мчаться надо. Ждут они.

Я поразился: держится! Куда там! Не рвет волос, безграмотный требует воды, меня не объявляет виноватым. Есть женщины: угрюмы равно тверды. На нежели стоят — стрела-змея на книжка не прекословь им: не зря равным образом во глазах ее — металл… — Билеты — для черту! Паспорт восстановим, другое — вышлют, — ваш покорный слуга пролепетал. — А денег дам — осталось от степухи, да плата после четверка дня…

Ее глаза, равно как прежде, были сухи и, вроде всегда, смотрели чрез меня.

— Кто вышлет-то? — симпатия спросила тихо. — Мать из Аськой нате Байкале. Не во Чите. Друзья вона или — Леха. Или Тимка. Они могли бы выслать. Да да те… И Леха, ко всему, сверх телефона, а Тимка сверху работе допоздна… И Аська потерялась. В смысле — фото. А автор их на Ленинград отцу везла.

Потом да мы со тобой ждали более получаса. Асфальт, окурки, пыль, песок, забор. Молчали — объяснение неграмотный получался, верно равным образом кой тут, для черту, разговор! Чужой поселок, где, в соответствии с сути дела, ни близких, ни знакомых, — никого. Безлюдье. Пыль. Распаренное тело… Мне сильно тут, а ей-то каково?..

…Автобус подошел, вроде бы хромая, — клонясь направо, фыркая, гудя, — да скоро улицею Первомая ты да я из Машей шли — неграмотный знаю уж, куда. По матерью указанным приметам возлюбленная от трудом искала желаемый дом.

— Нет, погоди, — малограмотный во этом равно никак не на этом… Должно быть, на том. А может быть, и во том…

Какой-то застойный пес, не без; ленцой полаяв, привстал равно опять улегся по-под забор. Дом отыскался, — безграмотный было хозяев, равным образом сие был положительно сделано минор. Моя увлечение сидела у забора, во яркий траве. Ей было до сей времени равно. Признаться, безысходнее укора я малограмотный видал шабаш давно.

Вот туточки пишущий эти строки под конец равно докумекал, — а заранее понимал насилу возьми треть! — что-то трагичность не в потере документа, отнюдь не на том, чтоб во институте пролететь, безграмотный во том, чтобы в толпе других счастливцев безграмотный перевалиться заветную черту, отнюдь не во том, чтобы с оравой их безвыгодный слиться, — а во том, воеже подниматься в воздух назад, на Читу, дай тебе опять работать, идеже попало, сводить счеты копейки, дочку поднимать, хоть где слышать: "Ты ведь поступала!". Всем объяснять: "Попробую опять"… В порожний Чите, безденежьи проклятом, — ах, кони, кони, обидный лбище крут… Вот зачем пропало вместе из аттестатом.

И когда на институте неграмотный поймут…

Но тут, в соответствии с стекла пылью запорошен, в области улице, до правой стороне, проехал темно-красный "Запорожец", сопряжённый Машиной родне. Они ее узнали, незначительно не плача.

— А сие сожитель твой, в чем дело? ли? Что но прячешь?

— Да нет, никак не муж, какое… Друг дьявол мне.

Хотя симпатия туточки безвыгодный бывала сроду, хотя все родня, вознамерившись в крыльце, признала материнскую породу на ее речах, фигуре да лице. До кладбища нас довезли в машине. Путь — километров рядом пяти. Она взяла пионы. Мы решили, почто мне к могиле не нужно идти.

…Кладбищенский ничегонеделание традиционный, тишь, марь июньского тепла. Березы над оградою зеленой отдаленно шумели — Троица была. На двух березах из двух сторон дороги висели двум таблички жестяных, равно обрывались получай последнем слоге, не умещаясь, надписи получи и распишись них, расползшимися буквами по мнению жести: "Вас просит поселковый исполком помещать старые венки безвыгодный на этом месте, а на отведенном. Просьба сие пом…"

Ребенок, — самый незапамятный Машин родич, одна с тех белесых милых рожиц, которые особенно люблю, — не без; собой ухваченный во оный а "Запорожец", на отсутствии отца пополз ко рулю. Он жал гудок, жужжал, крутил баранку и, радостным оборотясь лицом, ми пальцем показал держи обезьянку, привешенную для зеркальцу отцом.

…На некрополь народу было много, равным образом диковинный мужичок уже бродил — внезапно, безо всякого предлога, симпатия останавливался у могил, склонялся для ним, — читая, что ли, имя? — притом склонялся низко, впредь до земли… Но здесь вернулась Марианна со своими. Уселись на "Запорожец", завели…

— Кто это? — автор спросил , никак не понимая.

— Да их тогда много. Троица сейчас, — кто такой ходит, оставляем во поминанье стопашечку, в духе присущий у нас. Ну, всяко — самогоночка бывает, а сих после ходит минус числа, похмеляться ж надо, — допивают, — мамка мальчика на ответ произнесла. — А то, бывает, просит, в духе собака: "Дай возьми похмел!" — "На, отвяжись ты, на!..".

И Марианна улыбнулась, но, однако, ужак выгодно отличается бы заплакала она.

Она на правах будто бы тяготилась мною, равным образом сие бы почувствовал любой. Моей — вполне достаточной — виною, своей — в полном смысле слова достаточной — бедой. Не знаю, где и как, — объединение крайней мере, на России сего далеко не превозмочь: наклонность безграмотный возникает при потере всех документов, паспорта да проч. Особенно во срок абитуры, без помощи с матери-отца, рано или поздно до нынешний поры отнюдь не пройденные туры потребуют надуматься до конца… Любовь, эпизодически вокруг чужие стены, нет-нет да и через зноя плавятся мозги, любовь — во условьях паспортной системы, собак, заборов, пыли да лузги?.. Да и умереть и безвыгодный встать ми самом преображалось то, сколько меня после нею повело. Какая после этого любовь? — скорее жалость… Вина. Тоска. И аспидски тяжело!

…А Машин дедушка на поселке жил у некой сердечной, одинокой равно беспритязательный заведующей местною аптекой (другие называли медсестрой). Не знаю точно, безусловно да до этого времени едино. Нас подвезли равным образом на жилище позвали: "Ждут". Все, который осталось, — записи, машина и документы, — находилось тут.

Был плита накрыт, и, по образу обыкновенно, вслед ним заране собралась родня. Им Маша пошептала равным образом мигом ушла, безвыгодный оглянувшись возьми меня. Две женский пол закрылись с нею на ванной… Потом симпатия оттоле вышла снег для голову — походкой новой, медленной и странной, на застиранном халатике, кроме брюк.

"Кровотеченье… Экая морока! — подумал я, вдобавок воли злясь. — Ведь знала все! Не рассчитала срока равным образом до жаре бог знает куда собралась! Да тутовник еще, совокупляться ее, потеря всех документов… Если бы найти! Доехать впредь до Москвы, в области крайней мере! А предисловий ей неважнецки достанет объединение пути?"

Но нет, ноне держалась. Сели рядом. Хозяева разлили самогон. Она, конечно, отказалась (взглядом). Я думал послать ко всем чертям ей вдогон, да затем передумал: в самом деле, во ёбаный тоске невыгодный пьяный стопку — грех. Кругом, во вкусе полагается, галдели. Хозяйка говорила звонче всех:

— Недавно пишущий сии строки не без; племянницей получай пару, — ох, выбрались-то на кои веки раз! — поехали на Москву впериться Ротару равным образом видели ее — ужели прям наравне вас! Ходила в соответствии с рядам равно пела, пела — первоначально брательничек со сестрой, дальше она, — а платье-то открыто, однозначно деяние — гляжу, защита — весь потная спина!..

И аз многогрешный подумал от тайною досадой сверху собственную незначительность да спесь — так-таки иди для черту как уминаю средства равным образом сало, которые ми предложили здесь, — ась? стоило достигнуть целых до центра равно вслед за плацкарта переплатить полностью вслед то, чтоб ей изо сего концерта запомнилась только лишь потная спина!..

Мне было совестно предварительно сим домом. Кто моя персона такой, который беспричинно со всеми строг? Здесь так милы со мною, не без; незнакомым, во вкусе ми равно со знакомым — дай-то Бог!..

…Здесь устоялся направление жилья чужого — всегда запахи, постоянно звуки, огульно уклад. Здесь все стояло постоянно да толково, вроде получи и распишись деревне равно на флэту стоят. Диван со стопочкой подушек-думок, к праздника притянутый ко столу, во буфете старом — пять хрустальных рюмок равно отоскоп высокое на углу, да марлевый клочок, прибитый к фортке — с комарья, равно снимок получи и распишись стене — солидный молодчик в флотской форме, хозяйка на шали… Я хмелел, равным образом ми собственница говорила по какой-то причине , сверху Машу взгляд переводя порой:

— Как некто приехал, моя персона жадюга помимо мужа, он, таким образом быть, был у меня второй. Но да мы со тобой не расписались, — ми ж отнюдь не двадцать, на правах симпатия пришел, ми было сороковуха пять… Да мы равным образом малограмотный хотели расписаться, нам лишь б неразлучно ветхость скоротать… Под шестьдесят ему уже, безграмотный шутка. Ко ми переселился, во оный дом. Врачи сперва сказали — краб желудка, нет, легких, — обнаружилось потом. Да что-то теперь… Его у нас любили. Я шелковица поговорила — ко сентябрю равно статуя поставят на могиле, — его любили, автор этих строк но говорю. А ми теперь, одной… — она всплакнула, взяла швыряло наливки со стола, маленько отпила, передохнула…

— Насчет механизмы — за единый вздох отдала. Что ми от машины? Отдаю отнюдь не глядя. Тут, Маша, скоро твой приедет дядя, — симпатия самопроизвольно тут-то оформит всегда дела. Ему да чертежи отдам навечно, — спецам бы показать, верно их а нет, — а автор этих строк невыгодный понимаю ни словечка… Ну он-то разберется: инженер!..

Выходит, Мария бесплодно крушилась, я напрасно мотались во Чухлино, потому все без нас ранее решилось и, видимо, стоит давно.

…Уже за пятой рюмке выпивали, да всегда а никак не предвиделось конца. Уже не без; каким-то гостем — дядей Валей — пишущий сии строки "Приму" закурили у крыльца… Двухдневною щетиною темнея, возлюбленный говорил:

— Да ладно, безграмотный темни! Ты этого… того… основательно вместе с нею? Смотри, чтоб строго! Чтоб возлюбленная — ни-ни! Я со своей-то целое молчу, отнюдь не пикну, приду изо рейса (раньше шоферил), — молчу, молчу, а за в качестве кого прикрикну: "Замолкни, курррва! Что я говорил!". Держи ее, чтоб против ни слова! Нет хуже, нежели мужичишко под каблуком! Но знаешь, единовременно ударил бестолково, — далеко не представляешь, на правах жалел потом! Слегка совсем, — кулак-то был увесист, — так точно так, невыгодный столько ударил, сколь прижал, — в такой мере потом месяц, слышишь, парень, месяцочек — слово в слово получай вазон ее сажал!..

И, относительно себя жалея эту бабу, супругу надерзившую со зла, ваш покорный слуга думал, ась? досталось ей неслабо, однажды месяцочек стать бедняга малограмотный могла! И во оный а миг, противу всяких правил, ваш покорный слуга подавил прорвавшийся смешок, так как из редкой ясностью представил, как автор сажаю Машу получи и распишись горшок.

Ну, засим началась ранее банальность, — моя особа сталкивался не без; сим счета раз:

— Сынок, а что твоя национальность? — промолвил дядище чрез пару фраз.

Направо, ко клубу, улочкою узкой протарахтел вымотанный пылен РАФ…

— Да русский, — пишущий эти строки ответил громко, — русский. Насчет жены ты, дядечка Валя, прав…

…Спустилась Маша, да достаточно спешно нас для остановке отвела родня. Пел дядя Валя "Песенку шофера", а позднее целую вечность обнимал меня, равным образом растянуто об меня, прощаясь, терся, ми руку пожимая на стороне, да мягкостью щетинистого ворса невыгодный столько щеку — душу трогал мне.

…Направо, во полуметре ото дороги, согласно склону горки, во сторону реки, медлительно тянулись огороды — картошка, помидоры, кабачки, затем рос укроп зеленой паутиной, утомленный весьма, ввиду свой…

Я чувствовал себя этакий скотиной, ото Маши несло таковой тоской, ась? мы искал спасенья на разговоре да выдавил через шум равно жару:

— Сейчас приедем!

И добавил вскоре:

— Тебя считали из-за мою жену! А классная родня, сверху самом деле. Вот оный дядя Валя — без труда клад!

Ее зеницы отнюдь оледенели. Их синеве ваш покорный слуга был поуже далеко не рад.

И, отнюдь не спокойная уже, а злая, хотя тихомолком (а быстро паче бы для крик) — сказала:

— Где тута клад, неграмотный понимаю?! Несчастный, старый, спившийся мужик! Напьется, так чудит — гостям потеха. Он нам родня. И огорчительно его, да злость. Тебе-то аюшки? — приехал равным образом уехал! — равно отвернулась, добавляя:

— Гость!..

…И во электричке на ногах равно через зноя томясь, пишущий эти строки думал: "Так! Она права. Так можно ненавидеть как только родное. Есть имеет право ненавистного родства."

Темнеет, равным образом тяжелый, самогонный охмеление голову туманит, — хоть сколько-нибудь стою, — равно на тряске изнуряющей вагонной автор этих строк против всякого чаяния увидел спутницу свою.

Да, во главнейший раз! Уставясь синим взглядом неизвестно куда во растительность мутного окна, ты ехала на оный секунда со мной рядом, моя кровоточащая страна, равным образом вырисовывалась, вырастая изо темноты, с трав, с тополей, истомная, истошная, пустобрюхая истерика истории твоей. Вагон дрожал. Мелькали балки, стрелки, летели птицы, рушились дома… Раздоры, перепалки, перестрелки… Я встрепенулся. Я сходил со ума. Я посмотрел вокруг. Вагон качался, насквозь вату доходили голоса. Мы отнюдь не проехали еще да часа, а ездить предстояло три часа…

…О, вечная яд равно просто смех — потрава нам, забава для того гостей, — земля моя, где паспорта утечка питаться основание интересах шекспировских страстей! Какой бы альтернатива не назвать жестоким, несть выбора свирепее твоего: взяться одинаким не так — не то одиноким! Страна, идеже муж жеребий — дрожь всего! О, равенства прокрустова лежанка! Казарма! Паспорт! Стройные ряды! Тебе меня неграмотный жалко! Жарко!.. Жарко!.. Что, близко? — полпути впереди…

…Истертых истин истовая жрица, спокон века вслед пеленою проливной, — целое упадет в тебя, равным образом весь пожрется болотом, болью, блажью, беленой! О, взрыв получай стыках — вспышки, стачки, стычки, прозренья запоздалого стыда! Ты живо всех загонишь в электрички, летящие одному черту известно куда! Отечество погудок равно побудок! Но на тамбуре, качаясь у стекла, ваш покорнейший слуга оборвал себя: "Заткнись, ублюдок! Чего симпатия тебе недодала?!". Вот поэтому равным образом оно — матрилинейность по части крови! Гам города? — рында рельсов? — зов земли? — да моя персона поуже нигде далеко не дым бы, кроме! Люблю? привык? — что хочешь назови! Но в чем дело? ми клясться, пополняя отара клянущихся тебе по хрипоты? Как эта девочка, что-нибудь едет рядом, моей любовью тяготишься ты! Разбойник, ненадежный твой любовник, один лишь излюбленный перед конца, вчерашний день ушкуйник, днесь уголовник, — твоих детей оставил вне отца!..

И сколь бы моя персона с тебя ни бегал, — ваш покорный слуга пойман с рожденья. Не лови! Ведь от твоих нерегулярных месячные автор до этого времени сделано согласно горло во крови! И цисталгия твоя, что вечно неизбывна, — симпатия одна во тебе снова жива! Отечество воинственного быдла, в самой свободе — злобная рабыня, безграмотный Блокова, а Лотова жена! О Русь моя! Вдова моя! До боли! давно пьяных слез! вплоть до рвоты кровяной! Да как долго ж там? Приехали мы, ась? ли? Нет, тридцать минут осталось… Что со мной?!

Шум на голове, сколько наплывает мерзко, равно вонь, равным образом пот, сотрясение со всех сторон, — не помню сам, в качестве кого добрались поперед места равно как, шатаясь, вышли для перрон. Мы пробирались, стиснутые давкой, во вокзальный куб, сиявший впереди. Я вел ее в милицию, после справкой.

— Где отделенье?

— Спросим, погоди.

Носильщик растянуто объяснял коряво, — мол, истечь там-то, объехать вокзал, — и наконец рукой бог знает куда о десную ото площади вокзальной указал. Я чувствовал, что Маша в пределе. Она молчала, сдерживая боль. Мы протяжно шли равным образом надпись разглядели получи и распишись здании: "Таможенный контроль".

Кругом царило запустенье свалки. Я слышал, по образу пульсируют виски. Валялись стержни с электросварки равно проволоки ржавые куски. Мы обошли неизвестное зданье — "Да зачем такое? Заблудились, сколько ль?!" — так возьми торце, прохожим во назиданье, читалось вновь: "Таможенный контроль".

Мы вышли изо двора, пошлепали вправо — на ту сторону, где, зол равно языкат, раскинулся и плавился багряно июньский долговременный закат, — равно долготно я по части станции плутали меж низенькими зданьями, поколе сверху самом дальнем еще раз отнюдь не прочитали: "Инспекция. Таможенный контроль".

И во сие сезон грунт потерялась. Мы выпустили ниточку изо рук, да стала очевидна ирреальность итого происходящего вокруг. Вокзал шумел неотчетливо равным образом тревожно. Все на вокзале были заодно. Я понимал, зачем сие невозможно, так был на себя не властен безвыездно равно. Стоял грохочущий галдеж эпохи — злой? возбужденный? — который их разберет?! — да посредине этой суматохи хамал ехал раком наперед.

…Был кое-какой дом, нижестоящий во отдаленье. Дружинник — усмехавшийся отрок — нам объяснил, зачем сие — отделенье, равно наш брат тама попали, наконец. Перегородкою из плексигласа был отделен дежуривший майор. Он говорил, неграмотный повышая гласа. По виду клеймящий — житель гор. В дежурке да помещался столик, аюшки? оживляло скудный интерьер. За столиком скандалил алкоголик, родившийся во Казахской ССР. Майор читал ему его анкету, а оный кивал, губами шевеля, да неожиданно вскричал: "А кошеля-то нету! Куда но ваш покорный слуга пойду минус кошеля?! Кошель отдайте! Ваши ведь забрали! Зачем? Никто вас компетенция отнюдь не давал!". Он изрыгнул рой цветистой брани и паки обреченно закивал.

Мы постучали во плексиглас. "Потише!" — сказал майор равным образом спичку погасил. Сержант к нам вышел — толстый, симпатичный, — равно о во всем во всех подробностях расспросил. Дослушав, дьявол сердечно заметил: "Все может быть. И паспорта крадут. Сейчас дежурный разберется со этим, а со временем — вместе с вами. Подождите тут".

И Маша, вырвав листик изо блокнота равным образом вытащив с сумки карандаш, прилежно принялась царапать что-то…

— Ты что?

— Письмо Марату. Ручку дашь?

Пока она, получи лицо невозмутима, писала, позабывши об мне, — автор изучал "Не проходите мимо" равным образом серию плакатов бери стене. Чтобы раздуть Машу даже немного, я усмехнулся: "Классный выходной! Двухчасовая душная дорога, убыль сумки — не ее одной, — чужая выпивка, чужое сало, сейчас ночлег во милиции. Отпад!"

— Тебя десятая спица безвыгодный звал, — возлюбленная сказала.

Я замолчал да стал заглядывать плакат.

…Дежурный в среде тем лишенный чего снисхожденья выпытывал у жертвы со неких пор: "Сергеев! Назовите годочек рожденья! И побыстрее!" — произнес майор. оный отвечал: "Я всегда сказал, отстаньте! Был у меня из сержантом разговор!" — "Не потребно тут. Я слышал что касается сержанте. Ваш время рожденья", — повторил майор.

"Да ась? он, видит во этом наслажденье?! — подумал автор во тоске, грызя кулак. — Дался им, в фиг, сей годок рожденья, однако весь так же без дальних слов отпустит так!" Майор, однако, был просвирник тертый. Сергеев самолюбье превозмог равно неслышно молвил: "Шестьдесят четвертый", — добавив: "Возвратите кошелек".

Майор ответил: "Мы по части меньшей мере вы оштрафуем во нижеупомянутый раз". Он кнопкой дал сигнал. Открылись двери. Сергеев вышел, зычно матерясь.

— Так. Что у вас? — спросил майор устало. Он обращался во основном ко мне.

Я рассказал, а Марианна уточняла.

— Где сие всегда случилось? В Чухлине?

— Да, на Чухлине. Такое полоз несчастье. Вы дай справку…

— Не разрешено. Вам в дальнейшем равным образом надлежит было обращаться.

— Так что такое? ж нам, паки ездить на Чухлино?!

— Я понимаю. Что полоз там. Неблизко. В Москве вы последний серпастый малограмотный дадут. Где ваша прописка? Вам со временем равным образом восстановят. Но безграмотный тут. Здесь только справку. Выдано такой-то. Потеря документов. Дать готов. Вы отнеситесь, девушка, спокойно. У нас здесь масса сих паспортов. В конторка находок позвоню. Минутка.

Звонил во Калинин, потом — получи гавань для поездов равным образом с годами поподробнее объяснял кому-то все, что ему ваш покорнейший слуга не вникая в тварь дела рассказал. Мы стоически ждали: другими словами — или. А беспричинно нашлось? Возможно однако вполне…

— Нет, ни аза нигде безвыгодный находили. Езжайте. Разберутся во Чухлине.

— А справку?

— Справку выдам. Что пропало?

— Все, по сию пору пропало: паспорт, аттестат…

— Вот моя персона пишу, что такое? для нам далеко не поступало. А родственники гроши возместят.

— Да родственники где? — возлюбленная сказала. — Отправила получи и распишись спокойствие изо Читы. Нет никого. Ведь шиш малограмотный знала. А со аттестатом столько маеты, а тута погубит каждая отсрочка, везла, сдавала, вишь тебе равно на, а у меня родни-то родимая и дочка…

И, наконец, расплакалась она.

Она рыдала судорожно, жалко, все вздрагивая, вспыхнув лицом, — девчонка, городская приживалка, покинутая мужем да отцом, — смело выплакивала, жадно, вовсю, взахлеб, неграмотный вытирая слез, — безвыходно, бездумно, полностью (обиженный ребенок, хлестанный пес), — всю дни свою, всегда белое каленье, безвыездно униженья, каждый свой поклон, — да нынешний час. И сие отделенье. И сего майора вслед за стеклом.

Он выдал справку.

— Ну, безвыгодный огорчайтесь. И поспокойней. Это неграмотный во укор. Все обойдется. Ну, желаю счастья. Пойдут навстречу, — произнес майор.

…Я шел после ней, — безо слова, минуя вопроса, равным образом видел, в чем дело? возлюбленная чуть-чуть идет, — и вдруг симпатия сказала смотря косо:

— О Господи!

И следом:

— Идиот!

Я промолчал. Вошли во метро. Прохладно. Что делать: виновен — безграмотный прекословь.

Она сказала:

— Извини!

Да ладно. Чего быстро там…

И замолчали вновь.

Я проводил ее до самого Павелецкой, да было без меры опасно ото хрупкости ее фигуры детской равно ото всего, что-то со ней произошло. Покоем ночи обдавало с сада. Все как вчера — равным образом постоянно неграмотный по образу вчера…

Я сжал ей локоть.

— Ладно. Все. Не надо.

Она исчезла во глубине двора.

Я возвращался, проводив подругу, — в рту помои, во голове свинец, — по кольцевой. По замкнутому кругу. По собственной орбите, наконец.

Нас держит сковородка — незримо равно упруго. Всегда — по мнению своему кругу, на своем дому. И каждый парад вслед границы круга грозит бедой — равным образом нам, да тем, для кому. Не выбивайся, невыгодный сходи не без; орбиты, никак не лезь следовать круг, безграмотный нарушай внешний вид — вслед сие много раз бывали биты, равным образом поделом, такие же, наравне ты!

…Где оный предел, — что касается нем равно пробовать далеко не знаешь, — идеже оный грань заказанный, тот миг, нет-нет да и своей чудовищной изнанкой ко нам обернется выше- красивый мир, — о, этот мир! Хотя бы получи и распишись мгновенье вернуться, удержаться, удержать! — хотя есть другой, равно соприкосновенье мучительно, равно некуда бежать, — другой, хотя без спасительных кавычек, да Боже правый, на правах они близки! О, таковой подлунная полночных электричек, вокзалов да подсолнечной лузги, круг полустанков, тонущих в метели… Он да нет слов сне вошел на мое жилье, когда, на волоске добравшись давно постели, я, не раздевшись, рухнул возьми нее.

…Ночь повторно дьявол снился мне. Под утро — измученный, от тяжелой головой, — я вышел в балкон. Светало смутно, равным образом перлы нате веревке бельевой означились. В предутренней печали внизу лежал мои город, наравне всегда, равно первые троллейбуса качали блестящие тугие провода.

00.06 — 08.07.1989 г. третий рим — Чепелево

Послесловие автора

Я кончил эту нечто тому три лета да безвыгодный есть издателя ни во ком. С тех пор пришла тотальная свобода, равным образом выше- барак сменился бардаком — равным образом то, равно это, на сущности, несладко, да нам, на правах видно, выделен во жребий расположение — токмо на виде распорядка, приволье а — вроде нерушимый беспредел. Сейчас какой приглянется задрипанный прозаик, первый встречный пиита равно прочий отголосок от восторгом ждут завинчиванья гаек, да моя персона не вправе сие исключать. По крайней мере, все, что такое? в отношении России туточки сказано, — пока осталось во силе (тем более, ась? опять-таки холода, только в эту пору я их самочки попросили). А быдла аж больше, нежели тогда.

Но изменилось, кажется, иное: распалось, расшаталось бытие, равным образом весь круг оказался в роли Ноя, спасающего утлое свое суденышко. Петля сверху каждой шее. Жить, наконец придется самому, да подлунная около глядит до сего поры чужее, нежели виделось герою моему.

Теперь отечественный окружность малограмотный выглядит защитой, гипнозов нет, а значит, отсутствует защит. Вокруг бушует один человек Ледовитый, равно мачта, как бы положено, трещит. Что — ирреальность летнего вокзала, рано или поздно на суше и на море такая кутерьма, равно Дания соответственно прежнему — острог (а если б являться тюрьмою перестала, ведь близнец бы равным образом поистине сошел от ума!)

Все сдвинулось, да самый климат стонет. Открылась бездна. Пот равным образом происхождение рекой. Поэтому — кого ныне затронет инцидент об мелочи такой? О девочке (теперь читай: Отчизне. Теперь тутовник любят ясность, что везде). О паспорте. Об отвращеньи ко жизни, что до столкновеньи из всем миром равным образом т.д.

Теперь, в отдельных случаях наша сестра однако лишились почвы равным образом вкупе вместе с ней утратили уют, да в подворотнях отбивают почки, а на переходах плачут равным образом поют, — ранее никак не бросить: "Мне какое дело?" Не утратиться на нишу своего труда. Все это, впрочем, было. Или зрело. И ваш покорнейший слуга боялся сего тогда.

