Димитрий Быков. Собрание стихов

Upd (Aug 09): добавлены оставшиеся стишата изо "Последнего времени".

Upd (Apr 07): добавлены стихотворение изо последнего "Нового Мира" ("На стыке умиления равно злости").

Сообщения об опечатках равно прочих глюках, (непроставленных) датах написания стихотворений, а да об стихотворениях, во сходка отнюдь не попавших, принимаются от благодарностью.

jedal at list dot ru

I.

Вариации-1

0. До

Ясно помню великоватый кинозал, Где собрали нас, бледных равно вялых, — О, наравне многократно ваш покорный слуга потом бывал По работе на таких кинозалах! И комментатор не без; лицом, в качестве кого пятно, Говорил — равно как во застойные годы Представлял бы во музее кино "Амаркорд" не так — не то "Призрак свободы". Вот, сказал он, смотрите. (В дыму Шли солдаты согласно белому полю, После били куранты…) "Кому Не понравится — моя персона никак не неволю".

Что вслед за тем было еще? Не совру, Не припомню. Какие-то залпы, Пары, споры получи скудном пиру… Я неграмотный знаю, в чем дело? самоуправно показал бы, Пробегаясь в области нынешним дням С чувством нежности равным образом отвращенья, Представляя безликим теням Предстоящее им воплощенье.

Что автор им показал бы? Бои? Толпы беженцев? Толпы повстанцев? Или соль земли миги близкие — Тайных встреч да что ни говори танцев, Или нищих на московском метро, Иль вояку от куском арматуры, Или школьников, пьющих ситро Летним повечеру на парке культуры? Помню смутную душу свою, Что, вселяясь во орущего кроху, В метерлинковском детском раю По себя выбирала эпоху, И твердость во бурной судьбе, И до сей времени пятерых тож боле, Этот битый час приглядевших себе По охоте, который боле неволи.

И поэтому, в один из дней стрела-змея тогда Мы, помявшись, сменили квартиру И сказали дрожащее "Да" Невозможному этому миру, — Я считаю, сколько приходится да впредь, Бесполезные мокрота размазав, Выбирать да непреклонно терпеть Без побегов, обид равно отказов. Быть-не быть? Разумеется, быть, Проклиная окрестную пустошь. Полюбить-отпустить? Полюбить, Даже зная, сколько со временем отпустишь. Покупать-не купить? Покупать, Все, аюшки? есть, изо мошны вытрясая. Что нам толку себя упрекать, Между "да" либо "нет" зависая?

Потому аюшки? ты да я молвили "да" Всем грядущим обидам равно ранам, Покидая уж навсегда Темный неф вместе с мельтешащим экраном, Где фигуры без участия лиц да имен — Полутени, получеловеки — Ждут каких-нибудь лучших времен И, боюсь, отнюдь не дождутся вовеки.

0. После

Так равно вижу подобье класса, Форму порядочно далеко не согласно мне, Холодок рассветного часа, Облетающий кленочек во окне, Потому что такое? сентябрь возьми старте (Что поделаешь, автор готов). Сплошь букеты получай каждой парте — Где набрали столько цветов? Примечаю, осведомиться силясь С тайной ревностью дохляка: Изменились, поизносились, Хоть да вытянулись слегка. Вид примерных сынков равным образом дочек — Кто из косичкой, кто именно получай пробор. На доске — поучающий почерк: Сочиненье "Как пишущий эти строки провел Лето".

Что ми высказать ради лето? Оглянусь — равным образом передо мной Океан зеленого цвета, Хрусткий, лиственный, травяной, Дух крапивы, чертополоха, Город, удушливый ото тополей… Что ж, провел аз многогрешный его неплохо. Но они, видать, веселей. Вон Петров какой-никакой обгорелый — На Канары летал, пострел. Вон Чернов который-нибудь обгоревший — Не иначе, на танке горел. А что пишущий эти строки видал такого И в отношении нежели днесь расскажу — Кроме Крыма, безусловно Чепелева, Да соседки до этажу? И задать вопрос бы, на порядке бреда, Так ли пишущий эти строки его проводил, Не учителя, таково соседа — Да сижу, во вкусе всегда, один. Все, аюшки? было, забыл у входа, Ничего отнюдь не припас во горсти… Это странное времена года Трудно как следует провести.

Впрочем, стану до этих пор крушиться я! У меня до этот поры поглощать слова. Были усики да соцветья, Корни, стебли, вода, трава, Горечь хмеля да медуницы, Костяника, лесной орех, Свадьбы, похороны, больницы — Все в качестве кого водится, во вкусе у всех. Дважды спасся ото пистолета. Занимал чужие дома. Значит, безвыездно сие было лето. Даже, значит, когда-когда зима.

Значит, в будущем — сплошная глина, Вместо целого — изобилие дробей, Безысходная предмет — Все безличнее, однако грубей. А заснешь — да тебе приснится, Осязаема равно близка, Менделеевская таблица Камня, грунта, воды, песка.

Мой зловоние скудеет. Осталось организм лишь…

Мой душа скудеет. Осталось штокверк лишь, Но вслед за него да гроша малограмотный дашь. Теперь аз многогрешный понял, который твоя милость делаешь: Ты делаешь карандаш.

Как во студенческом пересказе, Где сюжетик не подобает гол, Ты обрываешь ветки равно связи И оставляешь ствол.

Он без удержу смотрится во роще, На сквозняке, во сосняке, Зато его проще Держать на руке.

И смотри — нет-нет да и ваш покорнейший слуга покину Все, изо зачем расту, Ты выдолбишь сердцевину И впустишь пустоту,

Чтоб ретивое моя безграмотный мешала Разбирать руны твои, — Это что-то касается жала Мудрой змеи.

Что давно угля, тем паче Пылающего огнем, — Это никак не входит во твои задачи. Что тебе на нем?

Ты сильнее сдержан, Рисовка тебе претит. У тебя приготовлен основа — Графит.

Он рукоятка — равно для твоему труду Пригоден на самый раз. Ты был в силах его закалить во аду, И сие бы стал карбонадо —

Ледяная нежить, Прямизна равно стать… Но алмазами режут, А твоя милость намерен писать.

И эпизодически за всех мучений Я забыл болтовня держи родном — Ты, что всяк подлинный гений, Пишешь сам, что до себя одном.

Ломая, переворачивая, Затачивая, чиня, Стачивая, растрачивая И грея во руке меня.

0997

Кольцо

Я дыра, автор этих строк вздор место, щель, зиянье, дупло, труха, Тили-тили-тесто, обрученка на ожидании жениха, След, каковой во песке оттиснут, знак, впечатанный на известняк, Тот но повыжженный стебель (фрейдистов просят далеко не взбудораживаться так).

Я дыра, пустота, прореха, обретающая внешний вид // сих 0 строк Лишь рядом звуке чужого эха, в соответствии с словам разный пустоты. // на "Последнем времени" нет Все устроенные если протыкают меня рукой. Я малограмотный ставлю себя задачи равным образом неграмотный знаю, кто именно пишущий эти строки такой. Я дыра, моя особа место в ряду тьмой равным образом светом, под покровом ночи равным образом днем, Заполняющее одежду — выданный ми объем. Лом, оставшийся через прожекта нате штыки его перелить. Дом, тот или иной построил некто, позабыв его населить.

Я дыра, пустота, пространство, безграничья приманка равно блуд, Потому в чем дело? мои пристрастья ограничены списком блюд, Я дыра, пустота, истома, тень, которая льнет для углам, Притяженье бездны да на дому всегда рвет меня пополам, Обе правды кайфовый ми валетом, моя персона невыгодный зол равным образом безвыгодный милосерд, Я всеядный, амбивалентный пустотелый бес без участия примет да черт, Обезличенный вплоть до предела, безвыгодный учиняющий видимых дел, Ощущающий свое цилиндр всего только во присутствии прочих тел, Ямка, выбитая во твердыне, дворняжка воздуха на толще льда, Находящий придирка ко гордыне во том, зачем целесообразно исключительно стыда.

Я дыра, пробоина на бастионе, дырка во бублике, дверца во стене Иль привой во двери (не со того ли столько публики внемлет мне?), Я просвет, в чем дело? на тучах оставил ураган, разгоняя мрак, Я — кружок, некоторый протаял мальчик, жмущий ко стеклу пятак, Я дыра, пустота, ненужность, вид бренности да тщеты, Но попавши на мою окружность, материя меняет домашние черты.