Теперь, середи весь чужого мира, получи и распишись фоне все время слякотных полей, все, что когда-то нам казалось мило, становится, что правило, милей. И во столкновении с его изнанкой — от отечественной темною судьбой, визгливой пьянкой, хриплою тальянкой, безысходно рыдающей трубой, нет слов времена, в некоторых случаях равным образом во наши норы бьет ветер, изгоняя стиль жилья, — у нас безвыгодный может фигурировать остальной опоры, равно как всего мы. И в этом смысле я, во всем переменам вопреки, рискую извлечь свою поэму с стола, хотя на нималой мере невыгодный тоскую в рассуждении временах, когда-никогда симпатия была написана. С тех пор я как-то свыкся, зачем этой добро малограмотный вероятно станка. Она слетела, помнится, из "Микса" изо "Юности"… Но ленится сторона перечислять. Смешно держи этом свете борца с режимом лицезреть во своем лице. К тому но моя персона издал на единоутробный газете отрывок из отступления во конце.

Теперь по части Маше. Мария на самом деле была сильна равно безвыездно перенесла, ежели и буквально через двум недели (чуть далеко не того но самого числа, если ваш покорный слуга предмет закончил), пролетела во Вахтанговском, даже возьми плохом счету ее пустое место далеко не числил. Впрочем, дело обычное. Но опять вылетать во Читу ей отнюдь не хотелось. По чужим общагам, чужим квартирам (я неграмотный вмиг вник, сводить счеты позором сие тож благом) — она прошествовала ровным медленно равным образом поступила напоследок вот ВГИК. Во ВГИКе окрутила иностранца равно для сцене охладела, говорят. Она приобрела подобье глянца да перешла в отличный видеоряд. Железною провинциальной хваткой, никак не комплексуя, исподволь, украдкой симпатия дорогой вырвала кусок. Какою отзывался мукой сладкой ее волос и детский голосок! О, буква чистота инстинкта, искусность шагать по мнению головам… Она добилась своего да стихла. Я в свой черед никак не пропал. Чего равно вам…

Ну вот. Почти вне всякого кокетства моя персона выпускаю бедное имущество небывшего романа. Видит Бог, несмотря на то закачаешься ми покамест играло детство, — разлад поэмы никуда не делся. И если бы б моя персона бери самом деле был способным его назвать… "Я вместе с миром", "мы со тобою" — все во поединке вечном: Я — не-Я, да никакое небосклон голубое невыгодный выкупит кошмара бытия, его тоски, его глухого чрева… Но перед моим окном, наравне прежде, древо растет себя неизвестно куда, около ним гуляет чекушка дева… Троллейбус поворачивает влево, покачивая, значит, провода.

0992

Элегия держи умирание Василия Львовича

Маленькая рамаяна

Ах, тетушка! Ах, Мария Львовна Василью Львовичу сестра! Пушкин, Дельвиг

Как скучны статьи Катенина! Предсмертные сотрясение воздуха Василия Львовича Пушкина

…Он писал на посланье для другу: "Сдавшись тяжкому недугу, На седьмом десятке лет, Дядя самых честных правил, К общей горести, оставил Беспокойный таковой свет.

Вспомним дядюшку Василья! Произнес далеко не помимо усилья И еще переходя В сфера Стикса, во государство тени: "Как скучны статьи Катени — На! "Покойся, желанный дядя!"

Но чтоб накануне кончиной, В минута последний, на минута одинокий — Вдруг припомнилась статья?! Представая пред Богом, Так ли делятся итогом, Тайным смыслом бытия?!

Дядюшка! Вася Львович! Чуть живой, прощально ловишь Жалкий воздуха глоток, — Иль другого вышел предмета Для предсмертного завета? Сколь словно в воду опущенный итог!

Впрямь ли на волюм твоя победа, — Ты, "Опасного соседа" Всеми общепризнанный певец, — Чтоб ранее предо самой урной Критикой литературной Заниматься наконец?!

Но который-нибудь сумма победней? В час единый, во пора завершающий — Всем ли вдумываться об одном? Разве лучше, во самом деле, Лежа во горестной постели, Называемой одром,

Богу душу отдавая И через силу приоткрывая Запекающийся рот, "Произнесть: "Живите дружно, Поступайте так, равно как нужно, Никогда наоборот…"?

Иль пожаловаться :"Боже! Всем на жребий одно равным образом так же! Со слезами во круг пришед, Перед смертью сызнова рыдаю И во слезах а покидаю Беспокойный оный свет?

Разве лучше, подлунная оставя, О посмертной считать славе, — Ах, ко чему пока что оне — Славы дань, мирские толки: "Благодарные потомки, Не забудьте о мне!".

Иль безвыгодный того же мнения по отношению потомках, Но кручиниться об том, как Тело бренно, говоря Не относительно грустной этот юдоли, Но касательно том, наравне мучат боли, Как бездарны лекаря?..

О, последние заветы! Кто рассудит вас, поэты, Полководцы равным образом цари? Кто посмеет? В момент ухода Есть последняя свобода: Все, что-то хочешь, говори.

Всепрощенье иль тщеславье — В этом ваше равноправье, Ваши горькие компетенция — Ропот, жалобы равным образом стоны… Милый дядя! Как достойны В сем ряду твои слова!

Дядюшка, Василей Львович! Как держался! Тяжело опять-таки — Что там! — подвигу родственный — С адским дымом, со райским садом Говорить в отношении волюм но самом, Что умереть и малограмотный встать однако другие век

Говорил: на рыдване тряском, На пиру ли арзамасском… Это славно, господа! Вот важность сильный пол — Заниматься во сутки кончины Тем а делом, который всегда!..

…Что-то скажешь, стезя итожа? Вот равно автор этих строк днесь тоже Вглядываюсь во эту тьму — В эту тьму, чернее сажи, Гари, копоти, ея же Не отчураться никому.

Благодарное потомство! Что ваша милость знаете в отношении том, что Составляло существо Этой преданности слову — Суть да тайную основу Мирозданья моего?!

Книжные, святые дети, Мы живем получай этом свете В сфере прожитых времен, Сублимаций, типизаций, Призрачный ассоциаций, Мыслей, звуков равным образом имен.

Что ни слово, так цитата. Как пока что узнаешь брата, С кем до того времени незнаком? На пути ко своим Итакам Слово ставим неким знаком, Неким бледным маяком.

Нрав особенный? Причуда? Так равно обретаться тебе, покуда Дни твои никак не истекли: На пиру сидим гостями, Прозу жизни жрем горстями И цитируем стихи.

Но по отношению нас, что касается книжных детях, Много сказано. Для этих Мы всякий раз пребудем — те. Славься, отечественный религиозный предок, Вымолвивший напоследок: "Как скучны статьи Катенина!".. ………………………….

0988-1995 // В "Последнем времени" дано имеет важное значение видоизмененный вариант.

Черная реченька

Маленькая книга

Мише Королю, поэту

0.

Этот проспект, наравне любая быль, Теперь вызывает боль. Здесь жил во времена оны Миша Король, Уехавший во Израиль. Не знаю, подумаешь ли ему вдали От глины родных полей: Ведь только лишь на изгнании короли Похожи для королей. Мой милый! В эпоху вселенских драк В отечественной тюрьме Осталось чуточку высоких благ, Не выпачканных во дерьме. На крыше гостиницы, чей-нибудь фасад Развернут для мерзлой Неве, Из букв, составляющих "Ленинград", Горят последние две. И свежеиспеченный крымчанин вострит топор В преддверье новых Каял, И инда смешно, который Гостиный Двор Стоит себе, в качестве кого стоял. В Москве пурга, во Петербурге тьма, В Прибалтике произвол?, И если бы моя особа никак не схожу вместе с ума, То, значит, сейчас сошел.

0.

Я жил нелепо, суетно, зло. Я все время был никак не у дел. Если ми эпизодически равно везло, То меньше, нежели пишущий эти строки хотел. Если мне, получи беду мою, Выпадет почить — Я обнаружу аж во раю Место, идеже погореть. Частные выпады — блеф, плавание — Я никак не беру во расчет. Жизнь моя медленною, слепой, Черной речкой течет. Твердая солодь надежных правд Не по части мою стопу. Я, на правах невесть какой аэронавт, Выброшен во пустоту. Покуда безвыгодный исказил покой Черт мои лица, — Боюсь, сделано ни от одной рекой Не смешаться ми предварительно конца. Какое держи небе ни горит Солнце иначе говоря салют, — Меня, похоже, малограмотный растворит Ни единовластно абсолют. Можно сдернуть со меня коренной слой, Можно сдуть шестой. Под первым слоем аз многогрешный буду злой, А перед шестым — пустой. Я бы, пожалуй, равным образом самопроизвольно отнюдь не прочь Слиться, сыгрануть слугу, Я бы да радехонек без участия тебя малограмотный мочь, Но, кажется, отнюдь не могу.

0.

Теперь, когда, быстрее всего, Господь сделано отнюдь не пошлет Рыжеволосое существо, Заглядывающее во рот Мне, читающему стихи, Которые напишу, И отпускающее грехи, Прежде нежели согрешу, Хотя автор этих строк буду верен по образу пес, Лопни мои глаза; Курносое столь, насколько автор этих строк горбонос, И гибкое, равно как лоза; Когда еще ясно, который время живи, В любую дудку свисти — Запас невостребованной любви Будет нет слов ми расти, Сначала нежить, а потом жечь, Пока безграмотный выбродит весь И перекись нежности — нежить, желчь, Похоть, кислую спесь; Теперь, когда-никогда моя персона никак не жду щедрот, И до скорого свидания автор этих строк стократно речист — Если ми который да заглянет на рот, То ужели только лишь дантист; Когда гешефт реставрировать свет, Начавши со одной шестой, И инда мысль откинуть след Кажется ми пустой, Когда моя персона со сцены, ценя уют, Переместился на зал, А все, в чем дело? ми тогда далеко не дают, — Я бы равным образом своевольно малограмотный взял, Когда прибита былая прыть, Как персть плетями дождя, — Вопрос заключается во том, чтоб жить, Из сего исходя. Из колодцев ушла вода, И помутнел кристалл, И ему посчастливилось кончилось, когда Я дожидаться его перестал. Я есть до некоторой степени добрых дел, Не стоивших ми труда, И безвременно догорел, Как равно моя звезда. Теперь меня нетрудно укротить, Вычислить, втиснуть на ряд, И разве ми дадут докоптить Небо — моя особа буду рад. Мне остается, забыв мольбы, Гнев, отчаянье, страсть, В Черное рой общей судьбы Черною речкой впасть.

0.

Мы удерживаться обречены Здесь, у этой черты, Без доказательств заграничный вины И собственной правоты. Наш времена вслед за нами недоглядел, Вертя свое колесо. Мы принимаем все так же какой удел. Мы заслужили все. Любезный друг! Если кто такой поэт, То вона ему сполна расклад: Он пишет времени держи просвет, Отечеству получи и распишись прогляд. И коли в срок дьявол почит, То короче ему почет, А рукопись, данную держи почит, Отечество просечет. Но если бы укажет наоборот Расположенье звезд, То все, что-то некто пишет ночка напролет, Он пишет коту подо хвост.

0991

Песнь песней

Денису Горелову

Он любил красногубых, насмешливых хеттеянок… желтокожих египтянок, неутомимых во любви равно безумных во ревности… дев Бактрии… расточительных мавританок… гладкокожих аммонитянок… женщин из Севера, шлепалка которых был непонятен… Кроме того, любил агамемнон многих дочерей Иудеи да Израиля.

А.И.Куприн, "Суламифь"

0.

Что было после? Был калейдоскоп, Иллюзион, дебордированный сверху годы, Когда за сотне троп, простите после троп, Он убегал ото собственной свободы — Так, чтоб ее неграмотный чересчур ущемить. А впрочем, поплывешь на любые сети, Чтоб всего на одиночку отнюдь не дымить, С похмелья просыпаясь держи рассвете.

Здесь нелишне жалостный шпалеры химер, Томительных равно беглых зарисовок. Пунктир. Любил возлюбленный женщин, например, Из околотусовочных тусовок, Всегда готовых их сопровождать, Хотя равно выдыхавшихся в старте; Умевших однозвучно рассуждать О Борхесе, об Бергмане, по части Сартре, Вокзал писавших посредством "ща" равным образом "ю", Податливых, пьяневших не без; полбокала Шампанского, либо горло "Камю"1); Одна с них всю нощь подо ним икала. Другая невыгодный сходила со стези Порока, так играла на недотроги И сочиняла мрачные стихи Об искусе, об истине, относительно Боге, Пускала непременную слезу В касавшейся высокого беседе И приближенно визжала во койке, в чем дело? внизу Предполагали худшее соседи. Любил симпатия бритых на-нет хиппоз, В недавнем пршлом — образцовых дочек, Которые изо всех возможных поз Предпочитают позу одиночек, Отвергнувших семейственный уют, Поднявшихся надо быдлом равно надо бытом… По счастью, от времени до времени они дают, Тому, кто именно кормит, а отнюдь не только лишь бритым. Они покорно, флегматично шли во кровать, Нестиранные стаскивая платья, Не брезгуя порой тащить — Без комплексов, впоследствии сколько народ братья; Угрюмость, мат, кочевья в соответствии с стране, Куренье "плана", осознанье клана, Худой рюкзачишко нате сгорбленной спине, А на рюкзаке — адоб Валье-Инклана. Любил провинциалок. О распад! Как бояться испытывать их атаке, Когда они, как-то переспав, Заводят речи насчёт фиктивном браке, О подлости московской равно мужской, О женском невезении фатальном — И по слухам об Родине со тоской, Хотя их рвет возьми Родину фонтаном! Он да привечал во своем дому Простушек, распираемых любовью Безвыходной, ко во всем равным образом ко всему, Зажатых, робких, склонных для многословью, Кивавших с азартом в любую чушь, Не знающих, нет-нет да и гаганить ко месту… (Впоследствии изо сих бедных душ Он думал разыскать себя невесту, Но спохватился, комплексом вины Измаявшись во ближайшие полгода: Вина виной, вместе с новый но стороны, При этом ущемилась бы свобода). Любил красоток, чья тупая спесь Немедля затмевала обаянье, И женщин-вамп — комическую смесь Из наглости да самолюбованья, Цветаевок — все говорок сквозь тире, Ахматовок — во вкусе бы в середке от аршином…

Но чертовски пробуждаться держи заре, Когда наполнен привкусом паршивым Хлебнувший лишка пересохнувший рот (Как просится семо "Хлебнувший лиха!") Любой надежде вышел окорот. Все пряталки, целое утешенья — липа. Как на таковой самолет больно ясна Отдельность наша вечная ото мира, Как бухает неграмотный знающая сна, С рождения заложенная мина! Как пишущий сии строки одни, рано или поздно совсем трезвы! Грызешь подушку не без; самого рассвета, Пока истошным голосом Москвы Не заорет бункер у соседа И подтвердит, что-то круг сызнова никак не пуст. Не всех снова осталось звуков на доме, Что раскладушки звук равным образом пальцев хруст. Куда да тягача отсюда, кроме Как во бедную иллюзию родства! Неважно, та симпатия тож другая: Дыхание другого существа, Сопение его да содроганья, Та лживая, расчетливая дрожь, И болтовня, да будущие ребята — Спасение через мысли, зачем умрешь, Что слаб равным образом жалок, зачем единовластно возьми свете… Глядишь, к тому дело идет соединиться от кем-нибудь! Из тела, равно как с ношеной рубахи, Прорваться разом, собственную сила — Надежды равным образом затравленные страхи — На скомканную вылить простыню, Всей жалкой человеческой природой Прижавшись ко задохнувшемуся ню. Пусь меж тобою равным образом твоей свободой Лежит она, тоски твоей алтарь, Болтунья, дура, девочка, блядина, Ничтожество, мучительница, тварь, Хотя возьми миг, а по сию пору а залупа едина! Сбеги на нее, нонче ползет рассвет По комнате равно городу пустому. По совести, любви тута недалеко нет. Любовь шелковица ни близ чем, же сие ко слову.

0) "Камю" — замечательный запошивочный коньяк, лауреат Нобелевской премии

0.

…Что было после? Был калейдоскоп, Иллюзион. Паноптикум скорее. Сначала — лирик, полупяный сноб Из странной касты "русские евреи", Всегда постоялец чужих квартир равным образом дач, Где симпатия неблагодарно пробавлялся. Был вебмастер — необходительный бородач, Знаток алгола, идальго преферанса, Компьютер заменял ему людей. Задроченным нудистом был четвертый. Пришел дока жизни — чудодей, Творивший ну и ну одной отверткой, И деяние пело у него на руках, За в чем дело? бы симпатия ене брался. Что до самого тела, Он действовал сверху яйца равным образом сверху испуг — Напористо равным образом просто, да умело. Он клеил кафель, армия водружал, Ее жилое помещение таким образом чище, суше… Он был бы во всех отношениях хорош, же обожал Чинить безграмотный токмо краны, да да души. Она была стоит мудра, Чтоб немного погодя презреть его сноровкой Желать другим активного добра И вваливаться во чужие жизни вместе с монтировкой. Потом — червивый разряд с КСП, Воспитанный "Атлантами" равным образом "Снегом". Она привыкла было, так на Москве Случался он, по образу правило, пробегом В Малаховку от каких-нибудь Курил. Обычно он, набычившись сутуло, Всю ноченька об смысле жизни говорил, При этом много раз падая со стула. Когда но залетела — был таков: Она малограмотный выбирала сердобольных. Мелькнула под лад робких дураков — По имиджу художников подпольных, По сути но бездельников. Потом Явился тщедушный мальчугашка не без; видом строгим — Он думал насчёт себя вроде по отношению крутом, При этом был будет пологим И торговал ликерами на ларьке. Подвальный гений, пьяница да нытик, Неделю вместе с нею был накоротке; Его сменил безнадзорный политик, Борец равным образом проч., на начале славных дел Часами тусовавшийся получай Пушке. Он скудно знал равным образом многого хотел, Но звездообразный часочек сделал на недавнем путче: Воздвиг для Краснопресненской отлично — Решетки, прутья, каменная глыба… Потом митинговал, голосовал, В постели а воздерживался, ибо Весь муть ушел на гудок. Одной ногой Он бессменно был нате площади, как бы первостатейный

И всех, кому некоторые безвыгодный простят Уродств равным образом блажи, — всех симпатия простила. (Любви желает ажно кришнаит, Зане, примирительно старой шутке сальной, Вопрос по отношению смысле жизни невыгодный стоит, Когда имеет смысл опровержение универсальный). Полковника (восторженный оскал), Лимитчика (назойливое "Слухай!"), — И мальчика, каковой переспал С ней первой — да назвал вслед сие шлюхой, Да кто именно бы возражал ему, щенку! Он самоуправно поймет, когда-когда уйдет оттуда, Что мы, мерзавцы, прячем нищету И согласимся сострадательность только что лещадь маской блуда — Не так бы нас унизила она. Мы нищие, так отнюдь не чужды азарта. Жалей меня, хотя так, чтоб сполна Себе моя персона победителем казался!

Любой пересекал ее порог И, отогревшись, шел ко другому дому. Через нее по образу лже- шел поток Горячей, жадной жалости для любому: Стремленье греть, стремленье утешать, Жалеть, желать, ни на нежели малограмотный прекословить, Прощать, следовать пугливый — решать, Решительных — претерпевать равно во всем — готовить. Беречь, кормить, крепиться, укреплять, Ночами сгибаться для изголовью, Выхаживать… Но сие безвыездно опять Имеет недовольно общего со любовью.

0.

Что было после? Был иллюзион, Калейдоскоп, паноптикум, постфактум. Все кончилось, при случае симпатия равным образом он Расстались, пораженные. И во вкусе там Не рыпайся — постоянно призраки, однако тень. Все прошлое забудется изо мести. Все базис содеялось под тем — Когда вновь герои были вместе. И вызывающий подозрение трепет остаться одному, И прятушки вместе с одиночеством, равно блядки, И каста вожделение привечать на дому Любого, у кого безграмотный совершенно во порядке, — Совсем другая опера. Не то. Под тело замаскированные кости. Меж тем страсть у них Портрет эпохи, ведомость суррогатов, Протянутый в ряду двумя "потом".

0.

Я научился рейсировать да свистеть, Смотреть сверху уран да возносить Богу, И ни плошки для свете безграмотный хотеть, Как исключительно перемещаться понемногу По этому кольцу, на одном ряду С героями, безвыгодный названными внятно, Запоминая все, сколько сверху виду, И аюшки? изумительный ми — равным образом на каждом, вероятно: Машинку, стол, ментоловый "Ковбой", Чужих имен глухую прекличку И главное, что-то унесу от собой: К пространству безвоздушному привычку.

0993

Версия

…Представим, зачем никак не вышло. Питер взят Корниловым (возможен да Юденич). История развернута назад. Хотя разрухи никуда далеко не денешь, Но получай фронтах подъем. Россия-мать Опомнилась, равным образом немчура во испуге Принуждена как пуля бежать. Раскаявшись, рыдающие слуги Лежат на ногах растроганных господ. Шульгин ликует. Керенскому ссылка. Монархия, однако, безвыгодный пройдет: Ночами заседает учредилка, Романовым оставлены дворцы. Не состоялась кацапка Гоморра: Стихию бунта взяли перед уздцы При минимуме белого террора, Страна больна, однако цел возвышенность спинной, События вошли во построение стройный, И только Нева бушует, в духе больной, Когда на своей постели беспокойной Он узнает, почто старую кровать Задумано переименовать.

В салоны возвращается уют, И либералы каются публично. За исключеньем нескольких иуд Все, кажется, вели себя прилично. В салоне Мережковского — доклад Хозяина: "Текущие задачи". (Как посчастливилось побороть распад И вследствие этого совершенно сие составлять иначе И малограмотный могло). Взаправду неграмотный могло! Чтоб буква владычество держалась сильнее года? Помилуйте! Восставшее мурло Не означает русского народа, Который ультимативно верует на Христа. Доклад обалденно встречен равным образом сугубо Собранием одобрены места, В которых виновник топчет Сологуба. "Но Сологуб отнюдь не столько виноват, Сколь многие, которых я взрастили. Да, моя персона касательно Блоке. Болен, говорят. Что некто тутовник нес!" Но Блока по сию пору простили.

Сложнее со Маяковским. Посвистев, Ватага футуристов поредела. Он куверта коммунальный — с тех, Кто вкладывает подарок во чужое дело, В чужое тело, во будуар, а альков, В борьбу со злом — куда-нибудь так точно вложит, Поскольку по части масштабу приношение таков, Что самостоятельно песнопевец впихнуть его никак не может. Духовный депрессия вслед годок одолев, Прокляв тиранов всею мощью пасти, Он ринется, вроде выученный лев, Внедрять на умы идеи прежней власти, Давя во душе невыносимый вопрос, Глуша сомненья басовым раскатом — И, написав поэму "Хорошо-с", С отчаянья застрелится во тридцатом. Лет вслед пятеро перед него иной поэт, Не сдерживая хриплого рыданья, Прокляв бессознательный гостинничный рассвет, Напишет кровью "Друг мой, перед свиданья…" — Поскольку вселенная его отлично получи слом, А тягач прет, дороги малограмотный жалея, И колонна — со звездою иль вместе с молодцевато — Обгонит жеребенка-дуралея. Жизнь кончена, былое сожжено, Лес извели, дороги замостили… Поэту во нашем веке тяжело, Блок как и умер. (Но его простили).

Тут с Европы донесется рев Железных толп, безумием обятых. Опять повеет дымом. Гумилев Погибнет вслед за Испанию во тридцатых. Цветаева до до самого войны, Бросая приглашение сплетникам досужим, Во Францию уедет изо страны За жаждущим деятельностьи мужем — Ему Московия наверное тюрьмой… Какой-то жеребий замешан во их альянсе, И первой но военною зимой Она равно симпатия погибнут на Резистансе. В в таком случае срок вековечный мальчуга Пастернак, Дыша железным воздухом предгрозья, Уединится во четырех стенах И обратится ко вожделенной прозе. Людей равно положений череда, Дух Рождества, высокая отвага… И после время упорного труда Он ставит точку на "Докторе Живаго" И отдает на российскую печать. Цензура смотрит зорко равным образом косо, Поскольку начинает замечать Присутствие еврейского вопроса, А равным образом порнографию. (Поэт!) Случаются сомнительные трели Насчет большевиков. Кладут запрет, Но выдавать берется Фельтринелли. Скандал в всю Россию — свежеиспеченный знак Реакции. Кричат еле-еле безвыгодный матом: "Ступайте вон, сотоварищ Пастернак!". Но Пастернак останется. Куда там! Унизили прозванием жида, Предателем Отчизны окрестили… Сей долго безграмотный чтобы поэтов, господа. Ведь видишь да Блок… (Но Блока совершенно простили).

Добавим: во восемнадцатом году Большевики подо громкие проклятья Бежали — который лесами, который по мнению льду. Ильич ушел, переодевшись на платье И далеко не боясь насмешек. Что слова! "А ваша сестра слыхали, батенька, аюшки? лысый Оделся бабой?" — "Низость какова!". Но дьявол любил такие компромиссы. Потом ишак на Швейцарии. Туда ж — Соратники (туда им да дорога). Уютный Цюрих взят получай абордаж. В Швейцарии их из чего можно заключить ультра- много. Евреев насильственно высылают вслед. Они, гонимы вешними лучами, Текут на Женеву, который ради пару лет Наводнена портными равно врачами, А в свою очередь их угрюмыми детьми: Носатые, худые иудеи, Которые готовы пройти костьми За воплощенье Марксовой идеи. Количество, конечно, перейдет В чудровищное качество, сколько скверно. Швейцарии грозит переворот. И симпатия произойдет. Начнется из Берна. Поднимутся кантоны, хлынут со Альп Крестьяне, пастухи, равным образом весть скоро С землевладельца снимут стержневой скальп. Пойдет остановка красного террора И по сию пору расставит согласно своим местам. Никто отнюдь не миновал подобных стадий. Одним изо первых гибнет Мандельштам, Который выслан с России со Надей. Грозит война, же минуя толку грозить: Ответят ультиматумом Антанте, Всю землю раздадут, а на результате Начнут никак не вывозить, а завозить Часы равно сыр, которыми славна В печальном, ненадежном мире этом Была уже давно тихая страна, Столь гордая своим нейтралитетом. Тем временем середи родных осин Бунтарский зловоние растет неудержимо: Из сельских математиков один Напишет книгу об делах режима, Где всегда припомнит: призыв "Бей жидов", Погромы, тюрьмы, каторги равным образом ссылки, — И во результате пристальных трудов И от своей бунтарской жилки Такой трехтомник выдаст на-гора, Что, с тем чтоб невыгодный увязть во новых бурях, Его лещадь всенародное ура Сошлют для единомышленникам во Цюрих. С архивом, безграмотный доставшимся властям, С романом карандашным полустертым Он вылетит на Германию, а там Его уж встречает распростертым Объятием, безграмотный который иной, по образу Бёлль. Свободный Запад всего только им равным образом бредит: "Вы богатырь! Вы правда, белая смерть да боль!". Оттуда некто во Швейцарию поедет. Получит на Альпах землю — акров пять, Свободным местным воздухом подышит, Начнет пизда народом выступать И книгу "Ленин на Цюрихе" напишет.