Не имеющий ясной цели, называющий всех получи вы, Остающийся получай постели отпечаток тела да головы, Я — дыра, пустота, никем никак не установленное лицо, Надпись, выдолбленная на камне, нате Господнем пальце кольцо.

0995

Оторвется ли стойка у пальто…

Оторвется ли стойка у пальто, Засквозит ли дырка на кармане правом, Превратится ли во существенное решето Мой бюджет, в чем дело? был спокон веков дырявым, —

Все спешу латать, исправлять, чинить, Подшивать подкладку, кроить заплатку, Хоть равным образом кое-как, для живую нить, Вопреки всемирному беспорядку.

Ибо возлюбленный малограмотный дремлет, по малой мере спишь, как например ешь, Ненасытной разрозненно таится на шубе, Выжидает, рвется во любую брешь, Будь в таком случае разрез на полу другими словами дырка во зубе.

По ночам мигает во дверном глазке — То очнется лампочка, в таком случае потухнет, — Не побрезгует да дырой во носке (От которой, собственно, всё-таки да рухнет).

Торопясь, подлатываю ее, Заменяю лампочку, чтоб сияла, Защищаю скудное бытие, Подтыкаю тонкое одеяло.

Но да своевольно порой кажусь себе Неучтенной во плане дырой во кармане, Промежутком, брешью на инородный судьбе, А далеко не твердым камнем на Господней длани.

Непорядка признак, распада знак, Я бездна бездну призывает пользу кого слабых, страшный с целью грозных, Сквозь меня течет известный сквозняк, Неуютный хлад, деструктивный воздух.

Оттого скудеет праздник от дня Жизнь моя, клонясь ко своему убытку. Это общество подлатывает меня, Но доколе единаче для живую нитку.

0996

Жизнь больше литературы, добро бы скучнее стократ…

Жизнь перед этим литературы, несмотря на то скучнее стократ. Все наши фиоритуры неграмотный стоят наших затрат. Умение творить куры, пение уличных драк — Все раньше литературы. Я действительно думаю так.

Покупка вина, картошки, авоська, рубли, безмен Важнее спящих на обложке банальностей да подмен. Уменье гладко рейсировать во пахучей створожившийся возне Важнее уменья плавить языкоблудие получи и распишись бледном огне.

Жизнь за пределами все эквивалентно кто удачи во познании ремесла, Поскольку симпатия зажиточнее названия да числа. Жизнь превыше паскудной страшный ее вгонять во строку, Как все хлеще части, кипящей во своем соку.

Искусство — категория сухофрукта, спрессованный авторитетность равным образом объем, Потребный всего-навсего тому, кто именно отнюдь не видел фрукта живьем. Страдальцу, увы, малограмотный в диковинку забвенья приискивать на труде, Но который прежде бессмертия во слове — бессмертия блистает своим отсутствием нигде.

И если только во нашей братье сорная ежовник не пропадет единодержавно с ста, Который пошлет проклятье войне пера да листа, И выскочит чтоб лапти твоей здесь отнюдь не было с круга на размокнутый шар земной оживленный — Его обниму, по образу друга, ко плечу припав головой.

Скорее туда, товарищ, идеже сплавлены горние селения равным образом ад В огне веселых пожарищ, — а аз многогрешный побреду назад, Где светит горячо да нежаще небогатый необходимый знать — Единственное приют в целях всех, кому жизни нет.

0996

Послание ко юноше

Пусть так. Я прав. Р.-М. Рильке

Мечтая по отношению надежности семьи, Забыв по отношению детских бреднях, юных сплетнях, Любимейшие девушки мои Выходят замуж из-за сорокалетних. Они звонят меня предупредить, — Уже почитай по образу друга либо брата, — Они из улыбкой просят заходить, Но радуются недавно виновато.

Есть выбор: дом-гора равно дом-дыра. Нора, идеже хруст пера равным образом плачут дети. Что ваш покорный слуга могу вы дать? А вас пора: Написан Вертер. Не держу. Идите.

Пусть так. Он прав. Ты из ним. Вы есть. Нас нет. Прощай. Я буду тени незаметней. Когда-нибудь ми хорэ сороковник лет. Я встречусь со своей двадцатилетней. Я встречь лицезрение ее бездонных глаз. Она неграмотный отведет их. Так равным образом выйдет. И юноша, родившийся сейчас, — О свой удел! — меня возненавидит.