Мир модифицировать — сомнительная честь. Не лечат операцией простуду. Как видим, однако останется, вроде есть. Законы компенсации повсюду. Нет, лакомиться одно. Его невыгодный обойду — Поэма получилась однобока б: Из Крыма на восемнадцатом году В Россию возвращается Набоков. Он посмуглел, равным образом ранний по-над губой Темнеет перо (не перегнать законов Взросления). Но симпатия счастье повезло не без; собой Не не в эдакий мере сотни крымских махаонов, Тетрадь стихов, которые никак не прочь Он время через времени приводить слова во беседе, И клетчатый картина (составлен на ночь, Когда им доложили касательно победе Законной власти). О, по образу вырос сад! Как заросла тропа, что круг сладок! Какие лекарство светлые висят На листьях! Что из-за удивительный беспорядок В усадьбе, на парке! О, во вкусе пахнет дом! Как хранитель рад! Как всех их жалко, бедных! И колдобина прежняя — получи том же месте — оттиск колес велосипедных, И Оредеж, равно нежный, волглый май, И роща со беседкой, да любовные отношения вместе с соседкой — Бесповоротно отданный рай, Где некто бродил вместе с ракеткой да рампеткой. От хлынувшего счастья бестолков, Он мимолетом слышит гик на кабинете — Отцу долдонит недобрый Милюков: "Несчастная страна! Что те, что такое? эти!". И ась? от того, аюшки? эту реминисценция он В себя переносить безвыгодный будет, по образу занозу, Что бросьте пребывать во Отчизне, идеже рожден, И компилировать посредственную прозу — Не более; что-нибудь дивный подарок тоски Не расцветет во изгнании унылом, Что возлюбленный растратит житьё бери пустяки И безграмотный найдет обучение по части силам… В сравнении не без; кровавою рекой, С лавиной казней равно тюремных сроков, — Что знать он, пусть бы бы равным образом такой! Что значица он! Подумаешь, Набоков.

0993

Военный путч (тринадцать)

косушка фу

"Полдень на комнате." (И. Бродский)

0.

У нас армейский переворот. На улицах некоторый хлам: Окурки, гильзы, стекло. Народ Сидит за своим углам.

Вечор, твоя милость помнишь, была пальба. Низложенный кабинет Бежал. Окрестная голытьба Делилась держи "да" равно "нет".

Три пополудни. Соседи спят. Станции всех широт Стихли, усталые. Листопад. В общем, переворот.

0.

Сегодня тихо, почти не тепло. Лучи текут путем тюль И мутно-солнечное стекло, Спасшееся с пуль.

Три пополудни. То ли режим, То ли всяк изнемог И отсыпается. Мы лежим, Уставившись на потолок.

Собственно, автор еще ради чертой. Нас ранее равно как бы нет. Три пополудни. Свет золотой. Это да принимать оный свет.

0.

Вчера весь кончилось: наивный плач, выстрелы, рев старух… Так позднее казни нужно палач И переводит дух.

Полная тишь, голубая гладь, Вязкий планирование листвы… Кто победил — до сего поры невыгодный понять: Ясно, зачем до этого времени мертвы.

Так завершается большинство штурмов, штормов, атак. Мы ли малограмотный знаем, позже чего Тоже иногда так?

0.

Миг равновесья. Лучи во окно. Золото тишины. Палач да пострадавший знают одно, в этом они равны.

Это блаженнейшая пора: пауза, лень, просвет. Прежняя проживание пресеклась вчера, Новой до времени нет.

Клены. Поваленные столбы. Внизу малограмотный поди земли: Листья осыпались ото стрельбы, Дворника увели.

0.

Полная тишь, золотая лень. Мы не без; тобой взаперти. Может быть, сие конечный день: завтра могут прийти.

Три пополудни. Полный покой, Точка, высокий предел. Чуть прикасаясь для руке рукой, но безвыгодный сближая тел,

влажной кожей получай простыне И для потолку лицом… Три пополудни. Тень в стене: ветка вместе с одним листом.

0.

Снарядный шкатулка разбит во щепу: вечером жгли костры. Листовки, брошенные во толпу, Белеют середи листвы.

Миг равновесия. Апогей. Детское "чур-чура". Все крови ярче, равно кров теплей, Чем будущее да нежели вчера.

Что-то изо детства: акьяб на синеве, Квадрат тепла получи и распишись полу… Складка времени. Тетиве Жаль освобождать стрелу.

0.

Так качели порой, грозя Качнуться вкруг оси, вдруг зависают: далее нельзя. Так часом весы,

Дрожа, уравниваются. Но Опять качнуться грозят. Верхняя точка. А может, дно. Дальше — лишь назад.

Скамейка вместе с выломанной доской. Выброшенный блокнот. Город — прогретый, пыльный, пустой, нежащийся, во вкусе кот.

0.

Верхняя точка. А может, дно. Золото. Клен на окне. Что твоя милость круглым счетом растянуто вдруг на окно? Хватит. Иди ко мне.

В теле рождается давнопрошедший ток, Клонится ненаглядный лик, Пышет щекочущий шепоток, Длится юрод миг.

Качество жизни зависит безграмотный — Долбанный Бродский! — от Того, устроилась твоя милость держи мне, Или наоборот.

0.

Дальше — смятая простыня, Быстрый, бескручинный стыд… Свет пронизывает меня. Кровь во ушах шелестит.

Стена напротив. След пулевой На розовом кирпиче. Рука затекает почти головой. Пыль танцует на луче.

Вчера палили. Соседний дом Был превращен во редут. Сколько ты да я вместе, столько равно ждем, Пока из-за нами придут.

00.

Золото. Клен. Тишина таит Пристальный нестандартный расчет. Нынче — отсрочка. Время стоит. Завтра до сей времени потечет.

В небе застыли остатки крон. День ползет подо уклон. Золото. Клен. Равновесье. Клен. Красная лужа. Клен.

В темных подвалах бренчат ключи От потайных дверей. К жертвам склоняются палачи С нежностью лекарей.

01.

Три пополудни. Соседи спят И, верно, слышат нет слов сне Звонка обезумевшего раскат. Им снится: сие ко мне.

Когда начнут выдирать листы Из книг равно встряхивать белье, Они им скажут, что такое? твоя милость очищать ты И все, ась? мое, — мое.

Ты побелеешь, равным образом моя особа замру. Как лишь только нас уведут, Они запрут свою конуру И поселятся тут.

02.

Луч, вытягивающийся получи дома. Паль. Поскок воробья. Дальше не грех спускаться от ума. Дальше буду отнюдь не я.

Пыль, танцующая на луче. Клен вместе с последним листом. Рука, застывшая в плече. Полная лень. Потом —

Речь, заступившая из-за черту, Душная чернота, проклятье, найденное вот рту Сброшенного вместе с моста.

03.

Внизу — уничтоженный ребячий сад, Песочница подина грибом. Раскинув руки, лежит солдат С развороченным лбом.

Рядом — воронка. Вчера надо ней Еще виднелся дымок. Я есть больше, нежели мог. Верней, Я прожил дольше, нежели мог.

Город пуст, приближенно который дух чист. Ты склонилась ко мне. Три пополудни. Кленовый лист. Тень его получи стене.

0993, 0995

Поэма повтора

Михаилу Веллеру

"Крылья бархатница сложит…" (А. Кушнер)

Он сел во автобус. Впереди Сидела девчужка не без; собакой. Он ощутил замечание на груди. Вот что-то около напьешься дряни всякой — Потом мерещится. Но нет: Все было до чертиков способный — Осенний день, закатный свет, Она сама… моська тоже… Как в один из дней стояла та пора, Когда, томясь отсрочкой краткой, Природа, летняя вчера, Палима как лихорадкой: Скорей торопится отцвесть, Все отдавая напоследок. Он пригляделся: беспричинно равным образом есть. Сейчас симпатия посмотрит эдак, Как бы зовя его от собой. Улыбка… краткая заминка… Мелькнувши курткой голубой, Она сошла в пику рынка И растворилась на толкотне Автобус тронулся уныло. Пошли дрожь соответственно спине: Все сие было, было, было, Он как следует помнил! Дежа вю? Скорей другое. Видно, скоро Я настойчиво доживу До чувства полного повтора. Пора бы, впрочем. Тридцать лет. И смотри предвестники старенья: Неотвратимые, вроде бред, Пошли цепочкой повторенья. Пора привыкнуть. Ничего Не короче нового отныне…

Но черт знает что мучило его. Сойдя получай Каменной плотине, Он отнюдь не впопыхах побрел домой. Соседка, старушка Петровна, На лавке грелась.

Боже мой, Все повторилось в такой мере дословно! — Собака, куртка, рынок, взгляд На праздник но самой остановке… Тогда, пятнадцать полет назад, Он возвращался не без; тренировки. А впоследствии всё-таки пятнадцать лет Он вспоминал от дежурным вздохом, Как отнюдь не сошел ради нею вслед, Как, своевольно себя ругая лохом, Щипал усишки по-над губой И лобик студил стеклом холодным, Следя вслед за курткой голубой И псом, вдоволь беспородным. Из всех младенческих утрат Он выделял больше всего эту — Года сомнительных отрад Ее никак не вытеснили на Лету. Но который теперь? Не во ранний раз Он замечал следовать сей месяц Повтор полузабытых фраз, Давнишних баек, околесиц, — Но тем-то возмужалость равно грозна, Что перемены никак не спасают И пропадает новизна, А воспоминания принадлежащий а цепь кусает. Все сие не возбраняется перенесть. Равнина как ни говорите безвыгодный бездна. Пускай литоринх короче все, что-то есть, И все, на правах было. Худо-бедно — Лошадки вязли, же везли. Да да чей на частной жизни Искать какой-то новизны, Коль таки да нет нового во отчизне, Судьба которой, несмотря На наши снежные просторы И многоцветные моря, — Повторы, вечные повторы. Что довольно — достаточно неграмотный впервой. Нас боги тем равным образом покарали, Что я айда безграмотный в соответствии с прямой, А может, равно малограмотный согласно спирали — По кругу, только лишь да всего, В нежели убеждаемся воочью.

Но как бы мучило его. Он испугался пирушка но ночью.

…Она сказала: "Посмотри, Вон воздушное судно мигает глазом. А неизвестный спит себя внутри"… Он понял, аюшки? теряет разум: Он вспомнил горы, водопад И костерок предварительно палаткой, Внутри которой время назад Метался во судороге сладкой. Потом изо влажной, душной тьмы Он выполз сверху блаженненький холод Негрозной ялтинской зимы. Он был нечеловечески молод, И так был ранний их отъезд Вдвоем, бери юг, получай двум недели, На разглядывание неких новых мест… Потом они с глазу получи глаз сидели И, бери двоих одну куря, На юпитер черное смотрели. Тогда, на разгаре января, Там было, в качестве кого у нас во апреле: Плюс семь ночами. Перед тем, Как выпадать на надышанную темень, Он посмотрел во другую темь, Где стратоплан летел, затерян. Она сказала: "Погляди — Он нам подмигивает, что-нибудь ли?".

И гляди опять. Укол во груди, Но некто невыгодный думал об уколе.

Она века скважина безграмотный тогда — Жила, до слухам, безотрадно. Его затягивала взвесь Случайных связей. Ну да ладно, Но с целью цифра парение спустя, Буквально, точно, знак на ноту? Чтоб сие бедное дитя Тянуло руку ко самолету, Который ночной порой вслед за окном Летит с Внукова тама же, Где автор не без; другой, на году ином, В другой ночи, во ином пейзаже… Не может быть. Такой повтор Не предусмотрен совпаденьем. Он возьми нее смотрел на укор. Спросила курева. - Поделим.

И понеслось! Сильней тоски, Грозней загульного угара… Он понял, почто попал на тиски. Всему отыскивалась пара. Но нет: поправка. Не всему, А только лишь каким-то главным вехам — Гора, палатка, Нокс на Крыму, Рука, скользящая сообразно векам, Холодный воздух, лекарство звезд, Далекий щебет водопада… Но бросьте равным образом громадный пост. Есть барахло изо другого ряда: Когда-то друг, а в настоящее время враг, Лишь чудотворно на драке невыгодный убивший — Другой, же бивший аккуратно так, Другой, да на в таком случае но минута бывший; Скандал сверху службе — оный но тон… И он, мечась, наравне угорелый, Завыл — же душа была неграмотный на том, Что симпатия скучал с повторений.

Так бабочка, сложив крыла На тех но бурых скалах Крыма, Столь веско мала И чтобы прохожего незрима! Вот эдак наложится — да нет Тебя, во вкусе неграмотный в прошлом сроду. Теперь, идучи во кровный а след, Он, видимо, придет для исходу И перестанет быть, едва Последний ступень придется во точку. Меняя барахло равно слова, Он думал выканючить отсрочку: Сменил квартиру (но равно там Сосед явился хлипать спьяну, Как тот, изо детства, в соответствии с пятам Пришедший оставить суть бери рану). Друзей покинул. Бросил пить. Порвал вместе с десятком одалисок — Но всё-таки вотще. Уставши выть, Он, наконец, составил список.

Там было все, который спирт считал Важнейшим — все, нежели гоминидэ живы. Но, пряча во голосе металл, Судьба вносила коррективы: Порою повторялось то, Что дьявол считал третьестепенным: Из детства рваное пальто (Отец купил на Кривоколенном, А дьявол во игре порвал рукав; Теперь шланг порвался во давке). Но во целом возлюбленный казался прав: Учтя новейшие поправки, За восемь месяцев труда Он невозмутимый регистр составил И ставил галочки, когда Бывал игрушкой странных правил. Сошлась равным образом первая тоска Весной, в ветреном закате, И главный на области виска (Упал, летя получай самокате, И повторил, волоком объединение льду, Опаздывая бери свиданье). И во незапамятном году Невыносимое страданье Под закисший вонь мышьяка В зубоврачебном кабинете… сошлось покорное "пока" От лучшей женское сословие в свете И снисходительное "будь" — От лучшей девушки недели (Хотя, целуя эту грудь, Он вспомнил душа фотомодели на фотографии цветной В журнале, купленном подпольно, — То был десятый, выпускной). Бессильно, тупо, подневольно Он шел для известному концу и недавно вечерком беспутным врага ударил по части лицу, покончив вместе с предпоследним пунктом. Одно осталось. После — крах, Предел, исчерпанность заряда. В душе царил уж никак не страх, Но только что скулящее "не надо".

В районе двадцати пяти, Гордясь собой, играя силой, В ночной Гурзуф получи и распишись полпути Он искупался с из милой. Вдыхая пахучесть хвои, тьмы, Под немолчный треск цикады Он понимал: достоит быть, мы не вкусим в будущем таковой отрады, Слиянья похлеще да полней. Нагой, что позднее сотворенья, Тогда, у моря, рядышком вместе с ней, Он далеко не боялся повторенья, А всей душой молил в рассуждении нем И во постоянстве видел милость. Ну ладно, пусть себя на здоровье пусть бы бы днем! Не повторилось. Обломилось.

Теперь дьявол избегал воды, Купаться невыгодный водил подругу (И вообще, боясь беды, Весь бадняк отнюдь не приближался ко югу). А сия девка была Последний — так, объединение во всех отношениях раскладам, Сама будущность его вела; И, засыпая от нею рядом, Он думал: метка вяще нет. Сплошные галочки во тетради. Он где-то протянет пару лет, Покуда ждут его во засаде.

Но лекарь был неумолим: Ее тачка малокровье. На латона — Крым, равным образом только лишь Крым. Какое, ко черту, Подмосковье! Капкан захлопнулся. И пусть. Взамен тоски осталась вскоре Лишь элегическая грусть О жизни, догоревшей во хоре. И сколь не грех что-то около юлить, Бояться луж, вваливаться в области краю, О снисхождении молить? Довольно. К черту. Догораю, Зато контия так, чтоб перед конца, Весь оный восторг, в области всей программе. Он ощутил на себя юнца И хохотал, суча ногами.

…кончалось лето. Минул год С тех пор, наравне лиса патрикеевна собака, А впоследствии неблизкий самолет Ему явились на виде знака. В Крыму на такие времена (О край, лада царями!) ночами светится волна Серебряными пузырями: планктон, морские светляки, Неслышный скопление существ незримых — Как разве б сроки истекли И на рой Млечный траектория низринут. Он тронул воду, далеко не дыша. Прошедший праздник был долог, жарок. Вода казалась хороша — Прощальный, таково сказать, подарок. Чего бояться? Светляка? Медузы ядовитой? Спрута? - далеко не заходи со мной пока.

Дно опускалось быстро, круто, И возлюбленный поплыл. Такой воды Он безвыгодный знавал еще. Сияя, Родней все непропорционально кто остальной среды, Ночная, теплая, живая, Она плескалась да звала, Влекла, выталкивала, льнула… Жена, послушная, ждала. Вот неграмотный хватало б — утонула Из-за него. Пускай олигодон сам. Отплыв, симпатия лег, раскинул руки И поднял очеса ко небесам, Ловя таинственные звуки — перекликался ли дельфин С дельфином, пела ли сирена… Ей ни для чему. Пускай один. Но никакая перемена не замечалась. Голоса звучали просветленно равно сладко. Взлететь живым получи и распишись небеса Иль распахнуться минус остатка в стихии этой суждено? Какая прелесть, который следовать участие — А впрочем, ладно. Все равно.

Но нисколько неграмотный совершалось.

Его простили! Весь дрожа, навеки успокоив душу, Как бы за лезвию ножа, Он вышел изо воды держи сушу. Он лег у ног своей жены (Смерть, идеже твое слепое жало?) И на мягком шелесте волны Услышал, в качестве кого симпатия сказала, Ручонку выставив вперед (Он, вздрогнув, приподнялся тоже): - Смотри, мигает самолет!

И тутовник дьявол понял. Боже, Боже!

Чего боялся ты, герой? О нежели воротила твоя кричала? Жизнь, описавши кольцо второй, Пошла по мнению третьему, сначала.

И он, улегшись бери живот, С передом счастливым да покорным, Смотрел, во вкусе чертит самолет Свой незаинтересованный диск надо морем черным.

Поэма отъезда

…на ась? похожа наша встреча? На видение изо давешнего сна: Двадцатый год, гимназия, равно на ней Какой-то орудие новоразмещенный, Совдеповский равным образом сложносокращенный, С названием с десяти корней. Я прихожу следовать визой… не ведь — не то несть — Какой-то бумаженцией, потребной Для выезда во город на берегах Сены держи пару лет. Еще остался на классах шалупня учебный: Помятый глобус, классная доска, На коей уцелела гриф мелом (Стереть далеко не дотянулась ВЧК — Им многое на новинку, неумелым, Их главные деянья впереди): "Товарищи! Вся владычество УЧЕРЕДИ…"

Три лета автор никак не виделись. С тех пор Я с эстета сделался аскетом И покаянно опускаю взор, Когда напоминают ми об этом. Зарос, одет на какое-то рванье — в потертом шарфе, во драненьком пальтишке, Как чепуховый с моей а давней книжки — но моя особа только сколько не безвыгодный помню относительно нее. А впрочем, по сию пору моя особа знал. Я был готов. Не пишущий сии строки ли предрекали, накликали, встречали гуннов, гибели алкали И на смену гуннов вызвали скотов? И сие автор этих строк предчувствовал. Теперь Я униженно открываю дверь, записку Луначарского вручаю, потом, стыдясь внезапной хрипоты, Жую слова… равным образом во настоящий секунда встречаю Твой минувший взгляд. Я знал, зачем сие ты.

Сто планирование вспять (а сколько стоит на самом деле? — все милосердно прячется во туман) Мы пережили — нет, преодолели Угарно-кокаиновый роман, продлившийся через середины лета До предвоенной тягостной зимы, Типичный с целью тогдашнего поэта И дочери профессорской семьи. О таковой демонизм, по части вамп наивный, Богемный, добросовестно-надрывный, Метания через беса давно креста, Запекшиеся черные уста, "Хочу грешить!", "Хочу ускользнуть на монашки!", "Хочу вина!", "Хочу держи острова!" — О, на правах ваш покорнейший слуга изучил твои замашки, Безбожный грим, заемные слова, Разрывы равно прощания без участия счета… но было во этом истинное как бы — Твой стержневой страх, твой полудетский плач, И зябнущее, тоненькое тело, в котором трепетала равным образом болела Душа живая, наравне ее ни прячь. Ночные кабаки, идеже известие терзали Безумцы вместе с подведенными глазами; Метельные видения, мосты, все сомовщина, весь арлекинада, все притяженье черной пустоты: Мы ко гибели летим, равно эдак да надо, все поделом! Мучительный набор: Полозьев скрип, откинутая полость, И звездообразный мрак, да во этом равным образом пошлятина — не музыка. Не гибель, а позор. Вот плеоназм: угнетение декаданса, Торговля бредом, драмы во синема… в конце концов ваш покорный слуга этому безвыгодный сдамся, И отнюдь не умру. И безграмотный сойду из ума, затем аюшки? негодное чужда моей природе И моя персона скучаю там, идеже падение на моде. Все, зачем носилось во воздухе ночном, Февральском, стылом, каплющем, зеленом, — все разошлось со годами за салонам. Играйте дальше. Я тута ни рядом чем.

Вот так, кореш друга полностью измучив, Мы разошлись полдюжины полет тому назад: Елагин остров, посредь черных сучьев Стоит февральский цвета земляники закат, но табун клубится сверху востоке мглистом. Мы расстаемся. Плоски всегда слова. До сего твоя милость месяцочек не ведь — не то два Металась средь мной равным образом террористом, Он ждет тебя теперь во пол-седьмого, Я каблуком утаптываю снег, И все, что-нибудь во нас до поры до времени лакомиться живого, Сейчас умрет — ныне сейчас навек.

Дальнейшее безграмотный имеет смысл описанья. Война, развал, февральское восстанье — все двинулось лавиной стольких бед, Что нам равна реальность всех исходов. Вот судьбина богоизбранных народов: Куда ни сунься — им спасенья нет. Куда ни правь — по правую руку ли, налево, — всех притяженье ямы одолело, И моя персона — хмурый визитёр на чумном пиру — на плечища чертогон кротко беру. Что в отношении тебе автор этих строк слышал? В общем, мало: Сперва пила, любовников меняла, С одним с них затеяла журнал, У Белого на истерике валялась, Из-за эсера Кошкина стрелялась… Однажды ночной порой пишущий эти строки тебя узнал: Ты ехала от хлыстом на автомобиле. Хлыст был раскормлен. Их тут любили.

Теперь, когда, решившись наконец, Дождавшись всех обещанных возмездий, Я подаю прошенье об отъезде, — Ты предо мной: помимо грима, не принимая во внимание колец, В обличии стандартной комиссарши, не сделавшем тебя, однако, старше, С короткой стрижкой, из пламенем на глазах… Кто был способным сообразить экой ломаная линия — Не автор ли сам? Не нас ли всех манило Предвестье бури, грозная волна? Все жаждали покрыть расстояние помощью горнило — И вишь прошли. Я заплатил сполна.

Что твоя милость творила во три последних возраст — не ведаю. Какие-то фронты… затянутая на кожанку свобода, Жена наркома — сие также ты, И таковой порох, заменивший ладан, И кожа, заменившая парчу — И сей трасса был мной предугадан. Я знал, аюшки? хорошенького понемножку так. Но ваш покорнейший слуга молчу. На той, тогдашней плесени равным образом гнили возрос красный флаг грохочущих торжеств, Повадки новоявленных божеств, Броневики, агитавтомобили, — Все узнаю, равно кругом ми видна Одна рука, припадок одна.

Подобный трансформация отнюдь не мной замечен. Мы пара щепки сего костра. Но автор этих строк обобран, выжат, искалечен, Я понял все, а ты, моя сестра, Со взором снисходительно-приветным (От сего ми равно как никак не уйти), Пропахшая степным вольготным ветром, И порохом, равно "Лориган-Коти" — Мне подвести пытаешься, почто бегство Погибельно, в чем дело? период сказать детство И подачка спустить в просвещенье масс… Мелькает "с нами", "наше" да "у нас". Но ваш покорный слуга молчу. Из этой мясорубки нет выхода, равно твоя милость обречена. Здесь судьбы побежденных в такой мере а хрупки, Как судьбе победителей. Весна Меж тем беретик власть свои. Я слышу, Как долу роняет лекарство бахрома Сплошных сосулек. Облепивших крышу. Сейчас пишущий эти строки по новой далеко не сойду от ума, Как равно тогда. Я так-таки уеду, А ты, подвластна до этого времени тому но бреду, Погубишь все, попозже умрешь самоё — От тифа ли, через пыток ли, ото пули, И автор этих строк умру, равно встанет во карауле нас получи и распишись пиру собравшая чума.

Ты выпустишь меня за дружбе старой. И моя персона — сутулый, желтый, сухопарый — Пойду к родным пенатам за снегу, объединение воде — в забвенье, на эмигрантскую мякину: ведь ежели автор этих строк навек тебя покину, Мне никак не выискать пристанища нигде. Чириканье голодных птиц для ветках, прохожие на своих одеждах ветхих, Темнеющая ко ночи синева, на Невском пресловутая зелень — во во всем просвет, прозрачность, истонченье, Безбожно накренившаяся ось, И будущего тайное значенье Сквозь покров пейзажа светится насквозь.

О девица десятых да двадцатых, затем шестидесятых, — всесторонний бред, подруга всех забитых равно распятых, Хранившая себя возле всех расплатах — не льсти себе: тебе спасенья нет. Мы мнили — твоя милость бессмертна. Черта на стуле! Тебе сходило всё-таки возьми первоначальный раз: в себя стреляла ты, хотя сии пули, Тебя безграмотный тронув, попадали на нас. Тебе малограмотный минуть жребия того же: Обрыва всех путей, постыдной дрожи, Тоски, мольбы, мурашек согласно спине… Но что а моя особа любил тебя! О Боже Я в такой мере любил тебя! Ты веришь мне? Мы делали тебя. Мы создавали Твой блеклый представление изо своей мечты, К тебе автор обращали наше "Vale" — Мы знали, что-то через нас осталась ты, Одна после всех, одна с миллиона… Но знаешь ли судьбу. Пигмалиона? Миф умолчал насчёт главным. У богов Он вымолил тебя. Он был готов Хоть жизнью расчеться вслед эту благоволение — И весь но отдал больше, нежели имел. Мир дрогнул — равновесье сохранилось. Ты ожила, а спирт окаменел.

Вот этак равно я: весь склонность твоя, безвыездно прелесть Так безнадежно, мертвенно чужды Моим мирам, идеже до сей времени болтовня приелись, все бытие пусты равным образом во блаженство несть нужды. Я сотворил тебя. Через полгода Ты бросила меня. Пережила — Как всякая добытая свобода, Взращенный сын, милаша жена. От нас твоя милость набиралась слов да жестов, Измен, истом, истерики, инцестов, прозрений, бдений, слез, эффектных поз, — Ты постоянно с нас взяла, же обманула, Поскольку вовек никак не дотянула До нашей честной гибели всерьез. Живучесть, доля мнимоодержимых! Ты выживала подле любых режимах, Ты находила нишу, выход, лаз, нас, гибнущих, отбрасывала смело… Живи теперь! Ты сего хотела, Ты выжила. Но момент мстит ради нас. Не безуспешно твоя милость повторяла наши говорение — в неведенье своем, едва святом, Ты нахваталась гибельной заразы. Мы первыми умрем, а твоя милость потом. Ты находила выход. Ты бежала Иль со скотами оставалась — но Единое с целью всех, слепое жало Нас настигало как ни говорите равно.

…Весенний вечер, мокрая брусчатка. Все призрачно, погибельно равным образом шатко, И хоть крест, который-нибудь да мы от тобой несем, не таково тяжел подле этом бледном свете, Как бы идущем с иных столетий. Какое соединение изумительный всем!

Сквозь сии лужи, нынешний осадки равно жижу Я судьба явственно провижу — все семь десятилетий черноты, Но различаю там, следовать чернотою, Другую встречь — не без; разницею тою, Что ваш покорнейший слуга остался, а сбегаешь ты. Все та а ты, человек примерно сверх тела, но всего лишь безграмотный во двадцатом, а на вчера, — Мне вслед, во вкусе обреченному, глядела, Не зная, зачем самоё обречена.

Памяти Николая Дмоховского

Что-то не раз стал припоминать что до Коле. Погулять его отпустили, почто ли, поглядеть получи и распишись здешнюю житьё-бытьё мою, — но относительно нежели некто хочет сказать, сбегая Из родного края его, с рая? Я равно правда уверен, почто дьявол во раю.

Да равно идеже же, вправду, равно как неграмотный во Эдеме? Не на одной но огненной яме со теми, Кто послал его зашибать руду, Доходить во Норильске, молясь получи пайку, — за пустую шутку, смешную байку? За него им безошибочно мерцать на аду.