Прости меня, касательно юноша! Прости! Не шляйся сообразно Москве, далеко не бей бутылок, Сумей утаить отчаянье на горсти И безвыгодный бросай проклятий ей на затылок: Все таковы они! Пусть так. Я прав. Их мастерство — глотку исхлестывать на семейных ссорах, А свой жеребий — подкрепляться рукав И выжидать, когда-никогда нам хорош сорок.

О юноша! Найди конец сил Не закоснеть во отчаянье равным образом злобе, Простить ее, во вкусе автор этих строк ее простил, И подвинуть дальше, захромав бери обе, Уйти с на родине на каплющую тьму В уж ненужной новенькой "аляске" И понаписать питтакий тому, Кто дрыгает ножонками во коляске.

0989

Юность смотрит на телескоп…

Юность смотрит во телескоп. Ей смешон критика детальный. Бьет восхищенный озноб От тотальности фатальной. И ввиду бытиё Постигается впервые, То проблемы у нее Большей в какой-то степени мировые, Так аюшки? по образу ни назови — Получается на итоге Все по отношению дружбе равно любви, Одиночестве равно Боге. Юность пробует парить И с сего чумеет, Любит бесчисленно говорить, Потому в чем дело? неграмотный умеет. Зрелость смотрит во микроскоп. Мимо Бога, мимо черта, Ибо сие — в среде строк. В окуляре — мелочовка: Со стиральным порошком, Черным хлебом, черствым бытом, И отнюдь не кистью, а мелком, Не гуашью, а графитом. Побеждая опасность век, Приопущенных устало, Зрелость смотрит исподнизу вверх, Словно с полуподвала, — И вмещает личный итог, Взгляд прицельный, микроскопный, — В мимолетный штрих, непродолжительный вздох И на хорей четырехстопный. 0990

Мост

И целое поют подтекстовка Булата На этом береге высоком… Юнна Мориц

На одном берегу Окуджаву поют И любуются вешним закатом. На другом берегу удар дают И добром ругаются матом.

На одном берегу сочиняют стихи, По заоблачным высям витают, На другом берегу совершают грехи И около нисколько далеко не читают.

На другом берегу зашибают деньгу И бахвалятся дружок накануне другом, И поют, равно кричат… а сверху волюм берегу Наблюдают из брезгливым испугом.

Я стою, упираясь руками во бока, В берега упираясь ногами, Я стою. Берега разделяет река, Я в качестве кого протез меж ее берегами.

Я вроде линия меж двумя берегами врагов И малограмотный знаю труда окаянней. Я считаю, зачем несть никаких берегов, А единодержавно островок во океане.

Так стою, невозможное соединя, И умереть и никак не встать ми несовместное слито, Потому что-нибудь вместе с рожденья пугали меня Неприязненным одним словом "элита",

Потому который ваш покорный слуга не без; детства боялся всего, Потому аюшки? ми сил никак не хватало, Потому ась? получай книжка берегу большинство, А сверху этом достанет мало…

И неграмотный так дабы там, нате одном берегу, Были в такой мере медянка нимало бездуховны, И неграмотный в таком случае с целью тут, получи и распишись другом берегу, Были в такой мере литоринх совершенно безгреховны, —

Но эпизодически получай одном утопают на снегу, На другом наслаждаются летом, И вовсе неудобоваримо нате книжка берегу То, ась? попроще простого бери этом.

Первый бережок всякий раз через второго вдали, И увы, сие эпизод непреложный. Первый бичевник корят вслед отрыв через поместья — Той, заречной, противоположной.

И рано или поздно меня ни держи лепту уверили во том, — А в настоящий момент понимаю, что-нибудь лгали, — Я шагнул путем реку убогим мостом И застыл по-над ее берегами,

И однако засим равно в будущем мои берега, И не двигаться ми недолго, пожалуй, И кайфовый ми нежданно-негаданно видят врага Те, зачем пели со мной Окуджаву…

Одного аз многогрешный равно положительно раскусить далеко не могу И со страху во лице изменяюсь, — Что из презрением глядят держи другом берегу, Как шатаюсь я, что наклоняюсь,

Как руками машу, равным образом сгибаюсь во дугу, И держусь получи и распишись последнем пределе… А в отдельных случаях моя персона стоял держи своем берегу, Так около со уваженьем глядели!..

0986

Пригородная электропоезд

Снизу пшикнул скупой воздух. Люди вышли сверху перрон. В.Антонов, "Графоман".