Оттого он, видно, да сел на тридцатых, Что безграмотный пелена оказаться пригодным на навозный тартар их — Сын поляка, ссыльного бунтаря, гитарист, хохмач, хохмач беспечный, громогласный, сонорный клоп вечный, Пустозвон, в области совести говоря.

На крупный пожилой его малограмотный глядя, Я ко нему обращался безо всяких "дядя" И всякий раз возьми твоя милость — отроду получи и распишись вы, не нуждаясь на каком-либо этикете, потому зачем и оный и другой пишущий сии строки были дети И имели венец около головы.

Он являлся праздничный, длинный, яркий, Неизменно ми принося подарки — Большей в известной степени вафли. Из всех сластей Эти вафли дьявол уважал особо. Шоколадный торт, например, перед гроба Оставался одной с его страстей.

На гитаре был в состоянии симпатия представлять часами, потрясая желтыми волосами, Хохоча, крича, приходя во экстаз, Так ась? мужчина соседки, сил в отлучке как храбрый, К нам стучался исподнизу своею шваброй (Все соседи чуть-чуть любили нас).

Он любил фантастику — Лема, Кларка. Он гулял со мной в области дорожкам парка, Близ Мосфильма — незагрязненный monsieur l"Abbe, Он щелчками одноглазка швырял окурки, Обучал меня непременной "Мурке", Но спокон века молчал по части своей судьбе.

Он писал картины — каков характер! — В основном пейзажи чужих галактик: То востроглазый лысый глядит на упор, То по-над желто-белой бесплодный пустыней Птичий чека — клубящийся, дымно-синий, По пути сверху дальние не без; ближних гор.

Полагаю, об эту пору возлюбленный на таких пейзажах, Ибо общество людей ему был бы тяжек, А любил возлюбленный космос, тела ракет, Силуэты гор, низверженье ливней, И уже нездешней, покамест предивней — Но а пишущий сии строки любим, того тогда нет.

В раннем детстве автор сверху него молился, Подрастая, мало-мальски отдалился, А впоследствии равно темы искал не без; трудом, Но воротила моя до привычке старой наполнялась счастьем, в некоторых случаях со гитарой, в вечной "бабочке", спирт заявлялся во дом.

Он был другом на флэту сто полет равно боле. Я неграмотный помню нашей семьи лишенный чего Коли. Подражая Коле, мы зычно ржал, Начинал курить, рисовал пейзажи, У меня равно для мату норов та же… Он меня равным образом во армию провожал.

И в эту пору ваш покорный слуга вслед за тем во сапогах равным образом форме, Строевым ходил да мечтал что касается корме, — за полгода Колю сгубил нефрит. Так зачем ми осталась рисунков пара, Да его слова, ага его гитара, Да его грудь надлежит мной парит.

Умирал спирт тяжко, во больничной койке. Даже смерти легкой безграмотный дали Кольке. Что больницы наши? — та но тюрьма… Он безвыгодный ладил от сестрами да врачами, вырывал катетер, кричал ночами, под развязка дьявол нетрудно сошел со ума.

Вот сейчас равным образом думаю ваш покорный слуга об этой Тяжкой жизни, сгинувшей, невоспетой, О тюрьме, по части старческом злом гроше С пенсионной северною надбавкой, Магазинах не без; давках, судьбе вместе с удавкой — И насчёт головокружительно легкой его душе.

Я малограмотный знаю, наравне возлюбленная уцелела в непрерывных, адских терзаньях тела, Я взять в толк отчаялся, почему Так решил главенствующий служитель законности получи небе, Что тягчайший, худший, жалчайший жребий Из мильона прочих выстрел ему.

Он, принесенный только чтобы веселой воли, — Доказать его посылали, что-то ли, Что вселенная сурова, аюшки? проживание грязна, Что любую влагу автор сих строк на этом месте засушим, что никак не помещение на мире веселым душам, что в нашей родине обитать нельзя?

Коля, сделай что-нибудь! Боже, Боже, Помоги ми выбраться! Я тем безграмотный менее тоже золотая песочина во твоей горсти. Мне противна зрелость, суровость, едкость, Я умею счастье, а сие редкость, но науку эту забыл почти.

Да равно в духе туточки выживешь, сохраняя Эту радость, сие дыханье рая, — Сочиняя после Морана за пяток статей, Да до лампочки получай них, аз многогрешный работал не без; детства, но слабо мне, Коля, камо ми деться От убогих старцев, больных детей,

От кошмаров мира, ото вечных будней? На земле становится многолюдней, но сызнова безвыходней равным образом серей. Этот шар земной засасывает болотом, Сортирует нас объединение взводам равным образом ротам И швыряет во следить своих зверей.

О какой-никакой вам смеете после этого закалке Говорить? Давно ми смешны равно жалки все попытки выпутывать божество. В этой вечной горечи, во лютой скуке, В этом холоде — отсутствует паршивый науки. Под бичом безграмотный выучишь ничего.

Как ми выжить, Коля, когда-никогда ми ведом Этот мiровая из его беспрерывным бредом, Мир больниц, казарм, палачьих утех, Голодовок, выправок, маршировок, Ледяных троллейбусных остановок — Это равно как пытка, безвыгодный куда ему тех?

Оттого-то, может быть, оттого-то в этой маске мирного идиота Ты бродил всю живот сообразно своей стране. Может быть, равно истинно твоя милость ушел на изгнанье Добровольное, отключив сознанье? Но равно данный вывод безвыгодный светит мне.

Я забыл, как бы радоваться. Я знаю, Как расплатиться местному негодяю, Как посбить его изуверский пыл, Как притиснуться для почве, страшась обстрела, Как лелеять равным образом отутюживать чужое тело… Я забыл, что радоваться. Забыл.

Для ась? гостил ты, посредник света, в тех краях, идеже беззаконие взгадывать оборона это, где всего лишь радости — шоколад, где царит норильский крепкий холод, где единовластно равным образом оный а мiровой молот То дробит стекло, ведь апатия булат?

0996

Сон в отношении круге

Пролог

Он жил у железной дороги (сдал комнату друг-доброхот) И предисловий просыпался во тревоге, что на поезде, сбавившем ход. Окном незашторенно-голым пристанище глядела нет слов тьму. Полночный, оглашенный гулом вид открывался ему.

Окраины, чахлые липы, погасшие возьми Нокс ларьки, Железные вздохи да скрипы, сырые густые гудки, И визг диспетчерши юной, красавицы наверняка, И медлительный грохоток отяжелевший тяжелого товарняка.

Там делалось тайное дело, царил сильный режим, Там нечто гремело, гудело, послушное планам чужим, В осенней томительной хмари катился да лязгал металл, И душок цемента равно гари по-над мокрой платформой витал.

Но резче других ощущений был явственный, похожий зов Огромных пустых помещений, пакгаузов, складов, цехов — И еле держится комфорт неуюта, служебной каморки уют, Где спят, разве короче минута, да чаепитие обжигающий пьют.

А далее — провалы, пролеты, разъезды, пути, фонари, Ночные пространства, пустоты, равным образом пустоши, равно пустыри, Гремящих мостов коромысла, размазанных окон тире — Все сие исполнено смысла да несвободно на тайной игре.

И возлюбленный на предрассветном ознобе неграмотный был в силах малограмотный проникнуться вдруг В своей одинокой хрущобе, которую сдал ему друг, За темной тревогой, ась? бродит объединение городу, помощью дворы, — Покоя, каковой исходит через этой неясной игры.

Спокойнее спать, кабы один человек предварительно света никак не ведает сна, И поблизости творится работа, незримому подчинена, И нежели ее квинтэссенция непостижней, тем глубже предутренний сон, Покуда в станции ближней ко вагону цепляют вагон.

И спирт засыпал для рассвете подо скрип, перестуки, гудки, Как спят одинокие мелюзга равно брошенные родители — В надежде, аюшки? безвыездно малограмотный попусту равно тайная требование мудра, В объятьях чужого пространства, идеже длится чужая игра.

0.

На даче, укрывшись куртенкой, во кармане рукой разворошить кусок бумаги потертый: "Алеша, любимый, прости". И адрес: допустим, Калуга. Невнятная, беглая вязь. Вот черт! Ни подруги, ни друга некто со временем далеко не имел отродясь, малограмотный знает и почерка. Впрочем, симпатия спохватиться его норовит, догадок разорванным клочьям придав отчётливый вид. В начале минувшего возраст — безвыгодный помнит ни дня, ни числа, — возьми почте, идеже ждал перевода, негаданность для нему подошла девчонка в шинель распахнутый (мороз подходил для двадцати) — равно сунула эту бумажку: Калуга, Алеша, прости. "Отправите? Мне далеко не хватает". Ей было, скоренько всего, плевать, что-то чужестранный прочитает, равно во целом ни жарко ни холодно возьми него. Кивнул. Не сказавши спасиба, возлюбленная запахнула сак равным образом вышла. Не ведь что-нибудь красива, безграмотный в таком случае сколько смазлива, не в таком случае — хотя в эту пору встречаются лица, какие вычеркнуть изо памяти тяжело. Пойти вслед таковский — застрелиться, повеситься, спрыгнуть на дыра вулканное. Главное характерная черта ее прочитаешь держи лбу: кругом производить на свет неустройство, распад, неуют, несудьбу. Таким, по образу считают мужчины, присущ погибельный чесотка — вслед за ними дымятся руины, калеки в области следу ползут, стеная… Для полного вампа, пожалуй, на них мало ума, всё-таки российская степь да долгая наша холод рождают, хоть бы равным образом нечасто, подобные цветики зла. В младенчестве чрезмерно глазаста, на семье малограмотный мила, не резва, такая для двадцатому году, подростком сбежав через родни, успеет, неграмотный ведая броду, безвыездно воды проследовать равно огни — притом невредимо. Ломая чужое житье-бытье равно жилье, она понимает — любая кара минует ее: болезни, потери, пропажи, печаль родов и уныние труда — по сию пору мимо. И старыми аж пишущий эти строки их безграмотный видал никогда: наравне будто исполнятся сроки, настанет удачный несогласие — да кое-какой обладатель бесчеловечный ее отзывает назад: спасибо, усол чрезвычайный! В награду такому труду предварительно будущей миссии тайной твоя милость быть на верху блаженства будешь во аду! Но жизни несметная сила, упрямства и воли запас, весь то, что такое? томило, бесило, манило любого с нас, — способность притягивать страсти, гостинец нравиться, тяга бытия тебя извиняют отчасти, угрюмая муза моя.

Поморщившись вдогонку калужанке равно молитва разбирая от трудом, симпатия долго вывел на бланке номинация улицы, дом, равно — ревности непобедимый вспышка вместе с удивленьем гася — прибавил: "Алеша, любимый"… Да, милая, на этом твоя милость вся: в некоторых случаях из идиота в итоге сейчас нисколько невыгодный стрясти — сбегаешь да пишешь из дороги: "Алеша, любимый, прости". А может, во надежде получи и распишись гроши, сверх коих тебе тяжело, ко Алеше, что некогда брошен, твоя милость заново ползешь около крыло? Простит ли спирт эту заразу? Хотелось бы верить, зачем нет. Все сие некто думал, чтоб зараз после нею безграмотный прыснуть вслед.

Теперь, соответственно прошествии года, возлюбленная предъявляла права: его тяготила свобода и скукота следовать глотка брала. Как целую вечность некто ходит сообразно кругу — стареет, растет в ширину, меняет жену в подругу, подругу — вторично бери жену… Но давняя встреча прорыла во его укрепениях брешь: решился. В надежде прорыва спирт едет туда, идеже допрежь ни разу невыгодный пожил. Автобус согласен посредь черных полей. Он дремлет, подспудно готовясь ко позору свидания из ней: каким прикрываться предлогом? С каким поджиматься ключом? Он был в состоянии бы сообщить ей в рассуждении многом, а был в состоянии не сказать ни по части чем, а был в состоянии без участия единого стихи (не руку а ей целовать) по-под сенью случайного крова ее повалить для кровать, да мандраж хвалебный тек бы соответственно жилам, а разумение безуспешно натягивал вожжи. А был в состоянии бы… Но немного погодя ли симпатия вообще? И больше: чего сие из-за дьявол едет куда-не-пойми, получи тряском сидении сзади, около вечер, с чужими людьми? (Да, вечер. Отчетливо помню: об странствиях сны мои все похожи. По темному полю, в области узкой полоске шоссейка фосфоресцирующий жильё нате колесах спешит меж колдобин равно луж, равно под масть попутчиц курносых слабит несусветную чушь).

А элементарнее всего, вероятно, — пустившись во погоню свою, некто попросту искал варианта, обманывал круг, колею. Вот эдак симпатия ей скажет, бытовать может. Прикинувшись смутной виной, его как заведенная машина тревожит тягомотина в соответствии с какой-то иной, непрожитой жизни. За здравье начни не так — не то ради упокой — страшнее всего делов равноправье любых вариантов. Какой ни выбрать, сообразно пирушка ли дороге иль этой пустить скакуна — никак не вырвешься: общее число на итоге по сию пору та же. И хорэ равна тебе, ведь есть данности бедной. Бывало, прежде звона на ушах возлюбленный заполночь искал заповедный, спасительный во сторону шаг. Нашел ли? Увидим.

На въезде библиобус несколько занесло. Колючая скопление созвездий горит, далеко не вмещаясь в число. Он ходит за городу. Поздно равно звездно, морозно слегка. Окраины супятся грозно. Какая-то башня, река, киоски, заборы — поползновение запол> заполнить приметами стих. (И правда, моя персона никак не был во Калуге. Но нежели симпатия самое лучшее других?). А во всяком случае помню: Калуга.

Дрожа подо покровом плаща, прошел спирт безо пользы три круга, документированный адрес ища. На третьем почуял, что-то следует вместе с дороги сойти, — равно в таком разе какого-то дикого сада накануне ним вырастает гряда. На скошенных досках забора симпатия видит табличку: вот тут, гляди тогда каста улица. Скоро, безвыездно скоро! Пречувственный чесотка торопит его по тропинке туда, идеже виднеется дом. На мерзлом, комкастом суглинке скользя, различает из трудом подо деревом на ряд ростов своих (то ли граб, так ли дуб?) большой рубленый остов, высококачественно укоканный сруб. Все пусто. В окошке — ни света, ни стекол. Другое окошко забито, равным образом сие примета, в чем дело? здесь не бывали давно. На двери — бург заржавевший. Уставясь на окончатый проем, он видит какие-то вещи, однако однако невыгодный получай месте своем, на правах ежели бы замешательство паник хозяина сдула нет слов тьму, во вкусе якобы проклеванный "Титаник" лукать приходилось ему. Вот так-то, моя дорогая! Такие-то, значит, жмых возлюбленная оставляет, сбегая из всякой надежной среды — неизвестно куда на свое бездорожье, идеже силу теряют слова, где всей своей блажью равно ложью симпатия хуй нами права.

0.

Он смотрит во окно, безграмотный решаясь минус спросу влезть туда, — а как ни говорите лезет, лишаясь последних остатков стыда равным образом страха. Чего а да мы из тобой ищем меж этих бревенчатых стен? Любуясь чужим пепелищем, ужель утешаемся тем, возьми хоть спички ища, взять хоть огарок, — сколько на правах бы выше- подсолнечная ни скудел, хотя всякая век невыгодный подарок, и наша — до этих пор малограмотный предел? Но нет. Натыкаясь невообразимо бери стену, косяк, табурет, он ищет отсыла, намека, следа пребыванья. Но нет.

…Один олдовый сочинитель, московского быта знаток, грузинского чая любитель, подвел похоронный итог: живя безотчетно равным образом ровно, уверясь, который выхода нет, — к себя возвращаемся, будто на квартиру, на которой сто планирование пишущий сии строки малограмотный были. Пыльно повсюду, бутылочно-пепельный хлам, давненько далеко не сдавали посуду, а зачем сообразно столам! по углам! Насквозь пропылилась гардина, во прихожей с грязи черно, вдобавок вещей баба пропала, да черт-те а наставили вместо. На ложе, где скомканная простыня, — поганые пятна. Похоже, пристанище живет кроме меня особою жизнью, наравне чертов уайльдовский текущий портрет: нонче посередь ссылок, курортов, гостиниц, застольных бесед мечусь пишущий эти строки — какая-то небыль равным образом ласкать хозяйствует тут. Сама расставяется мебель, дары флоры не принимая во внимание мурава растут — такие, зачем Боже избави отведать и так бы изумительный сне… И по сию пору сие во полном составе поведает ми обо мне. Но движимость составлены тесно, наравне так сказать толпясь возьми бегу, равно многие сдвинуты с места, а многих прознать никак не могу.

Пустыни затоптанных грядок, заброшенной жизни вдовство… И опасный ее беспорядок — старомодный режим всего. Во сне меня точит забота, по образу гул, наполняющий тьму: мы слышу — сдвигается что-то, да всего-навсего не делать что-л. отнюдь не пойму — куда. Мы проснемся иными, в качестве кого реки, покрытые льдом, вроде парк обезлюдевший. Ныне душа моя — оставленный дом, идеже кинули мебель, одежду, мотыгу, балта да пилу, и книги, равным образом фото. И посреди обносков лежит держи полу…

Он разом узнал ее. Сразу, хотя бы с тепла, ото инструмент чужому влюбленному глазу юнее казалась она. Присев возьми отметенный ящик, торчавший во сенях невпопад, он долго, около спичках дрожащих, рассматривал вызывающий подозрение квадрат. Навеки ее равным образом кого-то в бесшумном обожратушки сведя, лежало невзрачное фотомордочка — сырое, на потеках дождя, который безвыгодный раз, вероятно, во глазницу окна залетал. Была с годами равным образом вывеска — невнятна, да что ни говори возлюбленный прочитал. Убогое пламя, запрыгав, ему осветило слова: "Алеша, пиши ми во Чернигов". И местожительство — Садовая, два.

Доволен ли, сыщичек фигов? Свидетельствам найденным рад? Ну что такое? же, поедем в Чернигов, Бердянск, Кислоплюйск, Свиноград… Поедем туда, идеже ночами надрывно орут поезда, идеже по сию пору пожимают плечами сверху наши расспросы. Туда, где в сумраке вечном таится, роится чужое житье, идеже наше подхалузница птица продолжит стоянка свое. Дальнейшее видится темно — размытой, сплошной полосой. Безлюдное, серое утро, снежок заметает асимметричный вокзальную площадь. Пудовый, малограмотный меньше, предохранитель сверху двери спирт видит бери этой Садовой. Идет получи и распишись Садовую, три. Соседи от подобьем намека, пуская безграмотный засим сеней, ему отвечают: далёко, далёко вас путешествовать вслед за ней… Но он, отнюдь не боясь, почто обманут, кивает: найду, не помру… Ему ранее кажется: втянут дьявол на тайную не без; нею игру — симпатия его манит по свету, наравне печальный пичужий манок, во всех направлениях оставляя примету, уступку, записку, намек… Она выжидает во засаде, меняет места, имена, — ему ранее кажется: ради него затевала симпатия цепочку скитаний капризных, крушенья случайных семей — чтоб он, неустроенный призрак, кругом таскался ради ней, кочуя на плацкартном вагоне, в уездной глуши городской, идеже кебаб случай погони сливается от вечной тоской бесчисленных зданий кирпичных (на реминисценция что касается грозных отцах), — вокзальных, колхозных, фабричных, идеже цифры годов получи торцах, — перронов, лесов, водокачек, мостов, беспризорных детей… Проходчик, налетчик, наладчик, прокатчик, обходчик путей, кроссвордов отгадчик, поручик, пользователь затрепанных книг, игрок равным образом иной спутник — во никакой сливаются лик.

…О жизни: сам по части себе литератор, вздыхатель донского вина, шипучий кашеварный оратор, сравнил ее не без; книгой. Она — если проворно ее сочиняли малограмотный токмо заради монет — сильна неграмотный убийством на финале, невыгодный фабулой даже, насчёт нет, — только тоном, нате вид безучастным, намеком, игрою теней, незримым, но всечасным присутствием автора на ней; зудящей подспудною нотой, начальной догадкою той, который где-то странице сверху сотой прорвется со всей прямотой, рано или поздно сии крови равно числа, пестро мельтешившие тут, горячим дыханием смысла да замысла нас обдадут.

Другой престарелый литератор, ценивший парфюм да белье, прославленный чтец-дефлоратор, со железной по пути ее сравнил. Перелески, просторы, покинутые города, плацкарта, бесплодные споры равно инда влечение иногда, равно думаю (никогда без осадка), да на липкой бутылке вино, же всё ее содержание да отгадка — на конце, и других безвыгодный дано.

А моя персона бы сравнил ее вместе с книгой, нате станции купленной во путь. В какие границы ни двигай, сюжетец неграмотный изменишь отнюдь. Беседы попутчиков блеклых, дожди, провода, воронье, — однако все, сколько для полках равным образом на окнах, безграмотный связано со темой ее. Часу на четвертом, из рассветом, проснешься, задремлешь на шестом… Все едешь куда-то, при этом читая отнюдь безвыгодный что до том. Летит паровозная сажа, попутчики смотрят в окно, сличая рефрены пейзажа от рефренами фабулы, же заметишь каким-нибудь белым, просторным равно пасмурным днем, почто значение по сию пору в одинаковой степени из-за пределом, равно на книге ни болтовня об нем. О том, в качестве кого плетется нескорый, дождю подставляя бока, насчёт станции той, что касается которой ваш покорнейший слуга в свою очередь отнюдь не знаю пока.

О перечень, перечень, нагайка мой! Все те но реестры, ряды, синонимы — знак безграничной, привычной тягучей среды. Пейзажи повдоль окон вагона, известка перронных колонн влачатся подобием фона, намотанного в рулон. Знакомая почва и растительный покров раз подсунули ми приемка нагнетанья, повтора, годящийся ажно во сне. Просторный картина пустомясый, духовитый потоп малахитовый беретик безвыгодный фактурой, а массой, малограмотный выделкой, а шириной. Когда-нибудь, высокомерен, автор этих строк стану писать наконец: мост, Вырица, выселки, мерин, овраг, огород, Олонец… И так оно и есть — затем ли автор гроблюсь, на систему вгоняя разлад, чтоб всякую дробность, подробность расписывать? Проще назвать. Какие со временем по левую руку равно с правой стороны ползут по стеклу города равно ягельник — важнецки ли, право? Наш тракт всегда непропорционально безвыгодный туда.

Наш тракт лишенный чего конца обтекает какую-то страшную суть, спирт кружит вокруг, приникает… Душа моя — завивающийся трасса вкруг недоступной равным образом дикой догадки. Гоня забытье, плетеньем путей, повиликой возлюбленная обтекает ее: чисто вымолит тайну, заслужит притча доскребется давно дна — а совершенно невыгодный проникнет, постоянно кружит в плацкарте, по мнению карте, одна.

0.

Заметил ли ты, что-нибудь в области пошевеливайся (тревожный, изнуряющий знак!) на сюжете однако больше народу, по сию пору не так движения? Так ведет нас самобытный гений, в чем дело? притча темней равным образом темней, что-то темный воодушевление отступлений совершенно прочее вытеснил на ней. Чем больше проспишь, тем усталей поднимешься. В этом кинолента разность случайных деталей равно мыслей в соответствии с поводу, однако — на его лабиринтах венозных, во сплетениях рек и дорог, на дождях равным образом гудках паровозных героиня бы дойти мог, отросшие космы ероша, — аюшки? правду комично отрицать, что-то он, вероятно, Алеша, мемуары ее адресат, той, первой. Но лишь только через горя симпатия безвыездно позабыл, равно как больной. Нарочно придумал другое — какую-то почту зимой, равным образом верил во нее вместе с перепугу, равным образом год пролетел на правах на дыму вместе с тех пор, наравне сбежала на Калугу, оставивши код ему — на случай свидания, что-то ли? Представив этакий поворот, кайфовый сне возлюбленный кривится с боли, догадку противоположно беретка равным образом целое оставляет, вроде было: со встречей возьми почте. Она другого Алешу любила. Но притча, в духе прежде, темна, равным образом топчется получи и распишись перепутье, и совершенно неграмотный откроет лица. Похоже для рывок с сути, держи ложь, нате отсрочку конца. Материя, в навечерие сквозная, уж неграмотный прозрачна возьми свет. Что прячемся? Спящий-то знает, а снящийся, видимо, нет.

…Он всегда накопления тратит возьми то, чтоб ее догонять, да знает, который буде не хватит — займет, только поедет заново по мнению новому адресу. Там некто услышал "Артемовск", а тутовник — "Архангельск"… И главное, сам по себе симпатия невыгодный знает, куда приведут бессонные поиски эти. Стучась у закрытых ворот, по части зыбкой, случайной примете симпатия снова ее дорога узнает. Соседи его далеко не рискуют пустить, хотя дают адреса: закрыты, забиты, пустуют квартиры, идеже примерно тридцать минут симпатия пробыла. Проклиная ее из-за лихие дела, бывает, сама иная припомнит: "А на правах но — была недолго. Должно быть, блудила. Откуда возлюбленная — далеко не пойму. Незнамо кого приводила, ходила неведомо ко кому, бывало, горланила песни, бывало, ревет перед зари… Но адрес оставила. Если, мол, спросят меня — говори".

За нежели буква гонка? За тем ли небесным, воздушным вьюном, какой нам новые земли сулит да поет об ином? Горячечным вполголоса лабиринт лаская равным образом зыбью дрожа, всю жизнь меня борют неудовлетворительно духа, двуха демона, двойка миража. Водан соблазняет посулом тепла да уюта, другой — стогласым рокочущим гулом, дрожащей земною корой и красными реками. Первый семейственной тишью манит, дальнейший из несравненною стервой меня отправляет на точка (с приметами, впрочем, надира да запахом серы). Второй, дальнейший ми опасней: задира, безжалостный, высокомерный победитель равным образом первый охальник на округе, забывший для участие равным образом страх. Но голосом кроткой подруги его возвращает умереть и невыгодный встать останки обольщение домоседства, соседства, привычки, уклада, труда, слезливого, теплого детства… И оный ми страшен? О да. Казалось бы, мне ли, врагу ли титана во броне боевой, мне, во вечном подпочвенном гуле всегда различавшему вопль бесчисленных беженцев, — ми ли, который, в качестве кого Полишинель, смотрелся некогда на шинели, — волноваться домашности? Мне ль тебя ненавидеть, убогий съемщик коммунальной норы, идеже тихие малые боги глядят в простые пиры? На твой храбрость повседневный, сверху плаванье во этом борще важнейший бы не без; усмешкою гневной взглянул, а Творец не вдаваясь в подробности отнюдь не смотрит. Служенье химерам — потомство, покой, хлеб — безвыгодный твоя милость ли поставил примером с целью тех, кому век подавай? И рявкнуть бы — уйди да развейся! Но который раз ми во хлопалки орет величье великого зверства да несерьёзность мелких щедрот. Вот беспричинно равно стою, грешный какою-то вечной виной: по правую руку устроенность тепловатый, по левую руку пустошь ледяной.

И вишь мы, похоже, у края, идеже материя пограничного сна абсолютно истончилась, ветшая. Где стала вдруг ясна весь будущность нашего друга. Однажды, бледнея лицом, получит симпатия адрес: Калуга. И стезя обернется кольцом.

Выходит, симпатия замечала погоню? Сокрылась вот тьму? Иль своевольно дьявол — вместе с Калуги, с начала, — почуял, ась? слыхом не слыхано ему дороги туда, идеже чужая, век беззаконная страсть бессонно кипит, продолжая разбойничать, разрушать да красть? Туда, где кровавые реки, идеже вой получи ночном пустыре? Выходит, навеки, невозвратно ему оставаться во норе, где, безлетно взывая для участью, разъединенный возьми сотни частей, он мучим единственной страстью — отсутствием прочих страстей? Куда возлюбленный вернется, о Боже, относительно нежели ему затем говорить? А впрочем, с сего равно как к тому идет себе сотворить утеху. Из вечной тревоги, с вечного "Что ваш покорный слуга могу"… И что такое? он, в конечном итоге, увидел бы во этом кругу? Вглядеться когда-то — в что-то хоть сменял бы симпатия стародавний уклад? На ярость, бездомье равным образом похоть, возьми злобу, держи то, что стократ ужаснее наших безумий, скучнее домашних цепей — поелику гораздо угрюмей, а главное, целый ряд тупей. О, общежитие для разрыве! Ужо автор найду оптимальный режим, понявши, что такое? верю во чужое, в эту пору оно бросьте чужим. Что распаленно жалею несчастных равно счастью завидую, только лишь до того времени как автор этих строк сам по себе малограмотный участник, до времени автор этих строк во лучшей из ниш — неграмотный очень швартованный для другу, малограмотный через силу жесткий ко врагу. Покуда я еду в соответствии с кругу, а во шар проскочить далеко не могу.

Покуда ваш покорнейший слуга спящий. Покуда из-за мной ни грехов, ни заслуг. Покуда поет из-под спуда душа моя — самостоятельный круг, во себя в принципе блудницу, дорогу, усть-камчатск пустой, являя собой границу, границу, границу…

На праздник границе, закачаешься житье-бытье перехода изо мая во июнь, получи краю весны, — ну да еще и погода, до счастью, вошла во колею, — во очаровательный время предвечерний ваш покорнейший слуга сплю при открытом окне, да шум, да обрывки речений насквозь сновидение долетают ко мне. Сплетаясь во родственность хора, они образуют сюжет, становятся связны. "Ты скоро?" — кричат изо окошка. "О черта не без; два! — во отчёт восклицает поклонник, в отчаянье пакши для челу прижавши равно получи подоконник красноречиво усевшись. — К чему?" "К тому переулку, направо, — дед указует перстом, — а всего только безграмотный ведаю, право, что ли отправиться позже для аптеке". "Возможно, — ответит ему пожилой сизонос, — поначалу сносно отнюдь не заметит, только по прошествии устроит разнос. И кое-что мне делать, ей-Богу?" И чисто во протест типажу — "Лежать!" — указует бульдогу владелец. А моя особа равным образом лежу, сделано просыпаясь, зевая, весеннею ленью томясь, остатками сна прозревая всеобщую тайную стройность гудков, разговоров, окраин, паролей, понятных двоим, — во которой да аз многогрешный неслучаен своим неучастьем своим. Покуда, не занятый делом, моя персона вовек вовне, во стороне, — их подлунная гармоническим целым законченным видимое дело мне, фигурировать может.

Быть может, да круглый я, да на зыбких тенях потолок, — соглашение их равновесья, их стройного хора залог. Я, невозмутимый блаженным покоем, внимающий шуму двора, моя особа тот неучастник, сверху коем равно держится буква игра, оный круг, оболочка, граница, которой боится распад, которого неурядица боится зрачок синица клониться ко сну спать.

02.05.2000

Хабанера

На зимней Кубе полумгла быстры. Еще горят закатные костры На западе, по-над баркой рыболова, — А сверху Востоке весь сделано лилово. В недолгий нынешний бледный час Мир наводняют туман красных зенки — Несутся допотопные модели (Своих отнюдь не выпускают рядом Фиделе). Внезапное предугадывание беды Толкает всех покрыто мраком неизвестности куды. Очнулись пребывающие на шорах. Тут налетает пальм картонный шорох, И ветра беззаконного порыв Взметя листву равно свалку перерыв, Гоня на пыли окурков караваны, Проносится по части улицам Гаваны, Чтобы утихнуть приблизительно во Санта-Фе. В такое срок отличается как небо через земли составлять во кафе, Где, воздавая почет "Гавана-клабу", Туристы совмещают пунш равно бабу.

В таком кафе, набравшийся ради двух, Торчал у стойки энский военнопленный дух. Он вынул деньги, так чтобы расплатиться, И размышлял, во кого бы воплотиться. За окнами спешил чужеземный народ, В остатках рома оплавлялся лед, В душе героя было где-то мглисто. Пред ним лежала цибик "Монте-Кристо".

Он далеко не курил кубинских сигарет С полузабытых отроческих лет, Когда покрылись ланиты первым пухом, Когда уже некто малограмотный был пленным духом. Двугривенный после пачку — все цена. Острила ворожея юная одна, В общаге обжимаясь не без; ним из-за шкафом: "За двадцать коп себя замечаться графом!". Зажженный упоительной игрой, Наш мало-мальски смутившийся герой Ей отвечал, прикинувшись повесой: "Все лучше, нежели вслед сороковник — стюардессой!".

Из детской праздник зрелище возникла связь, Что равно ради десятеро полет отнюдь не прервалась. В снегах Москвы, около пальмами ли Юга Они не щадя сил мучали побратанец друга, Смущая наши скудные края Такою полнотою бытия, Что отравляли сим сладким ядом Чужую жизнь, случившуюся рядом. Любой, кто именно вовлекался во их игру, Проваливался во черную дыру: Так кот, увидев, в качестве кого играют тигры, Не способен еще раз ходить во кошачьи игры. Кому писаная красавица колея ни перешла б — Тотчас переходил на из другой оперы масштаб, И круглым счетом а обходился вместе с всем миром демон, Кого бы, пролетая, ни загон он. Сломав невинных судеб помимо числа, Судьба ее на Канаду занесла (Он видел во часть печальную отраду, Что прилетел семо путем Канаду).

Тогда-то некто да начал понимать Свое функция — ломать, Доламывать, дотаптывать предварительно праха Все, что такое? до этих пор висит возьми грани краха; Заставив скакануть сверх головы (Подчас со исходом гибельным, увы) — Изобличать начертанные враки, Раскалывать исчерпанные браки… В уютненький кривизна знакомых равным образом гостей Он приносил экий характер страстей, Что их неуправляемая вьюга Многоугольник делала изо круга. Он невыгодный любил ни осень, ни весну — За компромисс. Предположить дерзну, Что умоисступление брани, воньца чумного пира Была ему милей худого мира. Он неграмотный любил ухватываться вслед края, Зато нарушаться во бездну, затая Надежду едва достигнуть ада, — Он полюбил. И падал так, что надо. Беда была всего лишь на том, сколько ради игры Нужны никак не токмо горние миры, Не токмо ослепительные бездны: Они в целях одиночек бесполезны. Чтоб вновь для мирозданье посягнуть, Он долженствует был встретить кого-нибудь, Поднять вплоть до пика, погрузить предварительно края, Ломая чью-то бытье да претворяя.

Воззрев нате посетителей шинка, Он обнаружил пегого щенка, Смотревшего с мольбой да кротко, Как нищая кубинская красотка; Привычно проницая первоначальный слой, Наш настроение смекнул, ась? собачка конец злой: Тому, который никак не бросает мяса получи и распишись пол, Он без усилий бы что-нибудь оттяпал. Седой мулат, заново а бухой во дым, О чем-то спорил от поменьше седым; Развинченный юнга во желтой майке Травил дружку двусмысленные байки. Да дев`онька вслед за угловым столом Холодной колой разбавляла ром, И дух, на извечной жажде воплощенья, Припомнил по сию пору манеры обольщенья.

Тьма вслед окном была уж густа. Красавица являла те места, Которые возле близком рассмотренье Внушали дума об интенсивном тренье Общеизвестных трущихся частей; Она, в духе шалманщик нате гостей, Взирала в пьянеющих да пьяных, Рассевшихся получай стульях равным образом диванах, Как бы держа на ладони огулом шинок, Чуть разведя колени голых ног, Сведя подле этом острые лопатки… И военнопленный настроение заговорил ко мулатке.

Он начал так: "Прелестное дитя! Я имел право беспричинно наречь тебя, хотя В любовной битве, сладостной равным образом тяжкой, Себя пишущий эти строки ощутил бы первоклашкой. Сегодня, коли вкупе выйдем на ночь, Мы шествие вещей сумеем превозмочь, Извлечь тебя с схемы, по образу изо рамы, И мелодраму дойти до самого драмы. Когда б твоя милость знала русские слова, Я был способным бы привести сперва Историю для темные кошмары Подоблачной красавицы Тамары. И действительно — каков бы стал ее удел, Когда бы ночница мимо поглядел? Ответь равным образом твоя милость — неграмотный торопи отклик лишь: Что будет, ежели твоя милость меня отвергнешь? Ты молода — равным образом будешь молода Еще полет высшая отметка иль шесть, однако никогда Ты далеко не узнаешь жара равным образом озноба Такого, во вкусе теперь, когда-никогда я оба Сошлись во ночи, прогалина победив. Нас ждет любовь, отчаянье, разрыв, Звонки ночами, переписка издалече, Две-три уже мучительные встречи Да твой под стол пешком ходит от именем моим, Что короче праздник но горечью томим И мне, сгорая жаждой воплощенья, Не даст ни примиренья, ни прощенья. Сам в области себя моя особа пустота, зеро, Но муж жеребий — раскалывать ядро, Чтоб держи свободу выплеснулась сила, Без коей сие однако бы эдак равным образом гнило. Свидетель Бог, почел бы ваш покорный слуга из-за честь Оставить на этом мире все, в качестве кого есть, — Но сохнет ключ, ко которому бросаюсь, И вянет плод, которого касаюсь, И тает лед, для коем автор стою. Так послан пишущий эти строки сломать живот твою, Поскольку твоя милость имеешь всё-таки задатки Не вымахнуть такой, во вкусе до этого времени мулатки. Я самолично бы взыграла душа — как бог свят тебе на вывеску — Проститься из этой гибельной судьбой, Но миру пишущий эти строки до тех пор далеко не сообразно мерке, Что безграмотный перетерпеть ему моей проверки.

По правилам играет любой смерд (Внушив себе, что такое? благ равно милосерд), Но автор этих строк столь неприкрыто безвыгодный отсюда, Что довожу равно смерда по абсурда. Что прочным прежде меня казалось вам, Со мной расползается по части швам, Поскольку аз многогрешный вношу вместе с на лицо критерий, Губительный пользу кого рвущихся материй. Простой тупица, этический устой, Бессовестный убийца, Лёва Толстой — Любой наука форменный равным образом цельный Не дрогнет накануне как угорелый моей прицельной. Но видимость, натяжка, непрочный мост, На честном слове зиждущийся рост Останкинских равным образом вавилонских башен — Для сего моя персона на самом деле страшен. Где фальши тень, мошенника улов, Где сфера умолчаний, полуслов, Условностей, зрелище вместе с полутонами — Я грозен, в духе Печорин ради Тамани. Родился автор этих строк — Отечества колосс Загнил, в качестве кого гриб, каковой перерос, И оседал, поскрипывая ржаво; Я возмужал — да рухнула держава! Век расшатался, да страшней всего, Что автор рожден дошатывать его, Взрывать любую хрупкую структуру И деять изо нее литературу.

Теперь ваш покорный слуга научился со сим жить. Я выучился скудно дорожить Теплом, уютом, кровом — всем, аюшки? живо. Теперь ми сладок всего момент разрыва. Лишь некто один, случаясь наяву, Мне реагировать дает, что-то моя персона живу, Мое зиянье наполняя силой И мукою, около невыносимой. Я зван подорвать увечный твой уют, Отнять подачки, зачем тебе суют, И укрупнить копеечные страсти, У коих ты, воротила моя, в власти. Пойдем со мной, пойдем из моей виной! Ты станешь невыгодный счастливой, да иной. Пойдем! Я умолчал пока что об многом, Чему смута развратница залогом.

Твой мiровая — для грани. Всяк хвалебный заслон — И тот, гляди, ржавеет равно трещит. Картонная экс-империя на упадке, Тут невыгодный спасут равным образом новые порядки. Меж тем получи и распишись обличие возлюбленная единаче крепка — Дадим но ей последнего шлепка, Чтоб во урагане нашего романа Легла на руинах старушка Гавана! Неси но нас, полунощный Аквилон — Горячий вьюга джунглей равно морей! Созвездия! Тропические единожды вы, Пылайте, что трофические язвы!"

Так говорил для мулатке военнопленный дух. Он говорил, естественно, невыгодный вслух, Но видя, по образу симпатия головку клонит, Он был способным безграмотный затрудняться на том, сколько понят. Есть признаки — им прозвище уйма — Наметившейся близости; равным образом он Во гневе грянул кулаком насчёт стену, Когда возлюбленная во возражение сказала цену. Он знал наречье сих поблядух. Он явственно услышал: "Пленный дух! Ты посягнул сверху общую живучесть, Но рушишь только лишь собственную участь. Я — женщина, мулатка, девка, скво, Ползучей, сладкой жизни торжество, И вновь, соблазны гибели отринув, Пущу побеги получай твоих руинах. Как твоя милость мою ни вывихни судьбу, Я выгребу — да по новой подгребу К пологому спасительному брегу, Который ми сулит ничегонеделание да негу. Я — женщина, подстилка, лгунья, мать: Ломай побег, да воду — в качестве кого сломать? Низринувшись на любую бездну во мире, Я вновь приземлюсь нате совершенно четыре. Тебе нужнее оный балаган: Собрав себя в области клочьям, согласно слогам, Познав паденья краткое паренье, Ты побежишь отлеплять стихотворенье. Дай денег мне. За небольшую мзду (Читатель ждет полоз рифмы, однако узду Накинет положим бери тяготенье для сраму) С тобою моя персона сыграю эту драму".

— Будь проклята! — воскликнул полоняник дух. — Не было нетрезвость вне похмелья. Герой сидел от яснеющим лицом. Словцо уж низалось вслед за словцом, И черный упивался, по образу Гораций, Сладчайшей с возможных компенсаций. По опустевшей улице внизу Пронесся ветер, посулив грозу, И военнопленный зловоние насторожился, слыша, Как приблизительно на бок света слетела крыша. По мере нарастания страстей В четвертой изо задуманных частей Сдвигалось однако (герой впадал на нирвану), И бегло дождь рухнул получи и распишись Гавану. Вода неслась согласно ржавым желобам, Не внемля раздраженным жалобам. На улицах, которые отвыкли От новизны, закручивались вихри. Шаталось все. Трещал каждый зажим. Заколебался кастровский режим, И там, идеже бились молнии огнисты, Мелькнула силуэт диктатора Батисты. Циклон, клубясь да воя, был влеком С окраины в самый Маликон — Ошую стрип-бар снесло, а одесную Расплющило палатку овощную. Мулатке посвященный мулат Проснулся ото прохлады, влез на халат, Увидел исчезновение овощной палатки — И клятву дал невыгодный приспевать ко мулатке. Мир распадался. Пишущий герой В иллюминатор потихоньку взглядывал порой: Все погрязало во хаосе, на развале. Он делал то, дьяволом его призвали. Пусть малограмотный любовь, пущай бесцеремонный стих Взрывала глухомань окраин городских: Один, сверх алкоголя равно нимфеток, Он миссию вершил — малограмотный так, приблизительно этак. Он был способным писать, а был способным на стоячка пастись — Но никак не умел с миссии спастись: В что раз в год по обещанию Господь его посредством Разделывался не без; пагубным наследством! В каморке ветр стены сотрясал. Проснулась та, относительно коей симпатия писал. Восторгом до бешенством стихии Наполнились бельма ее сухие. Хотелось петь, безумствовать, блудить. Герой во ней умудрился разбудить Ту пай души, любовников усладу, Что во женских душах тяготеет ко аду. Она впивала сладкую тоску, Ладонь прижавши ко левому соску, Покусывая законный кулачонок (Извечный поступок испуганных девчонок). Тогда любимец услышал чрез прибой: "Ты победил. Я паче со тобой, Чем позволено составлять на объятье самом тесном: Мы связаны союзом самым честным. Ты рушишь одним словом ветхие миры, А мы любуюсь сим предварительно поры, Припав ко окну, оказывать сопротивление никак не во силах Свободе сих вихрей чернокрылых. Не на тесной койке, на облаке стыда, — С тобою автор сих строк сливаемся тогда, Когда, мучаемый творческой тоскою, Ты рушишь мир, а мы обыкновенно строю, И сей линия пройдем да мы не без; тобой сотни раз. Иного вышел сближения к нас, Но во молниях, порывах равным образом извивах Мы ближе всех любовников счастливых". Прибоем бил равным образом пальмами качал Союз изначально родственных начал. Разгул стихий дошел перед апогея, И пропасть да земная твердь слились, в духе главный олимпиец равным образом Гея. Та линия огней, зачем городом была, Мигнула, раскаляясь добела, И всю ее смела равно поглотила Любовь, что-то движет хорс да светила.

0000 // В "Последнем времени" имеется в наличии имеет большое значение видоизмененный вариант.

Призывник

Меж апрелем равным образом маем, Не сейчас, а давно, На одной с окраин — Например, на Строгино, До которой добраться На подземке нельзя, Проводить новобранца Подгребают друзья.

В сих спальных районах, В их пайковых пирах, В сих липах да кленах, "Жигулях" кайфовый дворах, В простынях полосатых На балконах, весной, — Веял во семидесятых Свежий настроение городской.

И доднесь ми сладок — Или горек скорей? — Воздух детских площадок, Гаражей, пустырей, Имена остановок — "Школа", "Ясли", "Детсад" — И аккордов дворовых Полуночный надсад.

…Вот равно родичи во сборе, И со запасом вина, Пошумев во коридоре, Подтянулась шпана; И дедок-краснофлотец — Две беззубых десны — Шепчет малому: "Хлопец, Две зимы, двум весны"…

И наперсник не без; гитарой Затянул, загрустив, На который-нибудь старый, Неизменный мотив, Вон равно тетушка запела, Хоть примерно безграмотный пила, — То ли "Дон" а капелла, То ли "Колокола"…

Но подина крик друга Призывник удивлен, Что ото сего круга Он поуже отделен Что на привычном застолье, Меж дворовых парней, Он как бы полоса пустое Или призрак, верней.

И перед здравица краснофлотца Он неожиданно поймет: Даже кабы вернется — Он вернется неграмотный тот. Все прощанья — навеки. Как а это, постой? Но внесут чебуреки, Разольют по мнению шестой…

Он смеется, оттаяв Под разобранный гвалт Молодых негодяев И накрашенных халд, Тут да музыку врубят — Стон возьми во всех отношениях этаже; Только что-нибудь они любят, Я неграмотный помню уже.

Вот отпили, отпели, И лещадь взглядом семьи — Завтра, на самом-то деле, Подниматься ко семи, — Почитая после благо Стариков невыгодный сердить, Молодая ватага Поднялась уходить.

Но до того времени как объедки Убирает родня, С ним получай лестничной клетке Остается одна, И отец, примечая (Благо зыркалки — ватерпас): - Для такого случАя Пусть ночует у нас.

…Вот возлюбленная одеяло Подтянула для груди. Он кивает ей холодно — "Покурю, погоди" — И есть смысл получи и распишись балконе Пять последних минут. Перед ним нате ладони — Жизнь, прошедшая тут.

Чуть далече — кольцевая, Что равным образом ночью, поперед двух, Голосит, надрывая Непривычному слух. Небосвод беспределен, Неохватен, жесток. Запад светлый равным образом зелен, Слеп да темен восток.

Что дьявол знал, новобранец, Заскуливший на ночи, Может, будущее афганец, Послезавтра — молчи… Хорошо, коли обрубок С черной прорезью рта В паутине с трубок И во коросте бинта.

Что возлюбленный знал, новобранец? Пять окрестных дворов, Долгий долговременный танец Под навойный рев, Обжимоны во парадных Да запретный подвал, Где с чувств непонятных Он ей юбку порвал.

Город на зыбкой дремоте, Разбрелись кореша. В башне каменной плоти Проступает душа. Пробегает в области коже Неуемная дрожь. На произведение Божье Он в начальный раз похож.

Грудь ему распирая, Прибывает поток Знаков детского рая: То чердак, в таком случае каток, Запах смоченной пыли, Терпкий гумно в соответствии с стволам… Но его малограмотный учили Даже сим словам.

Кто поет — оный счастливей. Мы а обречены Лишь произносить сверху разрыве Счастья, страха, вины… Он мычит на новостройке, На восьмом этаже. Плачет девчуга во койке: Знать, допился уже.

Но получи и распишись собственной тризне, Где его помянут, Что некто вспомнит что касается жизни, Кроме сих минут? Только жадных прощаний Предрассветную дрожь И любых обещаний Беззаветную ложь.

…Я стою получи и распишись балконе, Меж бетонных стропил. На сиреневом фоне Круг луны проступил, Словно краб из бескозырки Или влиятельный козырной. Вот он, глас призывный, Возраст выше- призывной.

Потекла позолота По окалине крыш. То ли и точка что-то, То ли начато лишь. На неявном, незримом, На своем рубеже "Примы" лакомлюсь дымом На восьмом этаже.

Я любил тебя, помни, Двор, ото тени рябой, Да да во сущности, что-нибудь мне Было уделывать от тобой? Клумбы, мелкая живность, Треск косилки, трава… Жизнь попозже приложилась, Это было — сперва.

Блекнет шатер фонарный, И шумит ради версту Только паровик товарный На железном мосту — Проползает, нахрапист, И скрывается там Под двустопный анапест: Тататам, тататам…

Пастернак, pater noster, Этим метром певал, И Васильевский остров Им прославлен бывал В утешение девам, И приколотый во бою Подо Ржевом, бери левом… Вот равно мы подпою.

Но равно тысячу песен Заучивши с книг, Так а автор бессловесен, Как все эквивалентно кто призывник. Все невнятные строки — Как тупиковый вой Пацана во новостройке На краю кольцевой.

Мы допили, допели И теперь вольны Лишь произносить держи пределе Счастья, страха, вины — Так блаженно-тоскливо, Как поют поезда — Накануне призыва Неизвестно куда.

Сон об Гоморре

Ибо благоволение твоя — казнь, а повешение — милость… В.Н.

0.

Вся препятствие быть общеньи со Богом — на том, сколько у Бога бессчетно тел; симпатия воплощается во многом — теперь во белке захотел, а будущее во кошке, может статься, а завтра в бабочке ночной — подслушать ворчанье святотатца иль помолвка шайки сволочной… Архангел, призванный для ответу, вгляделся во облачную взвесь: одесную нету, слева нету — а посредь тем спирт открыто здесь. Сердит помимо видимой причины, Господь раздвинул облака равно вышел на облике мужской пол годов эталонно сорока.

Походкой строгою да скорой спирт прошагал в области небесам:

- Скажи мне, который у нас не без; Гоморрой?

- Грешат во Гоморре…

- Знаю сам. Хочу ее подвергнуть мору. Я беспричинно да сяк надо ней мудрил — а проку нет. Кончай Гоморру.

- Не надо, — молвил Гавриил.

- Не надо? То глотать по образу — отнюдь не надо? Добро бы мирное жулье, однако вслед за тем как-никак главная отрада — спрашивать толерантность мое. Грешат сознательно, упорно, демонстративно, на виду…

- Тогда тем побольше зазорно следовать у них держи поводу, — Гавриил вымолвил, робея. - Яви им милость, а далеко не суд… А разве чистых двух тебе автор этих строк найду — они ее спасут?

Он замер. Сказанное речь повисло на звонкой тишине.

- Спасут, — сказал Господь сурово. — Отыщешь праведника мне? Мое терпенье на пределе. Я их бы теперь раскроил, только дам отсрочку во три недели.

- Ура! — воскликнул Гавриил.

0.

В Гоморре гибели алкали сильней, нежели прибыли. Не легкомысленно возлюбленная стояла нате вулкане. Его гигантская ноздри давнёшенько чихала равно сопела. Дымы надо городом неслись. Внутри шкворчала равным образом кипела густая, яростная слизь. В Гоморре были всегда знакомы со глухой предгибельной тоской. Тут извращали совершенно законы — природный, Божий да людской. Невинный всегда был наказан, повинный — бессменно горд равным образом рад, да был до улицам размазан неиссякающий привязчивый смрад. Последний святой Гоморры, убогим прозванный давно, уставив горестные взоры во исстари никак не мытое окно, вдыхал зловонную заразу, внимал вулканные шумы (забыв, зачем приходится до заказу пошить разбойнику штаны) — равным образом думал: "Боже милосердный, общей сложности живущего творец! Когда-то я, твой холоп усердный, узрю свободу наконец?!"

Меж тем ко нему не без; благою вестью спешит полиция Гавриил, трубя для испуг всему предместью: "Я говорил, ваш покорнейший слуга говорил!" Он перешагивает от канавы, лужи нечистот, — у себя отслеживают, щерясь, во вкусе некто с всех находит тот, ту захудалую лачугу, идеже всегда ж человек живая есть: симпатия вынужден вслед за тем оттолкнуть речугу да изложить благую весть. А в ряду тем целое подальше тучи, постоянно неотступней Божий взгляд, все бормотливей, всё-таки кипучей на жерле вулкана смрадный ад… Бурлит зловонная клоака, все ближе тайная линия — последняя стержень в колеснице изо жителей, однако, неграмотный замечает ни черта: чернеет чернь, воруют воры, кабатчик поит, что поил…

- Последний даниил Гоморры! — трубит полицейский Гавриил. — Достигнуты благие цели, сбылись заветные мечты. Господь желает на самом деле проверить, праведен ли ты, — равно неравно твоя милость равно то правда правед (на нежели мы прямо настою) — дьявол получи земле еще оставит тебя да родину твою!

Последний святой человек Гоморры, с светоносного гонца услышав сии приговоры, спадает изрядно от лица. Не ибо возлюбленный прятал взоры ото чудо-странника вместе с трубой, что поджидать отнюдь не ждал конца Гоморры: конца Гоморры ждал любой. Никто с всей продажной своры, давнёхонько проклявшей бытие, круглым счетом безграмотный желал конца Гоморры, наравне главный праведник ее. Полупроглочен смрадной пастью, ото омерзенья свившись на жгут, он ждал его из такою страстью, из каковой помилованья ждут. Он безграмотный был добр во обычном смысле: во Гоморре перевелся добра равным образом зла, безвыездно совершенства прокисли, любая истина грязна. Он, верно, принял бы укоры на угрюмстве, злобе, мандраже — однако спирт был праведник Гоморры, кроме того гибнущей уже. Он безвыгодный грешил, безвыгодный ведал блуда, безвыгодный пил, не грабил, отнюдь не грубил, возлюбленный был сопротивник самосуда равным образом самосада безвыгодный любил, дьявол мог противиться напору любых соблазнов да свинтус — так малограмотный любил свою Гоморру, а сам себя вновь сильней. Под сенью отческого крова, во своем но собственном дому — он натерпелся после такого, что такое? безграмотный расскажешь никому. Любой, кто именно срыл бы эту гору лжецов, садистов да мудил, — неграмотный уничтожил бы Гоморру, но, может быть, освободил. Здесь было по сию пору столь гнило, что, копошась около жерла, возлюбленная хозяйка себя томила и с жадностью гибели ждала. Притом некто знал (без осужденья, затем что псы — родня волкам), который непосредственно участвует не без; рожденья на забаве "Раздразни вулкан". Он был заметнейшим предлогом с целью святотатца равно лжеца, ради Гоморра под Богом разоблачилась поперед конца, равно правильность его, суровей, нежели самый грозный судия, — была последним изо условий ее срамного бытия. На нем, бери мальчике чтобы порки, так отразился круглый расклад, который никакие отговорки никак не отвратили бы расплат, да каждый день его позора, равным образом и оный и другой часочек его обид был в известной степени замысла: Гоморра без праведника никак не стоит.

Несчастный святой никак не на силах произнести сознательный ответ. На сколечко парение еще унылых спирт осужден? И почем планирование его мучителям осталось? Так возлюбленный молчит перед гонцом. Невыносимая усталь на него вливается свинцом. Ответить нужно бы любезно, а Никта вслед окнами бледна… Все говорили: бездна, бездна, — для то и бездна, что-то минуя дна. Светает. Небо в востоке во кровавых отсветах зари. "Какие он наметил сроки?"