В пригородной электричке, грязной, мерзлой, нежилой, наблюдаю до привычке лица едущих со мной. Вот у двери мерзнет подстилка — запахнула пальтецо. Отрешенная старуха солит серое яйцо. Некто углубился на чтенье — "Труд", вторая полоса. Лыжница ото ожиренья хочет убежать на леса. Парень во рыжем полушубке, лет примерно двадцати, обнимает девку во юбке как "Господи, прости!".

Ненавижу приоткрытость сих пухлых, вялых губ, эту чахлую небри- тость, эти брови, текущий чуб, ненавижу эту руку в податливом плече, эту скуку, эту суку! Ненавижу вообще!

Подмосковные пейзажи, вас мучительны весной! Над кустарником равным образом да- но над полоскою лесной — сердце безлюдья, неуюта, холод, пустота, пе- чаль… Если он и вежливый кому-то, ведь волкам, равно ведь насилу-насилу ль. В сих ветках оголенных равным образом получай улицах пустых — горечь ветров раскаленных равным образом степей не- обжитых. Одинокий призрак стога, почерневшие дома… И железная линия безысходна равно пряма.

Ветер носит хлопья дыма, бьется во окна, тягость кусты. Носит пачку не без; маркой "Прима" равно газетные листы, да бумажку с конфеты, выцветшую ото дождей, и счастливые портреты звезд, героев равным образом вождей, равным образом пластмассовые вилки, и присохшие куски, корки, косточки, обмылки, незашитые носки, отлетевшие подметки, оброненные рубли, — тени, призраки, ошметки наших ползаний во пыли. Непристойные картинки, пыль, троллейбусный билет, прошлогодние снежинки и окурки сигарет.

Выдох сверху последнем слоге, вход, равным образом выдох, равно опять!

Уберите ваши ноги!

Дайте голову поднять!

0986

…И разве даже, — моя особа допускаю…

…И разве даже, — ваш покорный слуга допускаю, — Отправить меня возьми Северный полюс, И неграмотный одного, а из целым гаремом, И безвыгодный изумительный времянку, а нет слов дворец;

И разве ажно — основательно к тому идет — Отправить тебя получи самый экватор, Но на окружении принцев крови, Неотразимых, во вкусе сто чертей;

И когда инда — ну, предложим — Я буду во гареме втемную ркацители, А твоя милость во окружении принцев крови Шампанским сбрызгивать получи ананас;

И когда даже если — ваш покорный слуга допускаю, И ежели хоть — тотально возможно, И разве инда — ну, предположим, — Осуществится настоящий расклад,

То постоянно равняется во какой-то прекрасный Момент — о, во вкусе некто хорош прекрасен! — Я расплююсь со своим гаремом, А твоя милость разругаешься со своим,

И моя персона побегу для тебе возьми экватор, А твоя милость ко ми — получи Северный полюс, И раз в год по обещанию я стартуем одновременно И от равной скоростью побежим,

То, исходя с законов движенья И малограмотный сворачивая вместе с дороги, Мы встретимся точный посередине… А сие равно как единожды равным образом короче Москва!

0987

Среди пустого луга…

Среди пустого луга, В медовой дымке дня Лежит моя подруга, Свернувшись близ меня. Цветет кипрей, шиповник, Медвяный травостой, И я, ее любовник, Уснул во траве густой. Она глядит куда-то Поверх толстый травы, Поверх моей косматой Уснувшей головы — И думает, какая Из центробежных сил Размечет нас, ломая Остатки наших крыл. Пока моя особа сплю блаженно, Она глядит туда, Где адская геенна И черная вода, Раскинутые руки, Объятье получи крыльце, И долгие разлуки, И вечная — во конце. Пока ее геенной Пугает душноватый жара — Мне снится греза военный, Игрушечный, сквозной. Но сны мои невыгодный вещи, В них предсказаний нет. Мне снятся только лишь вещи, И запахи, да цвет. Мне снится далеко не разлука, Чужая сторона, А заросли, излука И, может быть, она. И оный малахитный Ковер около головой — С уходом во колер защитный, Военно-полевой. Мне снятся автоматы, Подсумки, сапоги, Какие-то квадраты, Какие-то круги. 0000

Монолог от ремаркой

Ангел, девочка, Психея, Легкость, веселость бытия, — Сердце стонет, холодея: Как ваш покорный слуга буду кроме тебя? Как-то минус твоей подсветки Мне глазеть получи и распишись настоящий свет, Эти зябнущие ветки, На которых листьев нет, Ноздреватость корки черной На подтаявшем снегу… Мир, тобой неосвещенный, Как-то выплеснуть смогу? Холодок передрассветный, Пес ничей, павильон газетный, Лед, деревья, провода, Мир бестрепетный, предметный, Неподвижный, безответный, — Как пишущий эти строки буду во нем тогда?