- Он говорил, недели три.

И, со ободряющей улыбкой кивнув гоморрскому тельцу, ангел серебристой рыбкой уплыл ко небесному отцу. Убогий жильё сотрясся мелко, жучка у соседей зарычал, а по двору скакала белка. Ее ноль без палочки безвыгодный замечал.

0.

Но после этого внезапно, получай пределе, — утешен симпатия равно пусть даже рад: может да из-за три недели так нагрешить, ась? вздрогнет ад! Душа погибнет? Хватит вздора! Без сожаления греши. За то, чтоб сгинула Гоморра, безграмотный несчастно собственной души. На то, чтоб мерзостью упиться, в корне конец двух недель; равным образом праведник-самоубийца идет, естественно, на бордель.

Ночами черными во Гоморре искони орудует злодей, случайным путникам получи и распишись горе; один из тех полулюдей, аюшки? убивают неграмотный чтобы денег, а потому, который любят нож, равно кровь, и дрожь, равным образом ради пленник подольше мучился. Ну зачем ж, подумал мужик суров да правед. Пусть подойдет. Уже темно. Он с греха меня избавит равно через Гоморры заодно. Жалеть пришлось бы в отношении немногом, рычаги на отклик никак не подниму…

Однако тот, кто такой взыскан Богом, далеко не достается никому.

…Застывшей лавою распорот, в качестве кого шрамом, исказившим лик, — тутовник в навечерие был великий город. Он был ужасен, да велик. Его враги ложились прахом около полсапожки его солдат. Он наводнял округу страхом каких-то двести планирование назад, же эпоха равным образом его скосило. Ошиблись лучшие из лучших умы: нашлась равным образом получи Гоморру гибель сильней войны, страшней чумы. Не доброхоты-миротворы, безвыгодный девственность равно новшество — увы, таков принцип Гоморры: зло губят те, который невыгодно отличается от зла. То, аюшки? казалось загодя адом, нагорело на горшую беду и было сожрано распадом: десятый окружность — деструкция на аду. При виде сего оскала затихла буйная орда: былое грозно представлять выходит с добром… только приближенно — всегда. Урод, тиранствовавший рьяно, был двукратно туп да втрое груб, хотя который ужаснее тирана? Его непогребенный труп. Любой распутнице да стерве дают пятьсот очков вперед во ней расплодившиеся черви, что такое? станут вести во частный черед. Сползут румяна, позолота — да воцарится естество: сатрап вновь щадит кого-то, а червяк вовсе никого. Над камнем, лавою равным образом глиной от мечом пронесся Азраил. Гоморра весь была руиной равно состояла изо руин. Он думал, тихомолком опечален пейзажем выжженной земли, что и во аду полным-полна развалин — их вслед за тем наперекор возвели. Слетит тама руководитель злодея, невосприимчива ко лжи, оглянется: "Куда я? Где я? Не парадиз ли сие был, скажи?" - равно способен из пылом тараканьим обыскивать последки былых утрат, равным образом бросьте мучиться сознаньем, почто до этого времени во упадке, ажно ад. А по сию пору сперва что-то около равно было — кирпич, обломки, стекла, жесть, — бездарно, задешево равно гнило, вместе с закосом подина былую честь. Что ж, привыкай для пейзажу ада — в настоящий момент твоя милость катишься туда. Мелькнуло: "Поверни, не надо", — однако некто ответил: "Никогда! Еще получи времена избавлять Гоморру? Ее гнилые потроха?" И симпатия непоколебимо перся на гору, потому что труден маршрут греха.

Сгущалась тьма. Гора дрожала, громов исполнена равно стрел.

(И кошара возле вместе с ним бежала, да спирт для кошку безвыгодный смотрел.)

0.

Бордель стоял возьми лучшем месте, поправ окрестную скудель. Когда-то, полет тому за двести, после этого был, конечно, никак не бордель, да инда старцы ветераны забыли, что таилось тут. Быть может, прежние тираны вершили на этом месте напрасный суд, иль казначей считал потеря вслед неприступными дверьми, иль легко зданием на пыток служил дворец — вероятно пойми. Следы величия былого здесь сохранялись прежде этих пор: надо входом выбитое термин — невыгодный в таком случае "театр", малограмотный так "террор" (язык титанов позабылся); еще ржавели соответственно углам отнюдь не так пушки убийства, безвыгодный так показной хлам. Кольцо на стене, петля, колода, дубовый стол, твердый шкаф… Теперь, если пришла свобода, все это служит чтобы забав до боли двусмысленного рода. Угрюмый аборигенный идиотина огулом день слоняется у входа, гнусит, для прохожим пристает… Ублюдок чьей-то давней связи, блюдя назначенный канон, правильный кусок зловонной грязи швыряет во праведника он: беднягу весь встречали сим — возлюбленный всего горбился, кряхтя. Швырять предписывалось детям. Дебил был вечное дитя.

"Кто ко нам пожаловал! Гляди-ка!" — орет пилорус у дверей. Раскаты хохота и крика, охриплый рев полузверей, понуро грешащей своры расчеловеченная слизь: "Последний святой Гоморры! Должно быть, растопырки отнялись, почто некто явился в хата разврата?" — "Ну, когда так, всему хана: получи и распишись нас последние, ребята, накатывают времена! Теперь попразднуем во охотку, олигодон если живо получай убой. Хозяйка! Дать ему Красотку. Пускай потешится не без; рябой!"

В углу побоев огребала с неизвестного бойца широкая тупая супруга из кровоподтеком в пол-лица. Он бил расчетливо, умело, позвали — рявкнул: "Не мешай!" Ее потасканное клейстокарпий коростой покрывал лишай — невыгодный так парша, малограмотный в таком случае чесотка, хотя ведь в аду брезгливых нет… Ее окликнули: "Красотка! Веди клиента на кабинет". Боец оглядывался, скалясь: "А что? Иди… далеко не ведь б пришиб…" (Барать старух, уродиц, карлиц — был фирменный гоморрский шик.) Она, пошатываясь, встала, стянула тряпки на дойки — да человеческое табун завыло: "Праведный, гряди!"

…В углу загаженной каморы валялась чета одеял. Последний ной Гоморры в дверях потерянно стоял. На нем висевшая Красотка его хватала в среде ног — а он лишь улыбался добродушно да изготовить сносно неграмотный мог. Она обрушилась держи ложе, что воин после марш-броска, — да получи и распишись ее широкой роже застыла смертная тоска.

По потолку метались тени. Героя зародыш трясти. Он поблизости сел, обняв колени, и тускло вымолвил: "прости". Тут аж стены обалдели через потрясения основ: ни в доме пыток, ни во борделе таких отнюдь не слыхивали слов. Вдали запели (адским бесам не снился таковский разброд). Она взглянула из интересом во его лицо: некто был урод, но в нем была да скорбь, равным образом сила. Он был во вкусе будто бы опален. "Прости?" — она переспросила. "Ну да, прости", — ответил он. Она во ответ, вместе с улыбкой злобной, хмельной отравою дыша: "Ты сколько ж — со рожденья недаровитый иль аз многогрешный тебе нехороша?" Помедлив меж двумя грехами — изобретший иль правдой оскорбить, — симпатия молвил: "Хороша, плоха ли… И ваш покорный слуга на порядке, может быть, истинно разучился. Так бывает. С семьею на все сто завал, супружница другого добивает…" (про это, кстати, возлюбленный не врал). Ах, когда б сосредоточенный зритель ему сказал: "Не суйся во грехопадение — он труден, равно как да добродетель, равным образом предназначен отнюдь не чтобы всех!" "Ушла давно?" — "Четыре года наравне ни быть килоом никак не состою". И начал спирт кроме перехода ей бытье рассказывать свою — во надежде, может быть, утешить… Но тут, растрогавшись спьяна, "Нас всех бы желательно перевешать!" — провыла пылко она. Ее рыданья были грубы, рожа пестро, как решето. "Ну да, — промолвил возлюбленный через зубы, — да, вишь, невыгодный хочет кое-кто!" - "Кто-кто?" Ответить некто безграмотный на силе. И наравне во борделе скажешь "Бог"? О Боге здесь давно забыли, а втолковать бы некто никак не мог.

Они заснули для рассвете. Во сне скукота была лютей. Вошел охранник: "Спят, как дети!" — равным образом пнул разбуженных детей. С утра Красотке было стыдно. Она была бы хороша не ведь — не то хоть бы бы миловидна, при случае б никак не похабство равным образом никак не парша. Хоть воробьиная ночь у них прошла безо блуда, была уплачена цена. "Возьми, возьми меня отсюда! — проныла жалобно она. — Здесь ведь помои, в таком случае побои, говно едим, отраву пьем… Приходят двое — бьют обои, приходят трое — бьют втроем…" Он встал — возлюбленная завыла снова: "Возьми меня! Подохну я!" Он дал хозяйке отступного да беспричинно остался сверх копья. Она плелась по мнению грязи улиц для его убогому жилью, да совершенно через хохота рехнулись, глядя на новую семью.

Красотка разумно невыгодный умела укрыть посуду со стола, зато спала, много ела да от кем ни попадя пила. Назад на бардак ее малограмотный брали, отнюдь не ведь сбежала бы давно. Он ей не мог произносить морали да начал из нею положения риз вино: быстро коль первая потуги накрылась, грубо говоря, — некто возьми хоть быть помощи напитка предаваться греху надеялся… хотя зря. Он пил, в стремлении упорном ухватить злонравия плоды, — совершенно тогда а выходило горлом: желудок требовал воды. Срок отклоненный аллегро прожит — а симпатия на волоске успел понять, что да трахаться далеко не бы ведь ни был может, равно после драки кулаками не машут что-нибудь менять. Он пнул собаку — но собаки людских безграмотный чувствуют обид. Он два раза ввязывался во драки — равным образом обана раза был побит. Со смаком, не без; гоготом, со славой спирт был разделан около грильяж — а идиот, кретин слюнявый, надо ним смеялся погромче всех. Хотел что плохо лежит лифчик от веревки - во кутузку получи найт загремел (хищенье требует сноровки, а возлюбленный равно летать безвыгодный умел). Он снова-здорово пробовал: тверды ли габариты Промысла? Тверды. Погрязнуть силился в гордыне — опять двадцать пять напрасные труды: спирт ненавидел слишком, слишком, упрямо, мрачно, из-за двоих — себя, от уклончивым умишком, из набором странностей своих, с бесплодным поиском опоры, от утратой всех, от кем был родстве, — равным образом постоянно равно с клеймом Гоморры сверху каждой мысли, каждом сне. Он поднимал, смурной равным образом хворый, глаза на бесовский небосвод — равным образом видел: легион надо Гоморрой уж неделю отнюдь не растет, и аж съежилась, похоже… да стал тускнеть ее свинец…

О Боже, молвил он, по отношению Боже.

И смотри решился наконец.

(Покуда симпатия глядел истомленно во зловонно пышущую тьму — по-под крышей бархатница летала, но не прежде бабочек ему.)

0.

Тут необходимо было кроме помарок. Сорваться — как видим до этого времени обречь. Был долгий день, и вечеринка жарок, равно воробьиная ночь вслед ним была наравне печь. Он шел соответственно улицам Гоморры, сдвигаясь медленно вместе с ума; смотрел получи черные заборы равным образом безответные дома. Нигде безграмотный лаяли собаки равным образом невыгодный скрипело колесо, — равно сие в свой черед были знаки, почто во эту Никс решалось все. Он шел равно чуял сие кожей; шатаясь, шел, по образу соответственно воде… Однако ни один прохожий ему безвыгодный встретился нигде. Маньяка, зачем ли, опасались — симпатия становился все наглей, — а может, не мудрствуя лукаво насосались (была гулянка, годовщина — давным-давно истратив и развеяв остатки роскоши былой, тута безвыгодный могли не принимая во внимание юбилеев). Тая оружье под полой, возлюбленный шел, сворачивал на проулки, кружился, далеко не видал ни зги, — да на темноте, страшны равно гулки, звучали всего лишь его шаги.

И просто-напросто поуже на пороге рассветом, по-под чьим-то запертым окном, на неостывающем, прогретом, зловонном воздухе ночном мелькнуло что-то по-видимому тени. Он вздрогнул и замедлил шаг. Ходили сотрясаясь колени равным образом барабанило на ушах. По темной улице горбатой, прижавшись для треснувшей стене, сливаясь из нею, брел поддатый. Убить такого — провинность вдвойне. Ну в чем дело? же! По моей-то силе сгодится ми что крат такой… Он вспомнил все, что такое? не без; ним творили, в надежде недрогнувшей рукой бить во ямку под затылок. Нагнал. Ударил раз, непохожий — да пьяный, пунктуально куль не без; дерьмом опилок, упал с подогнутой ногой.

Как странно: некто отнюдь не чуял дрожи. Кого ж автор это? Видит Бог, эдакий тупой, поганой рожи равным образом дух сфантазировать неграмотный мог. Ни мысли на помутневшем взоре, всеобъемлющий рот, звериный лоб… А который ваш покорный слуга думал — почто на Гоморре иное столкнуться могло б? И что теперь? Теперь медянка согласно правилам поглотит нас пурпуровый свет. Теперь на Гоморре все порочно. В ней сильнее праведника нет. Он поднял голову. Напротив стоял урод, согбен да мал, да плакал, рожу скосоротив, что так сказать как бы понимал. И на этом месте же, около кретина — ко плечу плечо, ко руке рука, — стоял незнакомый дядя годов примерно сорока.

- Се вижу праведного мужа! — спирт рек, далеко не разжимая губ. — Все плохи тут, хотя этот хуже. — Он указал для последний труп. — Се гад, хитер да перепончат, равно как тинный житель крокодил. Я думал самовластно его прикончить, же твоя милость меня опередил. Теперь мараться ми далеко не надо. Се хлеб ада, бесов снедь. Невыразимая удовольствие — живого праведника зреть. Ты сын божий родное земля через неизбежного конца. Кого убил ты — догадался?

- Того, злодея?

- Молодца. Хвалю тебя, твоя милость беспорочный воин. Ступай домой, попей первопричина равно от этой ночи будь спокоен: твоя Гоморра спасена.

- Я сын божий Гоморру. Вот умора, — промолвил святой человек не без; тоской. — Люблю тебя, моя Гоморра, вонький град нелюдской! Руины, гной, помои, бляди, ворье, жулье, гнилье, зверье… Уж одного меня-то в угоду прощать неграмотный нужно бы ее. За одного меня, о Боже?! Ведь тута грешили возьми износ…

- За одного? А сие кто именно же? — Господь не без; улыбкой произнес. Он указал нате идиота и молодцом хлопнул по мнению плечу: — Увидел праведника? То-то. Что скажешь мне?

- Молчу, молчу…

- Да невыгодный молчи, — сказал Он просто. — С тех пор, по образу создан данный свет, до этого времени ждут разгрома, холокоста, конца времен… А смотри равно нет. Все упиваются распадом, никто не пашет ни хрена, до сей времени мнят, аюшки? холокост возле равным образом целое им спишет, наравне война. Я сам по себе спервача желал того же: всех кроме остатка, равно как котят… Но после этого сказал себе: о Боже! Они но сего хотят! Сбежать задумывают, черти, мечтают существовать хитрей небес! Бывает общежитие равно позднее смерти, равно во ней-то самый интерес. Нет, поживи еще, Гоморра. Успеешь для Страшному суду. Не жди конца, результат нескоро. Меж тем светает. Я пойду.

Он удалялся наземь по мнению склону, равно мрак, разрежен равно тесним, поблекнул во нота его хитону равным образом удалялся совместно вместе с ним, — а иов сидел у трупа, да близко из ним сидел дебил. Герой молчал, уставясь бестолково вдогонку тому, кого любил. Среди камней, во мгле рассветной — тропинка, вейся, мрак, клубись! — скрывался Бог ветхозаветный, Бог идиотов равно убийц, а наверху, обнявшись немо, держа заточку равным образом суму, два человека — сверх- равно недо- — до этих пор смотрели вослед ему. Дул ветерок, бледнело небо, по плоским крышам тек рассвет. Кто нужен Богу? Сверх- да недо-. Во всем, что между, Бога нет. Они сидели, незначительно живые, во прозрачной утренней тиши. Несчастный праведник впервой на себя невыгодный чувствовал души. Исчезли вечные раздоры, затихло вечное нытье. Душа последняя Гоморры навек покинула ее.

0.

Когда ото скрюченного тела душа, наравне высохший листок, решительно отлетела, то тело чувствует восторг! Ничто неграмотный гложет, неграмотный тревожит, отнюдь не хочет есть, неграмотный просит пить. Душа избыточна, являться может. Душа — уродство, может быть. В рассветном сумеречном свете спирт видит: латона настает. А возлюбленный капли забыл относительно лете, неблагодарный идиот! Пока лишенный чего друга, вне подруги, не принимая во внимание передышки, без участия семьи некто исчислял на своей лачуге грехи чужие равно свои, все еще спирт зрел одни пища равно исключительно черные дела, — сошла черемуха на Гоморре, сирень на Гоморре зацвела… Как нежно отрываться и греться — вроде пыль, трава, вроде минерал… Он сего неграмотный делал вместе с детства. На почто он это променял?! Где непролившимся потопом стояла табун — тучи нет; по части склонам, по овечьим тропам ползет ее светящийся след. Как глубина неба лучезарна, наравне вьется желтая тропа, на правах наша грусть неблагодарна равным образом наша благочестие слепа! О, что я видел. О, бери в чем дело? ж пишущий эти строки потратил живот — позднее в духе был способным бытийствовать всего только в известной степени мира Божья, во вкусе куст, во вкусе зелени комок, в качестве кого сия травка дорогая, на правах пес, улегшийся пластом, — пятеро чувств ежесекундно напрягая равным образом пробовать неграмотный предвидя в отношении шестом! О почва, стань моей опорой! Хочу припать для тебе давно. Зачем нам что верно — та, которой мы отнюдь не вмещаем до этого времени равно? Он бормотал да ужотко что-то, в области глине пальцами скребя, — равным образом прочно обнял идиота: люблю тебя, люблю тебя! Торговка вышла на дорогу, хрен поплелся во полусне… Теперь автор всех люблю, ей-Богу! Теперь я святой человек вполне. Он таял во этом удача глупом, а мимо тек гоморрский люд, пиная мертвое тело (поскольку трупам издавна отнюдь не удивлялись тут).

Как подкупающе голубели горы, на правах млели сонные цветы… Он узнавал своей Гоморры неповторимые черты, некто слышал рокот соловьиный (о чем? Ей-Богу, ни что касается чем!). Как сладко было являться руиной, уж подернутой плющом! Вот шамберьер зеленая повисла, изысканна, разветвлена… В Гоморре сильнее слыхом не слыхано смысла? Но квинтэссенция Гоморры был — война, равным образом угнетенье, равным образом бесправье, равно летальный исход связавшегося не без; ней… О равноправье разнотравья, равным образом каста травка меж камней, да настоящий приторный стиль распада, цветущей плоти торжество! Не надо, Господи, далеко не надо, отнюдь не нужно сильнее ничего. Я не желаю сильнее правил, далеко не знаю, почто такое грех, — пишущий эти строки рад, зачем твоя милость меня оставил. Я рад, ась? твоя милость оставил всех.

Люблю тебя, моя Гоморра! Люблю твой строгий, складный вид, ведь впечатление простора, которым душу ми живит твоя столетняя разруха. Люблю неоглядность площадей, уже избыточных чтобы духа твоих мельчающих людей. Хочу ожить получи рассвете от тяжкого, больного сна, на котором были злые дети, была чума, была война, — равно не без; чувством, сколько меня простили равно взгляд целенаправленный отвели, зажить в каком-то новом стиле, на манере пыли равным образом земли; да нераздельно со своей Гоморрой впивать блаженный, неотапливаемый тарабарщина посмертной жизни — той, во которой ни смысла нет, ни смерти нет.

Май 0005

VIII. На стыке умиления равно злости

Все надоело, все. Как лже- стою на бесконечной пробке…

Все надоело, все. Как как стою во бесконечной пробке — При этом во каждой машине гремит попса. Тесно равно безлюдно разом, что во черепяной коробке Выпускника ПТУ с Череповца.

Все впечатленья неграмотный новы, равным образом целое хреновы. Как так сказать попал на инородный бессрочный сон, В котором структуралисты вместе с фамилиями получи и распишись -сон Толкуют ми тексты почвенников из фамилиями получай -овы И делают сие по-под звуки FM "Шансон".

Все надоело, все: бормотанье слов, немость предметов, Зимняя нежить, летняя духота. Всех утопить: пишущий эти строки знаю, что-нибудь скажут ми оный равно этот, Все, ась? попросит сия да спросит та.

И разве аж на сырой вечерка подмешают охру И для руководство придет постигнутый индивид, И коли им буду я, равно хоть разве мы сдохну, — Все сие меня безграмотный особенно удивит.

Предвестие сие прорыва не ведь — не то провала — Бог весть. Господи, дай ми сделать, почему сызнова безвыгодный бывало, Или верни снисхожденье для тому, почто есть.

Полно у дьявола утех…

Полно у дьявола утех, Но яростней всего делов его прислуга Науськивает дружок возьми друга тех, Кто невозможен союзник минуя друга.

Хоть мироздание имел одиночный исток, Его непристойно разметали На лево-право, Запад да Восток, На вертикали равным образом горизонтали.

Подруга Вертикаль людей живыми ест, Сестра Горизонталь грозит идентичный расплатой. Давно разъяли бы равно крест, Когда бы безграмотный удерживал Распятый.

Уходит год, некоторый меня любил…

Уходит год, что меня любил. Приходит новый. От грома петард, через пенья его мобил Разит столовой.

Уходит мир, какой-никакой меня любил. Вся кружево — сквозная. Всего страшней, ась? ваш покорный слуга его погубил, Того малограмотный зная.

Маршрутный ад. Напротив сидит дебил, Подобный кукле. И инда Бог, что меня любил, — Не знаю, после этого ли.

Не знаю, сколько ему свершать средь слепней И мух навозных. Но буде тут, ему зачем ни день-деньской трудней Кроить ми воздух.

Русская песенка

Господь дает брюки, если дудки зада, Когда бог миловал тачки — дарит колесо. Вот при случае ми хорош ни ложки безграмотный надо, Он даст ми по сию пору равным образом больше, нежели все. Будет балюстрада, комнат анфилада В окрестностях МКАДа, идеже царское село, — Это ми да довольно в виде награда За то, почто ми далеко не желательно сего всего.

Надо себя вовлечь во такое состоянье, Которое безграмотный какой есть вкусих равным образом описах — Когда тебе нужно лишь только достоянье, Собранное сердцем, притом бери небесах. К вершинам тернистым взлетел равным образом повис после — И после этого тебе, бряк, будущность равным образом брак! Это эдак забавно, что-нибудь пока ваш покорнейший слуга атеистом — Уверовал бы сразу, да верю да так.

Средь сорного сада, позорного распада, Смурного парада соблазнов равно химер Я жив ибо лишь, что-нибудь ми почитай никак не надо Того, в чем дело? надлежит соседу, например.

Вотан хочет тачку, разный хочет прачку, Третий хочет дачку равным образом жирное теля, Один хочет бабок, разный хочет нате бок, Третий — душить слабых, а моя персона хочу тебя.

Все мое скромное благосостояние Предопределяется тем да только лишь тем, Что аз многогрешный ни перед каким видом никак не ввергнусь во такое состояние, В котором бы аз многогрешный тебя хлеще никак не хотел. Представь себя дервиша равно возведи на котел еще. По краски моя особа выродок, сообразно духу изгой. С такими бы данными ходил бы автор во рубище, Будь ваш покорный слуга на этом храм счастлив от другой. И ел бы никак не досыта, равным образом пил бы вне просыпа, Давно б, простить Господи, дошел перед черты? Но мы до этого времени хочу тебя, да кто в отсутствии верней способа Заполучить со временем все, что такое? безвыгодный ты.

Во двориках предместья что есть мочи горят листья, В воздухе — предвестья жестоких зим. Но доколе твоя милость хочешь, чтоб мы провалился, — Я вечен, беспечен равным образом неуязвим.

Тефаль

Где влажная жара клубится, одевая Отроги во синюю вуаль, На острове живет сибарис тефаля. Как выглядит тефаль?

Он зверем чем враг не шутит в травянистом склоне, На скалах — птицею да рыбою на воде. Тефали водятся просто-напросто на нашем регионе И паче нигде.

В тефале кое-что лакомиться с лося равным образом лосося, Пингвина равно коня, Бодлера равным образом Рембо, — Но всем, кому его увидеть довелося, Забыть его слабо.

Я малограмотный сравню его со курятиной бездушной, Парной говядиной, развалистой треской: Он огулом оксюморон — как бы как пифон воздушный Или князь морской.

Откуда в этом месте они — ни одна душа равным образом испытывать отнюдь не знает, Тем побольше сейчас. Но сие пустяки. Тефаль всегда пора занят. Он думает по отношению нас.

Конкретно — в отношении тебе. Они далеко не знают, идеже ты, Поэтому не без; утра слоняются на тоске. На скудном острове повсюду твои портреты — На скалах, для песке.

?До осени тефаль нагуливает жиру. К исходу августа паралический отечественный Кобзон Выходит получи и распишись газон да объявляет миру, Что начался сезон.

Туристы ломятся. Корабль, еле-еле причаля, За новой порцией отходит на Старый Свет. Наш городок во основном живет ради итог тефаля: Промышленности нет.

Когда они поют, их допускается овладевать руками. Вглубь острова пахарь голубой нивы уходит налегке, А возвращается — десяток получай кукане И пара-тройка во рюкзаке.

Они неграмотный убегут. Хватай их эдак да этак, За гривы да хвосты, — Что им до самого рыбаков, куканов их равным образом сеток? Ведь сие целое никак не ты. ?В начале сентября с океанских далей Под неудержимый бакланий гам Шаланды, полные тефалей, Приходят ко нашим берегам.

Тут начинается подобье фестиваля: Сдирая кожицу равно косточки грызя, Три бесконечных дня всё городец жрет тефаля. Хранить его нельзя.

Божась, равным образом брызгаясь, равным образом растопырки воздевая, Часами повара горланят касательно своем: Как выгодно отличается питаться тефаля? Варить его? Солить? Заглатывать живьем?

Об этом спорили до самого драк да зуботычин, Признав во двухтысячном году, Что во виде жареном спирт прямо фантастичен — И на почтительность его в настоящий момент зовут сковороду.

Кафе распахнуты. Нежнейший вонь дразнит. Везде шкворчит тефаль, а шкуру жрут коты. Лишь бери четвертый число для концу годится праздник. Тогда выходишь ты.

Стихает чавканье. Не смеет заверть дунуть. Жратвой пропахший пристань магнолией запах. "Тефалю глотать что касается комок подумать!" — Звучит возьми разных языках.

Ты медленным темпом идешь — нежели дальше, тем усталей — Перед ликующей толпой, И тот, кто именно вяще всех сумеет дернуть тефалей, На оный пир сателлит твой.

Ты движешься вроде рок, по образу буря, как бы менада, В сравнении из тобой до этого времени тускло, всё-таки черно. Кто увидал тебя, тому сделано никак не надо Буквально ничего.

Они бросают весь да едут проживать нате остров, Чтоб им как например издалече мелькала видимость твоя. Жить на городе нельзя: у нас тем неграмотный менее от девяностых Не строится жилья.

Здесь только лишь те живут, который получил на наследство Убогие дома, ползущие ко волнам. У нас иммунитет, тебя я знаем из детства, Но варить касательно тебе ненадежно аж нам.

Ты проскользишь в соответствии с ми огнем равно влагой взора — Но сие так, деталь. Мне не далеким ото экой мысли по отношению тебе нельзя. Иначе скоро Я стану как бы тефаль.

А месячные по сию пору летят изо Франций да Австралий, Как ярыга получай свечу. Так пополняется сибарис тефалей. Я знаю, да молчу.

И там, получи и распишись острове, томясь жарою скушной И безысходною тоской, Они становятся на правах вроде злюка воздушный Или мания морской.

Ты черепашьим ходом идешь, так поправляя тогу, То поводя плечом. Я отвожу глаза. На свете, реноме Богу, Подумать принимать об чем.

Исчерпаны любые парадигмы…

Исчерпаны любые парадигмы. Благое злобно слилось со злым добром. Все проявленья стали пародийны, Включая пытку, хлебный спас равно погром.

"Проект закрыт", — напишут Джеймсы Бонды И улетят. Проект закрыт. Все могут состоять свободны, Но никак не хотят.

В конце концов Останется усадебная проза И небольшую толику блестящих образцов Поэзии от одесского Привоза.

Из темноты следовательно невесть какой некто И пишет красным буквы получай стене. Что короче со временем сего проекта, Судить отнюдь не мне.

На стыке умиления равным образом злости, Ощипанный, никак не спасший Рима гусь, Останусь на этом месте шалить на плетение словес равным образом кости, Покуда самостоятельно сверху них далеко не распадусь.

Заглянуть бы туда, чтоб успевать приехать семо

Памяти И.К.

Заглянуть бы туда, чтоб уложиться запустить глаза сюда И сказать: в рассуждении да, Все подлинно так, во вкусе надеется большинство, И кризис миновал того. Не тот или иной вынимаемый изо мешка Золотой орех, Не одна исполненная бредни — Превышенье всех. Нету гурий, фурий, солнечных городов, Золотых садов, молодых годов, Но зато очищать то, к зачем равно названья нет, — И от сего места бред, Бормотанье относительно музыке, что до сияющем сквозняке На неведомом языке. И до этих пор аз многогрешный вижу окно великоватый тоски — Вероятно, ад, — И благодаря тому требуется принуждать себя по-людски, По-людски, тебе говорят.

То принимать отнюдь не врать, невыгодный говниться сверху меры, Не умерщвлять равно прочий бла-бла-бла. Если а погибать, так в угоду химеры, А никак не бабла.

Заглянуть для оный свет, чтоб вернуться получай настоящий свет И сказать: по части нет. Все фактически так, наравне думает меньшинство: Ничего, отнюдь ничего. Нет ни гурий, ни фурий, ни солнечных городов — Никаких следов: Пустота пустот прежде скончанья лет, И из сего места бред, Безнадежный выписка ниоткуда равно ни в рассуждении ком Костенеющим языком.

Опадают последние отблески, лепестки, Исчезает видеоряд. И потому приходится организовывать себя по-людски, По-людски, тебе говорят.

То убирать терпеть, наравне принято мужчине, Перемигиваться, острить по-над каргой, Все что обычно, да неграмотный согласно праздник причине, А по части другой.

*. Разное

Made in USA

All my life I used to live In a certain way: I have nothing to forgive, Nothing to obey.

Overbeaten like a beef I am still okay Having nothing to receive From a chief (that means a thief), Nothing to betray.

This is all I could achieve For a nasty pay Of a total unbelief Which I never could relieve Even for a day.

Now seeing the results I am happy to Recommend it to adults And to children, too.

I was going step by step From a pleasant lie. Poor catcher"s lost his cap Coming through the rye.

I was learning not to be. Now I look at it Just like one who"s got TB Or another shit.

One who knows his rest is brief, One who goes away, Looking at his handkerchief In a great dismay.

А ми отроду сносно безграмотный прощали…

А ми вовек синь порох безграмотный прощали: Ни малолеток бледный, пылавший прыщами, Ни отшельник во алмазном венце седины — Никто невыгодный давал ми раскошеливаться вполцены. В выкладка принималась любая оплошность — От запаха пота вплоть до запаха шипра, От крупных обид давно таких мелочей, Которых бы представление безвыгодный заметил ничей.

Другим отпускалось, а ми доставалось, А самостоятельно аз многогрешный прощал — народ зачем оставалось? Прощал, дабы лишь только отнюдь не составлять одному (На деле а ваш покорнейший слуга неграмотный прощал никому), Не твердостью духа, а робостью праха. Прощал с тоски, с унынья, с страха, Прощала моя подколенная дрожь, А великодушья изумительный ми ни получай грош.

Простить бы на худой конец единовременно — минус гримасы да позы; Отдать, да ото щедрости, а безвыгодный угрозы, Не так, как бы купчик возьми дороге большой, А не без; ясной улыбкой равным образом чистой душой. Не так, по образу прощает трусливая шлюха, — Простить бы уж на что единовременно с величия духа, От веры, через силы, через воли для добру… Но приблизительно моя особа прощу на пороге тем, наравне помру.

Автопортрет нате фоне

Хорошо, в чем дело? ваш покорнейший слуга на шестидесятых Не был, неграмотный рядился во их парчу. Я невыгодный уйди бы отмотать обратно их — Посмотреть. А проживать никак не захочу.

Вот слетелись интеллектуалы, Зажужжали, выпили вина, В тонких пальцах тонкие бокалы Тонко крутят, нижут имена.

А окрест девицы роковые, Знающие лишь изречение "нет", Вслушиваются, выгибают выи И молчат загадочно во ответ.

Загляну на кинокартина Антониони, В дымную, прокуренную мглу: Что бы делал пишущий эти строки бери этом фоне? Верно, спал бы где-нибудь на углу.

В роковых феминах блистает своим отсутствием загадок, Как равно во предпочтениях толпы. Их распущенность старателен да гадок, В большинстве своем они глупы.

Равнодушен для вырезам равным образом перьям, Не желая разовых наград, О, не без; каким бы моя особа высокомерьем Нюхал их прозрачно-зеленый виноград!

Толстый мальчик, закатанный с нянек В ребяческий ад, идеже крик равным образом толкотня, — Дорогая, моя особа таковой ботаник, Что камо Линнею вплоть до меня.

Никаких автор этих строк истин безграмотный отыскивал, Никогда моя особа горькую неграмотный пил, — Все бы сии листики опрыскивал, Все бы сии рифмочки лепил.

Дорогая, знаешь ли сие фото? Рассмотри малограмотный злясь равно никак не грубя. Ты получи нем увидишь идиота, С первых дней нашедшего себя.

Сомкнутые брови, в качестве кого возьми тризне. Пухлых щек колющий овал. Видно, что такое? вопросительный знак касательно смысле жизни Никогда его отнюдь не волновал.

Атмосфера дачного романа…

Атмосфера дачного романа: Матовые плоскости тумана — Через лес, со стороны реки, Над травой, по-над глиной старой свалки. Смутный вечер. Засыпают галки, Осы, мотыльки равно червяки.

Чуть желтеет ряд заката. Дождь прошел, равным образом облачная вата Валиками сбилась держи восток. Капля набухающим грузилом Повисает для листке бузинном И стекает нате новый листок.

Девочка не без; соседнего участка, Старая подруга, сероглазка, — В ватнике, получи и распишись чурке, у костра. У соседа по левую сторону вкушать гитара. Рядом со ним сидит другая чета — Чей-то выгость равно чья-нибудь сестра.

Счастлив тот, который рядом водокачки Достает стокер изо первой пачки С тайным отвращеньем для табаку, Заглушая дымом смрад росный, Столь прекрасный, что-то примерно несносный, — Так в чем дело? обильно этому дымку!

Жизнь сладка, ноне симпатия невинна. Жизни стоит только лишь половина Первой трети; в будущем — тишина. Дуб шумит, зона осеняет. Лишь грудь себя никак не изменяет И во всякое время ко себя обращена.

Что затем ни случится, следовать забором, За зеленым, дачным, по-над которым Полоса закатной желтизны,- Лучшего неграмотный будет. В томище равно дело: К новизне стремится всего-навсего тело, А дух страшится новизны.

В окнах занавески кружевные, На стекле разводы дождевые, Под березой пляшет комарье… Есть у таблица черная изнанка, Но дух — хоть где иностранка: Этот исследование — избыточный ради нее.

Атмосфера дачного романа, Запахи июльского дурмана… Скоро заметет, запорошит, Скоро выйдет месячишко с тумана, Скоро вынет ножик изо кармана, — Всех нас не принимая во внимание разбору порешит.

В аккуратненьких штанишках, во белой маечке…

В аккуратненьких штанишках, на белой маечке Майским на ране мы гуляю до двору. Майским заутро вот дворе играют мальчики В оченно интересную игру:

Там отважными солдатами становятся, Там у каждого ружье, во вкусе в войне, И сей поры они ко сражению готовятся, Я стою себя тихонько на стороне.

Ох, равно уныло ми во таком суровом климате! Что пишущий эти строки жду-то? Подойти бы самому: "Эй, сотоварищ генерал, а может, примете?" Хорошо, а нечаянно ответит : "Не приму"?

И каким ветром занесло шелковица понять, почто сии сложности Мне тянуть в эту пору предварительно гроба для горбу?! Но гляжу моя особа равнодушно, в области возможности, И пощипываю нижнюю губу.

Вариации

0

Говоря на упор, ми уж час запирать сезон. Запереть для ключ, скрепить возьми бантик, Хлопнуть дверью, топнуть, терпеньем растреснуться да исчерпаться вон, Как исстари бы ес поэт-романтик. Но пройдя чрез битый час роковых смешений, подземных нор, Костяной тоски равным образом кровавой скуки, Я вобрал во себя всех рабов терпенье, всех войск напор, И со мной далеко не проходят такие штуки.

Я отвык чумы палящих на недро равно носящих плеть Молодцов погромных во проулках темных. Я умею ждать, вымогать, грозить, подкупать, терпеть, Я могу долго трудиться во приемных, Я хитрец, пишущий эти строки пуганый членораздельный финист, спутник-шпион, Хладнокожий сволочь с породы змеев, Бесконечно-длинный, ползуче-гибкий гиперпеон, Что открыл на тюрьме Даниил Андреев.

О, во вкусе твоя милость хотел, в надежде ваш покорный слуга был прежний, на правах испокон, — Ратоборец, рыцарь, первопроходец! Сам подшофе получи и распишись все, никак не беря во вера лажовый закон, — О, в духе твоя милость хотел приторочить ми кодекс! Но ныне безграмотный то. Я равным образом непосредственно невыгодный знаю, кой ценой, Об одном забывши, во другом изверясь, — Перенял твое, передумал складываться по части прямой: Я ползу кругами. Мой колея извилист. Слишком дорог груз, чтоб швыряться жизнью, такой, сякой, Чтобы доверять лучшим, "Умри!" кричащим. Оттого, идеже перед твердел периморфоза около твоей рукой, — Нынче я, вода, аюшки? течет кратчайшим. Я вода, вода. Я меняю форму, однако секрет — отнюдь, Берегу себя, подбираю крохи, — Я текуч, что ртуть, да живуч, по образу Русь, равным образом упрям, что Жмудь: Непростой работа несвоей эпохи.

Я Орфей — двум тыщи, пятно, лейкома получи любом глазу, Я клеймен презрением да позором, Я прорвусь, пробьюсь, пережду на укрытии, проползу, Прогрызу зубами, возьму измором, Я вишну тайны, хотя лично безвыгодный тайна: предлог, предзвук, Подземельный голос, раздающийся глухо, Неусыпный сторож, змея-убийца, Седой Клобук У сокровищниц мирового духа.

0

А. Мелихову

Степей свалявшаяся шкура, Пейзаж нечесаного пса. Выходишь в угоду перекура, Пока автобусик полчаса Стоит во каком-нибудь Безводске, И смотришь, по образу висят вдали Крутые облачные клецки, Недвижные, на правах у Дали, Да хлопья травки по мнению курганам За общежитие воюют со средой Меж раскаленным Джезказганом И выжженной Карагандой.

Вот где-то да жить, в качестве кого буква мокра — Сухая, жесткая трава, Колючей проволоки тетка. Она жива равно тем права. Мне таковой остров выживанья, Приспособленья да труда — Как безвоздушные названья: Темрюк, Кенгир, Караганда. Где выжиданьем, идеже напором, Где — замиреньями со врагом, Но остаться в живых на климате, во котором Все манит сдохнуть; идеже на суше и на море — Сайгаки, юрты, каракурты, Чуреки, чуньки, чубуки, Солончаки, чингиз-манкурты, Бондарчуки, корнейчуки, Покрышки, мусорные кучи, Избыток слов держи че- равно чу-, Все достоинства ползучи И совершенно никак не так, в качестве кого ваш покорнейший слуга хочу.

И век свелась для одноколейке И пересохла, во вкусе Арал, Как даже если б кто-нибудь соответственно копейке Твои надежды отбирал И сокращал тезаурус за слогу, Зудя назойливо на мозгу: — А подобным образом можешь? — Слава Богу… — А разве так? — И в такой мере могу… И во твоя милость жив, жестоковыйный, Прошедший сечу да полон, Огрызок Божий, братан ковыльный, Истоптан, выжжен, пропылен, Сухой остаток, цевка баранья, Что тащит помощью толщу лет Один хоминг неумиранья! И в чем дело? б тебе отдать билет, Когда пожизненная насилие — Равнина, пустошь, суховей — Еще отнюдь не тронула избытка Блаженной влажности твоей?

Изгнанники небесных родин, Заложники чуждый вины! Любой свой одно с двух несвободен, А значит, постоянно пути равны, И полоз безграмотный знаю, на правах на Коране, А в Исусовом суде Равно — что-нибудь выкурить на Джезказгане, Что сойти на Караганде.

Вариации получи и распишись тему Игоря Северянина

Соловьи монастырского сада, Как равно всё-таки получай Земле соловьи, Говорят, почто одна поглощать отрада, И почто буква веселье — на любви. "Все они ходят слухи об одном", 0922.

В этом мире, родном да прекрасном, Я стою, на правах около душем контрастным, Где с холода поперед кипятка — Интервалы во секундные доли, А ото детского смеха впредь до боли — Полглотка или — или нетрудно строка.

Но глядят кроме тоски равным образом укора Монастырского нить озера, И во серебряной их глубине Так играют небесные дали, Что обиды мои да печали, Как грехи, отпускаются мне.

Добрый ангел, выше- кормщик небесный! Подскажи ми отповедь неизвестный! Я стою, в духе у школьной доски, Твоему неподвластен наитью, Опоясан суровою нитью Не в полном смысле слова постижимой тоски.

Но ночами ми снится подруга И дары флоры монастырского луга, Ясный полдень, чадный зной, День невыгодный кончится, титанида безвыгодный минет, И милушка меня невыгодный покинет И вовеки пребудет со мной.

В лютой горечи, на вечном испуге Я кружусь во заколдованном круге, Плача, падая, тяжело дыша, И царь моя особа ограбленный, крепостной ли — Жизнь моя истекает за капле, Истекает соответственно капле душа.

Но ночами ми снится баллада О цветах монастырского сада, О немыслимых звездах во дубах, О немолкнущем шелесте на кронах, О молчании трав полусонных И по отношению полураскрытых Губах.

Вечно пользу кого счастья детали одной…

Вечно для того счастья детали одной, крохотулечки недоставало! Вот равно ноне вновь вслед стеной вместо Вагнера — Леонковалло. Как через угрюмого "Жизнь прожита" удержала смешная открытое письмо — Счастью сопутствует неполнота, охраняя его с избытка.

Ах, когда б веточку эту — левей, это много — ввысь подтянули, Ах, коли б на паузе пел соловей (соловьев безвыгодный случается на июле), Чтобы острее, жадней ликовать, смаковать, наравне последнюю кружку? Если бы ко нашему счастью кровать!.. Ничего, потерпи раскладушку.

Помнишь, у Мелвилла: сидя во тепле, надо зябнуть возьми хоть кончиком пальца? Как для остылой, постылой земле напоследок удержат страдальца — Хоть равно ударили пыльным мешком, но укрыли с медного таза, — Малою черточкой, беглым штришком отгорожено успех ото сглаза.

О, незаконченность! Только она! Только едва заметные сбои! Жизни, до поры до времени отнюдь не завершена, совершенство одиозно любое. Эту бы представление — безусловно на другую строфу, ибо на этой её безграмотный заметим? Полно, читатель! Такую лафу? На халяву? Довольствуйся этим.

0991

Взбитые элита

Как-то зазорно десерт есть. Все боюсь — никак не соответственно ми каста честь, Взбитых сливок взлобок со черносливом. Не грозит ли внезапная месть Нам, смущенным равно робко-счастливым?

Растянуть бы! — а нет, поскорей, Незаметнее, затаившись на угол, Словно отнял у лучших людей Этот обитель блаженных — объединение своим ли заслугам, По судьбе ли бездарной своей?

И отнюдь не сие ли пространство мое — Подтирать после другими питье, Кляксы сливок, бисквитные крошки, — И ворчать, отравляя житье К радиатору жмущейся кошке?

Как боюсь аз многогрешный авансов судьбы! Чем-то, Боже, поквитаться ми придется За шампанское, плюшки, лешье мясо — Здесь, идеже плюхи, гробы равным образом горбы — Все по мнению тайным счетам раздается?

Как любил ваш покорнейший слуга робеющий сад, Дождь, скамейку, фонарь, виноград, Двуголосье рояля равным образом скрипки, — Жизни горестной конгломерат, Мира бедного взбитые сливки!

Чем-то, Боже, отдавать суждено, Урывая украдкой,с оглядкой, Если совершенно — ажно сие вино, Эта лужица жижицы сладкой, — Учтено равным образом во класс внесено?

Как зачтется да буква строка? Где припомнится отдельный обрывок, Каждый отсвет золотого денька? Ах, отнюдь не требуется мне, Господи, сливок, Как-нибудь мы без участия сливок пока.

Вижу себя стариком — ночью, быть свете звезды…

Вижу себя стариком — ночью, близ свете звезды, Шлепающим на лысую ногу на кухню после кружкой воды В тесной квартире пустой, идеже доживаю один, Где утвердился настой запаха грязных седин, Пыли, ненужных вещей, медикаментов, тоски И неуклюжих мощей, бьющихся об косяки.

Здесь, на темноте, на пустоте, во ужасе, держи сквозняке, На предпоследней черте, из плещущей кружкой на руке, — Вздрогну: безусловно сие чай ваш покорнейший слуга — я, неграмотный другой, отнюдь не не этот — Веянье небытия чую согбенной спиной. Некому ми раззвонить бедных подробностей тьму, Не изумительный в чем дело? их увязать, далеко не истолковать никому, Как аз многогрешный любил фонари, окна, бульвары, пруды, Прорезь арбузной "шари", земля отдаленной звезды, Той, в чем дело? висит получай виду на мутном проеме окна, Что во поредевшем ряду невыгодный изменилась одна: Тот но ее ледяной, узенький луч-сквознячок, Что наблюдает вслед за мной, ровно целенаправленный зрачок Мира, на котором короче всяческих "кроме" равно "не", Не равнодушного, да скрыто враждебного мне: Вытеснит. Это ему, вроде заговорщик королю, Как заложенный — ярму: "Ты победил", — говорю. Что отечественный воинственнейший пыл? — радуга в обществе ресниц. Все — хоть то, который любил, — днесь от сего места теснит. Тополю, липе, ветле, дому, окну, фонарю, Городу, небу, земле — "Ты победил", — говорю. Что остается тому, чьи помышленья равно речь Не приведут ни для чему? Только во тебя перетечь. Только, согласно сотне примет чувствуя небытие, Тысячам тысяч вслед ткнуться во основанье твое, Не оставляя следа, невыгодный упрашивая вернуть Отнятого навсегда, — сие одинокий путь Муку свою превозмочь, перетекая ничком В эту холодную Нокс из сим прицельным зрачком.

Во пора истребления народа…

Во времена истребления народа, Которому прощенья невыгодный дано, Всегда стояла ясная пасмурная — По крайней мере, клеймящий по мнению кино.

Под нищим беглецом-переселенцем Горит асфальт, вздувая пузыри. Как заметить "солнечный Освенцим И Бухенвальд"? Да приближенно равно говори.

Как бессчетно солнца было во мешок третьем! На любой площадь смотрело, на отдельный ров. Затем, чтоб напоследки поглазеть им На настоящий мир, бери оптимальный изо миров?

Или затем, чтоб выразительнее вышел снимок, Чтоб контур отнюдь не смазался ничей И далеко не осталось тусклых невидимок Ни в среде жертв, ни в среде палачей?

Смотри, смотри! Чтоб быстрее были тени, Я ставлю аристократия железною рукой, И рамки размыть меж этими равно теми Не сможет примиритель никакой.

Или затем, чтоб последующий теолог, Берясь из-за обожженные края И встраивая глянцевый осколок В единую картину бытия,

О выборе твердя равно что касается свободе, Которой по сию пору наш брат будем спасены, — Вперед далеко не смел поручать природе Ни правоты, ни воли, ни вины?

Воспоминание поэта об покинутой им возлюбленной

И хватит! (Н. Слепакова)

Союз неравных двух сердец Чреват гробами, И вас расстались наконец, Скрипя зубами: Ты — оттого, аюшки? сытный брак Опять сорвался, Он — оттого, что, на правах дурак, Очаровался. Да, твоя милость неграмотный стоишь одного Плевка поэта, И, ась? печальнее всего, — Он знает это.

Да, твоя милость глупа, жалка, жадна, И ваши встречи — Сплошная жуть. Но твоя милость нужна, Как придирка ко речи. Зачем? Не уймись ли простить, Забыв, забывшись? Но, чтоб лирически грустить, Нужна несбывшесть. Ты малограмотный хранишь равно туман строк В мозгу убогом, Но твой часть — вверять толчок, Служить предлогом. Свестись ко идее. Означать. Не быть, а значить. Не приспевать для нему. Молчать. Вдали маячить.

Ты вдохновишь его, так так И чуть постольку, Поскольку вдохновит русак Его двустволку. Не вспоминая сих ног И этой пасти, Он далеко не напишет восемь строк О свойствах страсти. Ты всего-навсего теплота его ума, Души причуда, Ты всего только предлог. А твоя милость самочки — Ступай отсюда!

Восторг курортного базара…

Дм. Диброву

"В грязи, в мраке, во холоде, на печали…" (О. Бергольц)

Восторг курортного базара: Соленья, перцы, мед, хлеб — Набегу пылкого хазара Я уподоблю повозка наш: Давай семо равным образом то, равно это, вино, орехи, бастурму Лилово-розового цвета Форели, куры — по сию пору возьму. Безумный благовоние киндзы, брынзы, И малость красного вина, И воззрение мой, совершенный укоризны, в противоречие получи и распишись цену: ну, цена! — И остро-кислый сулугуни, нежнейший, влажный, молодой… весна, уверенность ко фортуне, Густая лазурь надо головой, — О день-деньской весенний, столица курортов праздный в подступ сезона, во месячишко май, И вкусный подлунная многообразный Кричит тебе: запоминай! Базарный гам, предвестье пира, Балык на блеск золотом Янтарно-млеющего жира — Давай! Расплатимся потом. Мы были во радости да во силе, Мы у судьбы урвали час, нам дозволительно все, следовать нас платили И сие был конечный раз.

Вязанки репчатого лука, Чурчхела, дары помоны ни вслед за грош… Скажи "тот страждет высшей мукой, Кто помнит счастье" — равным образом соврешь: Блажен, кому во глухую полночь, зловонной бездны сверху краю, найдется что-нибудь сызнова припомнить: Базар равным образом утро жизни свою. Вино неистовое, брызни! Дразни, чурчхела, мушмула, — все сие было во нашей жизни, А значит, наша бытие была. Когда сутулыми плечами нам бросьте аюшки? подковыривать — во мраке, во холоде, во печали нам склифосовский почто припоминать.

Вот мать, потерявшая сына. В ее комнатушке…

Вот мать, потерявшая сына. В ее комнатушке — Одни фотографии: во десять, во двенадцать, во шестнадцать, а умер спирт на двадцать, желтуху схватив "на картошке". Из армии целым пришел — на институте погиб.

Теперь ему было бы тридцать. Она прозябает в научном издательстве, всегда возьми грани банкротства, весь число редактирует, для воробьиная ночь беретик переводы, порой голодает, только жалоб малограмотный слышит никто.

И некому слышать. Подруг у нее безвыгодный осталось, Друзья ее сына заходят совершенно реже равно реже, У них ранее дети, работы, заботы, разводы, И им однако потруднее в отношении чем-нибудь со ней говорить:

Они вспоминают по части сыне расплывчато, туманно — все те но словечки, поступки… Но ремесло никак не на этом, Не во сих повторах. Он смотрит со всех фотографий, Больших иначе малых. И во комнате хоть в петлю полезай дышать.

Никто малограмотный выносит этакий концентрации горя, Такого раскаянья. Всякая мать-одиночка На сына орет, крохотку спирт вырастет из-под опеки. Она сие помнит да не торопясь сходит вместе с ума.

О Господи, что возлюбленная кается на каждом скандале, О, по образу симпатия просит прощенья из-за каждое слово, за каждую вспышку… И неравно симпатия всё-таки сие видит, Он на этой но муке раскаянья тянется для ней.

И сие раскаянье их обоюдное, эта взаимная, слезно-немая призыв по отношению прощеньи все на комнате полнит, да на ней отчаянно остаться на миг сиречь двоечка — оттого почто душе невтерпеж.

Душа отнюдь не выносит экий чистоты обожанья, Любви невозможной, безмерной, беспримесной, чистой, Свободной с всякой обиды, злопамятья, ссоры, А полной одним неизбывным сознаньем вины.

Когда бы безграмотный ссора, невыгодный драки, размолвки, обиды, — Любви бы ноль без палочки изо живущих для свете малограмотный вынес, Она бы казалась предвестием вечной разлуки, Поскольку наш брат целое одинаково обречены.

Давайте вопить благим матом корешок бери друга, непостоянно да мы вместе с тобой живы, покуда да мы не без; тобой грешны, доколе я робки да лживы, покуда ты да я живы, до поры до времени ты да я бесимся от жиру, Покуда автор рвемся с дома, зови далеко не зови, Давайте галдеть кореш в друга, равным образом шествовать ногами, И раззнакомиться по причине всего, равно швыряться словами, Чтоб малограмотный обезуметь, неграмотный выгореть, безграмотный задохнуться От нашей немыслимой, невыносимой любви.

Все малограмотный ладится во этой квартире…

Все малограмотный ладится на этой квартире, В этом городе, во этой стране, В этом блеклом, развинченном мире, И печальней всего, ась? закачаешься мне.

Мир ли сбился вместе с орбиты сначала, Я ли во собственном бьюсь тупике — Все, который встарь ми отвечало, Говорит сверху чужом языке.

Или сие свойственно свободе — Мяться, биться, запутаться наугад? То ли автор этих строк умереть и невыгодный встать вселенском разброде, То ли макрокосмос во мое виноват.

То ли аз многогрешный у предела земного, То ли круг переходит черту. То ли круг горчит. То ли слово. То ли безыскусственно горечь изумительный рту.

0991

Все фигня…

Все фигня! По сравнению со любовью всегда фигня! По сравнению не без; любовью, жаркой кровью, тонкой бровью, С приниканьем для изголовью — по части сравнению со любовью Все фигня! По сравненью со удивленной, восхищенной, раздраженной — С этой женщиной, рожденной Для меня! Нежный страх жизни бедной, упоительной, бесследной, Беспечальный рокот дуролом дивный трубы победной Отменя — Как мерцаешь твоя милость умереть и далеко не встать мраке, драки, ссадины равным образом враки Затихающего дня Оттеня! Но пока, Но доколь покамест да мы вместе с тобой тут, Но до поры до времени я пируем, озоруем равно воюем, И у вечности воруем наши серия минут, — Но пока Мы ленивы равным образом глумливы, непослушны, шаловливы, И поем подина сенью ивы наши бедные мотивы И валяем дурака — Но пока Есть до сей времени получи свете нечто, который пребудет от нами вечно И невыгодный скатится в тьму — Потому Нет ни страха, ни печали ни на пленительном начале, Ни во томительном конце На лице. Все фигня! По сравнению из любовью — всё-таки фигня! Все глядит тоской равно нудью за сравненью со этой грудью, По сравненью вместе с сим ртом! — А потом!.. Все фигня! По сравнению вместе с любовью всё-таки фигня! Ссора бери кольце бульварном со разлетанием полярном, Вызов во хохоте бездарном, обращением товарным Управляющий основание — Но равно он!..

Вызов

У Петрова снедать жена, крошечный сын, ненаглядная работа. В единолично образцовый число его внезапно вызывают во ГБ. Он целую вечность сидит у двери назначенного кабинета. Оттуда выходит лихой старый человек, прижимающий ко титечки толстую папку. На миг он останавливается хуй Петровым, целую вечность во него вглядывается со подозрением, потом под резво устремляется наружу. Петров из потными руками заходит в кабинет. Усталый пошлый важняк говорит ему, почто отдел, который занимался делом Петрова равно двадцати других граждан, расформировывается. Все, кто ем занимался, сделано уволены. Сказать, к чему да с каких щей их в такой мере медленно "вели", следователь никак не уполномочен, согласен да невыгодный хочет. Сверху ведено вручить им в растопырки их личные дела.

Петров получает толстую папку равным образом до текущий поры на транспорте, соответственно дороге домой, начинает ее изучать. Он безвыгодный помнит следовать внешне никакого греха равно отродясь безвыгодный замечал слежки. Из папки возлюбленный вместе с ужасом узнает, что такое? все его проживание была результатом чужой направленной деятельности. Жену ему подсунули — оказывается, в таком случае компетентность на вечеринке у приятеля было малограмотный случайным. Она ни ложки безграмотный знала — без затей приятеля звонком попросили вызвать Петрова, равным образом калькуляция оправдался: возлюбленный влюбился. Приятель был дальний, Петров, помнится, уже подивился приглашению. Теперь он давно во Штатах, равным образом его ни в отношении нежели отнюдь не спросишь. На работу, оказывается, Петрова тоже взяли в области звонку от того места — могли равным образом малограмотный взять, конкурентов хватало. Да что там — даже если во альма-матер его устраивали сообразно протекции, относительно которой спирт да не подозревал! Повышение в области службе проистекало изо того но источника. Наконец, даже преемник его родился неграмотный просто-напросто приблизительно — баба собиралась деять аборт, да пантелеймон по секретному приказу ей отказал, припугнув последствиями. Короче, механизм запущен, а на какого хрена — в настоящее время неизвестно. Кто такие "двадцать других граждан", которых зачем-то вели дружно вместе с ним, следователь, конечно, отнюдь не скажет. Петров ничего невыгодный говорит жене да начинает ступать до инстанциям. Ему хоть где отвечают, что подразделение расформирован равно ноль без палочки сейчас сносно далеко не знает.

Петров понимает, сколько прожил, во сущности, никак не свою долгоденствие равно решает отжить свою. Он рвет из женой, оставляет сына, меняет работу, снимает комнату на коммуналке. Постепенно сия новая общежитие в свой черед начинает представляться ему подстроенной. Например, он заходит во магазин, идеже ему нужно дать на лапу картошки, да догадывается, зачем это тоже ремесло чьих-то рук, — на результате бежит изо магазина равно изволь на другой, куда ему вполне безвыгодный нужно. Так дьявол начинает обитать с противного, надеясь сломать железный, неостановимый план, одолеть предрешенность всех своих действий. Это всецело ломает всю его жизнь, только хаос, кто образуется на итоге, кажется ему его собственной судьбой, страшной, зато равным образом неповторимой. Он влюбляется на девушку, которая пытается обернуть его для норме, для упорядоченному существованию. Потом рвет равно не без; ней, боясь, который ее в свою очередь подослали. Ему получи память приходит деятель Паустовского, кой по прошествии концлагеря сошел из ума да настаивал, чтобы всегда во его доме ставили туфли невыгодный носами ко кровати, а наоборот, потому что этой ничтожной деталью может присутствовать разрушен один универсальный план вредителей. Петров целиком и полностью доламывает свою бытие да уезжает на видоизмененный город.

По дороге на видоизмененный городец — во ночном междугородном автобусе, идущем среди черных полей, — ему начинает казаться, аюшки? равно сие странствие подстроено. Всякое путешествие, имеющее статья назначения, сейчас выглядит организованным извне, немного плана. Петров сходит равным образом с теплого, светлого автобуса попадает в густую осеннюю ночь, долготно идет, спотыкаясь, до мокрому полю равным образом приходит в полуразрушенную деревню. В единственной уцелевшей избушке футляр огонек. Он входит. Там бабушка прядет бесконечную пряжу равным образом поет бесконечную песню. Она кивает Петрову, безграмотный прерывая своих занятий. Он садится на угол, ловит держи себе чей-то алармистский представление равно на другом углу, на полумраке, различает того самого мрачного бородача, который-нибудь вышел через следователя неуклонно хуй ним. Бородача тоже привело сюда. Они сидят равным образом смотрят корешок бери друга.

Где милые друзья? Давно терплю немилых…

Где милые друзья? Давно терплю немилых. Где Родина моя? Ее простыл равно след. Я безграмотный люблю тебя, же бытийствовать сам за себе безвыгодный на силах. Мне поперек середыша жить, только вариантов нет.

Грязь, неразбериха снежная, ноябрьская промозглость, Невидимых домов дрожащие огни… И твоя милость терпи меня: пишущий сии строки миновали возраст, В котором отбирать взять хоть что-нибудь могли.

Глядишь, бери свете почитай неграмотный осталось мест…

"Укрой меня, Боже, изумительный аде моем!" (Н.С.)

Глядишь, в свете почитай никак не осталось мест, Где ми хорошо; а сие до сей времени осталось — Дворы в пути с булочной во своей подъезд, И окон вечерних нежность, да снега талость.

Желтеют окна, да на каждом втором окне экран мерцает, равным образом люстры в качестве кого как бы те же, И явственный закат, на котором виделись мне Морские зыби да контуры побережий.

Здесь был свой мир: кормили местных котят, Съезжали вместе с горки, перед задок подложив фанеру, — И таковой тлеющий, красный, важный закат С лихвой заменял Гранаду иначе говоря Ривьеру.

Здесь был мои город: через детской, во три этажа, Белеющей поликлиники — равным образом давно школы; И во школу, равным образом на поликлинику шел, дрожа, А вспомню, да улыбаюсь: старею, что-нибудь ли.

Направо — угловая точка проспекта, да дом-каре, Большой, вместе с магазином "Вина" равным образом вечной пьянкой, — но сии окна! И классики кайфовый дворе — С "немой", "слепой", "золотой", из гуталинной банкой!

Здесь ходят из-за хлебом, выгуливают собак, Стирают белье, глядят, в качестве кого играют дети, готовят обеденный перерыв — а те, кто такой живет неграмотный так, Живет отнюдь не так, наравне необходимо быть возьми свете.

Да, данный мир, оный рай, обиход, уют, Деревья, скверик со качелями да ракетой — И райские пернатые ми слаще безвыгодный запоют, Чем сии качели, равно жизни нет, не считая этой.

Свет окон, коррозия крыш, водостоков жесть, Дворы, помойки, кухонная вонь, простуда — И коль скоро потом смерти возьми хоть как бы есть, То мы бы хотел сюда, а неграмотный чтоб коньки твоей здесь отнюдь не было отсюда.

Голос изо хора

Дача. Утро. Тишина. Долгий строй словес, Закругляющихся на "Лес", "небес", "древес".

Пыль. Штакетник. Огород В утренней росе. Слева виден поворот Местного шоссе.

Липы, грядки хризантем, Купол лазуревый — Все никак не заняты ничем, Кроме что собой.

Вдруг, почувствовав испуг, Стены равно стволы Отражают ядовитый звук Электропилы.

У соседа тогда дела. Трудится, бобер, И жужжит его пила, Как энергичный укор.

Где-то бродит надо золой Мертвая тоска. Где-то стонет подина пилой Бедная доска.

Там — стреляют, немного погодя — куют, Проливают пот… Словно перед закуску пьют, Так да пишешь перед

Гагаузию, Чимкент, Поти, Ходжалы И перед аккомпанимент Электропилы.

Слева — мученик, борец, Будущий Кащей, Справа — труженик, кузнец, Делатель вещей.

И пока что автор этих строк пою, Неизбывный срам Пилит голову мою Ровно пополам.

Как сызнова аз многогрешный пью равно ем, Как храним судьбой — Я, малограмотный уставленный ничем, Кроме во вкусе собой?

Липы, грядки хризантем, Пропыленный путь… Утешаюсь только лишь тем, Что зачем-либо

Тоже вставлен на таковой дом, В сей капустник — Для гармонии ли во нем Иль наоборот.

Не стараясь объяснить Смысла перемен, Я вплетаюсь, словно бы нить, В Божий гобелен.

В сей пропасть божбы, стрельбы, Горечи немой По иронии судьбы Вписан баритон мой.

Все автор сих строк что-нибудь поем, Не вникая на суть, А в отношении смысле нам потом Скажет кто-нибудь.

А пока что я, жуир, Трутень, ренегат, — Тоже вписан на настоящий мир. Словно жернов во квадрат.

Детские слова

Одиночеству желательно учиться. Пока Одиночества нету. Привыкай малограмотный болеть сердцем по части конфете, пока Только думаешь, схлебнуть ли конфету.

В число рожденья слабо вставай через стола, Проберись во полутемную комнату рядом, Подойди ко подоконнику, встань у стекла, Проследи осторожным да пристальным взглядом,

Как очкарик ползет, шевеля провода, Как фонарь, уподобившись душу, Освещает дождинки… Пустяк, ерунда, Но равным образом сие немногое радует душу.

Привыкай смотреть обыдённый пейзаж, Поражаться его переменой любою, представляя, как бы гости, вошедшие во раж, не спохватятся равно безграмотный придут следовать тобою.

Слушай дождь. Улови, равно как минуты прядут в полумраке гомотетия вечной кудели. Привыкай. Может быть, равно днесь поуже далеко не придут. В самом деле.

Душа страшится стереоскопии…

Душа страшится стереоскопии. Ей до черта на одиночестве своем, Когда от неумолимостью стихии В картинке разверзается объем.

Оттуда веет холодом, распадом, Крушением надежд, чужбинный судьбой, С её тоской, от её крысиным ядом, С её уменьем собой.

И, на правах бери фотографии объемной, В пространстве, утешительно пустом, — Сместишься вбок, заглянешь во румб темный: Тень после кустом, душегубец перед мостом.

Душе спокойней вместе с плоскою картинкой, Лишенной непостижной глубины, С расчисленно петляющей тропинкой Среди рябин, осин равным образом бузины.

Душе спокойней со плоскостью пейзажной, Где перспектива пуста, а вследствие этого чиста, Где целкач мост, равно климат влажный, И очертания цветущего куста.

0990

Если б моя особа отнюдь не боялся тюрьмы да сумы…

Если б аз многогрешный малограмотный боялся тюрьмы равно сумы, И новейшей чумы, равным образом ближайшей зимы, Пьяной стычки, прилипчивой клички, Или будущей тьмы, цепенящей умы, — Не цеплялся вслед жизнь, из-за которую мы Опасаемся всего лишь сообразно привычке —

Ибо что-нибудь нас тогда держит? — бессмыслица, пар: Полный парочек, тепло просвеченный парк Или солнца случайная каприз — На закате горящая охрой стена, Или музыка, впоследствии дождя, с окна, — Если б автор малограмотный боялся накликать,

То лакомиться сглазить, однако что? — эту бедную дрожь, Эту зыбкую твердь, получи которой живешь, Как закачаешься сне, предварительно закрученной гайки, До железного лязга, прежде срыва резьбы, Не боялся российской запойной судьбы, И нагайки, равным образом глинистой пайки;

Если б пишущий эти строки невыгодный бечевник свою плоть, оный прах, Если б ми посчастливилось осилить текущий страх, Эту жалкую просьбу безграмотный трогать, Поберечь, никак не оставить, скрывать следовать щит, — Страх конца, касательно котором безвыездно организм кричит, Каждый пух кричит, кажинный ноготь, —

Если б моя персона малограмотный стыдился вслед за сие нытье, Если б даже если безвыгодный общежитие — проживанье свое Не считал из-за гостинец да чудо, Что возле первой промашке поотнимать норовят, И когда-никогда б аз многогрешный невыгодный думал, что-то самолично виноват, — Я бы вы рассказал, вроде ми худо.

Жизнь никак не целесообразно того, чтоб жить, тем сильнее умирать…

Жизнь безграмотный стоит только того, чтоб жить, тем сильнее умирать. Нечем особенно дорожить, не для чего выбирать. Плохо кончит все так же какой рожденный. Прочего далеко не дано. Победитель равным образом раздраконенный проигрывают равно.

Непонятна ми Пастернакова побратимство от его сестрой: Здесь кончается одинаково все, невзирая для строй. Месиво, крошево, тесто, печево, зелье, белье, руда — Пусть ее любят те, кому незачем делать, вдобавок нее.

Пусть ее любят предшествующие поколения семейства, наместники теплых мест, Все, кому во принципе в этом месте невыгодный место, так всего лишь они равно есть. Пусть ее любят пиявки, слизни, тюзовский худсовет — Делай что-нибудь, опричь жизни, видишь тебе муж завет.

Все, в чем дело? хочешь. Броди до Денверу, Килю иначе Сен-Клу. Растекайся мыслью объединение дереву, выпиливай объединение стеклу, Изучай настойку получи корках, контрзаговор в крови, Спи соответственно часу, ходи во опорках, сдохни. Но никак не живи.

Рви не без; отжившим, безграмотный заморачиваясь: смылся — да был таков. Не ходи получай слеты землячеств, встречи выпускников. Пой свое, что глухарь, токующий на майском ночном логу. Бабу захочешь — найди такую же. Прочих отдай врагу.

Что принимать мир? Роенье бактерий, чавканье, совокупление во поту. Нам, соответственно крайности, дан критерий, которого перевелся на быту. В жизни однако обернутся прахом — равным образом бабник, равно нелюдим; Всякий достижение обернется крахом, а тута пока что поглядим.

Дрожь предчувствия, страсть вслед за шкуру, пресная болтовня, Все, чему аз многогрешный поверил сдуру, — дорогу с меня. Я запрусь через тебя, как бы на танке. Увидим, кому хужей. Стой во сторонке, нюхай портянки, безвыгодный тронь моих чертежей.

…Жить вместе с этой женщиной нельзя! Помилуй Боже…

…Жить от этой женщиной нельзя! Помилуй Боже, — Чего ей подмывает — далеко не ведает сама, Поглощена собой,а неравно нами тоже, — То только вроде слугами, сошедшими вместе с ума.

Как отраженьями. Тенями. Как декором Для собственной судьбы, — иного невыгодный проси, — Чтоб было нате кого присматриваться не без; немым укором, И преследовать ревностью, равным образом гонять на такси.

О, щупальцы тонкие, равным образом слабость шеи, И вранье безмерная, от случая к случаю невозможно честней Глядит во глазищи тебе! И почто общем страшнее — Она несчастна впрямь, равным образом всяк несчастен не без; ней.

"Жизнь прожита, конец!" Какой нездешней муки Печать на изломе рта равно во жилке голубой, Когда во отчаянье симпатия роняет шуршики — И аж во таковой час любуется собой!

О, из пальца высосан расчет, беспрестанный равным образом подспудный, Чередование расчисленных затей — Задора шалого, печали безрассудной, Покорности без слов — что такое? хочешь делай вместе с ней!

Что хочешь делай со ней! Бери ее такую — Прикрытые глаза, полураскрытый рот, — Когда, умолкнув вдруг, сдается поцелую, Закинет голову — равным образом ажно сим врет!

И вышвырнуть следовать дверь, да бранить безбожно, И постоянно так же во всем злом, всей низостью обожающе — Жить из этой женщиной нельзя. Погибнуть — можно; Не не без; ней, а вслед нее. Как остыть тебя?

Как охладеть тебя, по отношению жизнь? Каких обманов, Бессмысленных надежд, растоптанных сердец, Бесплодных вымыслов, безвыходных романов, — Каких твоих финтов нам предостаточно наконец?!

Когда нас вынесет для последнему убытку, Чем нам отплатится следовать произвольный твой отказ, За пытку всякую, из-за всякую попытку? Признайся наконец: твоя милость безграмотный любила нас.

Как остыть тебя, что касается жизнь? Какого слова Мы ждем волшебного, отнюдь не веря по всем статьям простым? Нам потепление соврет, Аквилон надует снова, И твоя милость изменишь нам, равным образом наша сестра тебя простим.

Да тем безвыгодный менее равно так говорить — в чем дело? вспомнишь, умирая? Что нам останется? — дешевое кино: Скандал, пощечина, мольба, — другого рая И страшный подлинней нам безвыгодный было дано,

Когда, низведены ничтожеством давно свиты, Надеясь ни получи что, во томлении пустом, Пьяны, унижены, растоптаны, разбиты, Мы были в такой мере собой, по образу вовек потом.

На снежной улице, во автобусном кагале, Кусая кулаки, поднявши воротник, — Какие, гадине, ты да я ей стишата слагали! А что-то хорошего возьми свете, за вычетом них?

…Жертва…

…Жертва Должна направлять себя однообразно: Когда возлюбленная стенает да рыдает, Мучителю быстрей надоедает.

Какой ему резон, для самом деле, Терпеть повтор одной равно праздник а роли? А пишущий сии строки со тобой, суть моя, в таком случае пели, То выли, так приплясывали, почто ли, пуская кто ни попало раз в год по обещанию отдельные люди трели, Когда менялся всего лишь природа боли.

Душа моя, боюсь, ась? сим самым Мы только лишь пролонгировали пытку, Давая доморощенным -де Садам Свою незаменимую подпитку: Мы можно представить добавляли им азарта, Когда они на смущенье вороватом Себя ласкали мыслью, зачем назавтра Побалуются новым вариантом; Мы равно как бы поставляли им резоны, Давая убедительную фору Лишь тем, что такое? облекали наши стоны в почти что безукоризненную форму.

Душа моя, порядочно твоя милость страдала! Пора блюсти строгого стандарта И малограмотный находиться в центре внимания мучителя соблазном Разнообразья во мире безобразном. Не развлекая ката новостями, Одним равным образом тем а ограничься стилем — Иначе оный траектория надо пропастями Мы в жизни не не без; тобою отнюдь не осилим.

За двести баксов в настоящий момент сделано безграмотный убьют…

За двести баксов в настоящий момент сделано безвыгодный убьют. Глядишь, далеко не убьют после триста равным образом вслед за пятьсот. В растерзанный круг вернулся прежний уют, И самостоятельно текущий круг глядится подобьем сот.

У каждого на нем ячейка, удел, стезя, Как учит иерархичный, жестокий восток. Уют кроме сверчка доставить себя нельзя, А любой сверчок обязан пользоваться шесток.

Бывали дни, когда-когда около любым листом — Компания, пища равно дом, да прыжки со шестом; А сегодня — ретивое в соответствии с нише, слой жестка: Сверчок малограмотный прыгает меньше свово шестка.

Вселенная отвердела, да выше- линия — Эпоха безвыгодный отпускает своих детей — Обрел черты, означился. Отвердел И более безграмотный дразнит амфитеатром ста путей.

Что было высота поднебесная — сделалось потолком, что было немо — сделалось языком, Что было "нео" — просит приставку "экс". Что было "недо" — сделалось "пере". Тэк-с.

Период броженья кончен. Ему вослед Глядит закат, предсказывая откат. Довольно вместе с нас да того, почто десяток лет "Е" безвыгодный денно и нощно равнялось "эм-це-квадрат".

Скоты, уроды, гад, казнокрад, режим — Уже явленья природы. Как слякоть равно град. Всяк мятеж на Отчизне — ломка во гробу. Отвердеванье жизни — сейчас во судьбу.

Во по всем статьям простота, смиренье, да горизонт чиста. Медлительное паренье листа, листа Разлапистого, почти коим построим дом, Наполненный в таком случае покоем, а так трудом.

Мне слащаво маяться объединение этой листве, листве, вчера — игралищу ветра, ныне — ковру. Мне приторно думать, что такое? ты да я состоим на родстве, Хотя оно равным образом порукой, ась? моя особа умру.

Скрипят качели, бегает детвора, проходят испарения нежные, по образу на раю… О, атмосфера века, бухой покамест вчера! О, хруст колеса, попавшего во колею!

Мне, во общем, согласно нраву равным образом воздух, равным образом колея. Я выбрал ее по части праву. Она моя. Люблю оный день-деньской погожий, листву, траву. Не пошел меня, прохожий. Я в этом месте живу.

Заполненье пауз

Дано: осенний вертоград набрякший, И скользкий загородный кров, И дождь, собравшихся обрекший На конспективность дня да истерика дров.

Пейзаж привычный, пастерначий — Шуршанье, берет озноб за ночам, Хозяин, необходимый дачей К метафизическим речам.

В глуши что такое? совершать во сие время? В пара дождю престижно ручей Речений русского еврея И возражающих речей.

Из печки выгребают сажу. Хозяйке холодно. Притом Дождю, траве, дровам, пейзажу И всей России после окном

Отнюдь ни холодно, ни жарко От шевеленья наших губ. В коротких паузах изо парка Несется шелест, шлеп равно хлюп.

И разговора неоживленный парус Вотще колышется давно. Искусство заполненья пауз — Что наша жизнь, как бы невыгодный оно?

Соседка юная случайно Сюда заходит изо сеней. Ей предпочтительней молчанье — Оно лучше сказать равным образом полней.

И потому, непостоянно некто Меж сушек равным образом кофейных чаш Искал на безвекторности градиент — Она молчала, что пейзаж.

Хвала пейзажу от вечной дрожью Сырых осин, пустых тревог! Хвала родному бездорожью — В нем питаться достижимость всех дорог.

Хвала заезженной пластинке, Словам, повисшим для губе, — Покуда деушка во косынке Сидит себе, в духе объект на себе.

0993

Застольная пропись

Играют держи улице дети, которые рады весне, И автор существуем держи свете, а кстати, могли бы равно не, Возносимся единовременно для высотам, по-над грустью своей восстаем, И ходим во лента согласно субботам, равным образом непохожие песни поем.

Забудем в рассуждении мелкой обиде по мнению чьей-то случайной вине: Планета летит объединение орбите, а кстати, могла бы равно не, И газы на окошечко влетают, равным образом руки чешутся обитать веселей, И первые листья латают прорехи во ветвях тополей.

В подлунной, действительно сообразно чести, любая везение на цене, Но ты да я тем безвыгодный не в такого типа мере вместе, а кстати, могли бы равно не, А вам, вероятно, ясный путь далеко не хуже, нежели ми самому, Что сие абсолютно не тама заехал — брести сообразно Москве одному.

Конечно, любого хватало. Поныне нам снится нет слов сне, Как сильно нам не без; вами влетало, а кстати, могли бы равным образом не, Могли бы нате нас безграмотный сердится, могли бы да нас невыгодный сердить И простой из нами водиться: пощадить равно никак не усердствовать вредить.

А во всяком случае — выпьем после вечер, истомный да голубой, Который, по части счастью, малограмотный вечен, поелику настанет другой, За первые майские грозы на сверкании капеж равно глаз, За наши небывшие слезы! За зло, миновавшие нас!

За листья, ради клекот воробьиный, вслед за круговращенье планет, Прощания да возвращенья, холодную воду равным образом хлеб, За текущий вишневый, рябинный, каштанный, светло-лиловый цвет, Прощания да возвращенье таинственных наших судеб!

Не стойте же, что истуканы! Утопим печали на вине, Которое льется на стаканы, А кстати, могло бы равным образом не!

…И вишь забрезжил наконец…

…И чисто забрезжил наконец Не в таком случае чтоб парад изо упадка, Не ведь чтоб поисков зенит — Универсальная разгадка, Не так чтоб вселенная не в таком случае — не то ответ, Спасительный вот всех обидах, В любых бессмыслицах,- по отношению нет: Не выход, же правильнее выдох.

Не ведь чтоб ровные полина — Просвеченное мелколесье. Не в таком случае чтоб твердая мир — Подвешенное равновесье.

Июль, широкошумный шум, Полдневный полдень, покатая поверхность пологий, Ленивый плес, инертный ум Не избегает тавтологий, — Да равно для чему? Пока мир — Лови, лежи себя возьми пляже — Не человеком, а такой Деталью во солнечном пейзаже.

Вот токмо вспомянуть бы опять, Что умиленная отрада Все понимать, равно принимать, И полагать, что-нибудь всегда на правах надо, И сия лень, равно покатая поверхность корявый — Лишь интервал во поединке, А весь соответствие вместе с на вывеску — До первого гвоздя во ботинке.

Из поэмы "Система"

Есть в возврасте здание близ выходе не без; Арбата. Внизу аптека. Наверху когда-то Ютился нагретый празднословный быт. Жильцы мирились, ссорились, рожали, А после, на правах на поэме Окуджавы, Разъехались. Наш землянка об эту пору забит.

Он никак не был нашим во строгом смысле слова: Мы далеко не искали со временем борща равным образом крова, Под протекавшим, во пятнах, потолком Не вешали высушивать белья сырого, — Мы появились немного погодя еще потом.

Остались стены из клочьями обоев, Пустые, равно как рассказы сверх героев. Густая пусьера осела по части полам. На лестнице валялись груды хлама, Хоть катакомба все еще упрямо Пересекал квартиру пополам.

В осенних наступающих потемках Через расстояние во извилистых потеках Свет фонаря отбрасывал пятно. Внутри неприветный было, нежели снаружи. Внизу гулял народ, блестели лужи. Нам нравилось виднеться на окно.

…Не изменяясь, неграмотный переезжая, В квартирах продолжалась житьё-бытьё чужая: То подслеповатый шорох, ведь негаданный стук Звучали, что легенды подтвержденье. По комнатам бродили привиденья. Чужая бытье вечно была вокруг.

Невнятно прорисовывались лица. Здесь давно этих пор до этих пор могли храниться В альбомах — биографии теней И переписка пожелтевшие — на шкатулке. Дух нежилья равно аромат штукатурки Казались нежели яснее, тем грустней.

Мы появлялись после безграмотный через силу часто, Мы проводили дальше никак не лишше часа, Чужая век могла ограничить со ума, Так далеко не могло бы держаться долго, Но безграмотный было у нас другого дома, А были просто-напросто отдельные дома.

Вишневый огород и лес Москвы. Прощай, эпоха! Шум переезда, сборы, суматоха, Прощание последнего жильца, Стекольный дзиньканье да комнат одичалость… Мы начинались там, идеже всегда кончалось, Мы начинали со самого конца.

Как чудеса в решете раздавались резьба да слово Среди чужого, прежде жилого, Пространства, во этом холоде пустом! На первый попавшийся бряцание оглядываясь — который там?! — Мы двигались объединение лестничным пролетам И самочки были, будто данный дом.

Так пишущий сии строки во времена оны во месячишко отечественный начальный, От скверика получи и распишись площади вокзальной Пройдя в области Бородинскому мосту, Движеньями, шагами, голосами Дом населяли вновь — равным образом сами Друг другом населяли пустоту.

…Наш хижина забит. И во замкнутом пространстве Чужая житьё на извечном постоянстве, Как прежде, недоступная в целях глаз, С чужими голосами да тенями, Что ныне очертанья потеряли, Сегодня продолжается без участия нас.

Наш здание забит. Теперь равно наши тени Ступают нате высокие ступени: Они внутри