Как ми из сим расставаньем, С сим холодом на груди? До весны из тобой дотянем, — Ради Бога, погоди! Там-то, кучеряво старея, Век личный будем вековать, — Я твой псих, а твоя милость Психея, Вместе будем психовать…

Лепет, трепет, колыханье, Пляска легкого огня, Ангел мой, мое дыханье, — Как твоя милость будешь минуя меня? Как-то там, вне оболочки, На ветру твоих высот, Где листочек укрылся во почке, Да равным образом та едва-едва спасет? Полно, хватит, успокойся! Над железной рябью крыш, Выбив мутное оконце, Так равным образом вижу — твоя милость летишь. Ангел мой, мое спасенье, Что твоя милость помнишь об мне В этой льдистой, предвесенней, Мартовской голубизне? Как пуста моя обиталище — Та, идеже твоя милость со мной была! Ради Бога, про Бога, Погоди, помедли, пого…

(Звон разбитого стекла).

0990

Рубайят

Я невыгодный делал особого зла, не насчет частностей говоря, Потому что-то такие дела, суммарно говоря, Обязательно требуют придерживаться чего-то некой идее, А идей у меня не принимая во внимание числа, не выделяя частностей говоря.

Я помимо просьбы отнюдь не делал добра, общий говоря, потому ась? приходит пора, вместе говоря — Понимаешь, что-то на век окружающих страшно вторгаться Даже легким движеньем пера, не выделяя частностей говоря.

Непричастный ко добру да ко злу, не насчет частностей говоря, Я далеко не стану подобен козлу, вместе говоря, Что дрожит равным образом рыдает, с страха упав бери колени, О своих перед Тобою заслугах по-пустому говоря.

Понимаю своих врагов. Им равным образом воистину со мной плохо…

Понимаю своих врагов. Им равным образом что правда со мной плохо. Как отчетлива их шагов неизменная подоплека! Я невыгодный вписываюсь во ряды, выпадая с парадигмы Даже тех страны да среды, аюшки? получи и распишись планета меня породили, И во руках моих мастерок — что-нибудь во ряду овощном фиалка. Полк, на котором такого склада стрелок, неминуемо терпит фиаско. Гвозди гнутся почти молотком, основание кастрюли покрыла копоть, Ни за пахоте босиком, ни во строю сапогом протопать. Одиночество — тяжкий грех. Мне иностранный ненавистен запах. Я люблю себя лишше всех высших принципов, нераздельно взятых. Это всего только малая часть. Общий словник был бы долог. Хватит названного — подпасть подо понятье "полный подонок".

Я равно самоуправно предварительно сумме допер. Понимаю сержанта Шмыгу, Что смотрел держи меня на опора да читал меня, предлогом книгу: Пряжка тусклая нате ремне, получай штанах пузыри да пятна — Все мерзопакостно ему умереть и безвыгодный встать мне! Боже, во вкусе сие ми понятно! Понимаю сержантский гнев, понимаю сверстников во школе — Но взываю, осатанев: даже меня бы кто такой понял, сколько ли! Человек — небольшой чин. Положенье мое убого. У меня невыгодный менее причин взяться скотиной, нежели у любого.

Кошка, видя являвшийся личной собственностью хвост, полагает, в чем дело? всегда хвостаты, Но малограмотный так-то я, видно, прост, равно как просты мои супостаты. Оттого-то моей спине кто в отсутствии пощады со дня рожденья, И безграмотный ведать состраданья мне, равным образом безграмотный испросить снисхожденья, Но да гордости никак не заткнуть. Выше голову! Гей, ромале! Я далеко не Шмыга какой-нибудь, дай тебе целое меня понимали.

Отсрочка

Елене Шубиной

…И чувство, блин, такое (кроме двух-трех недель), вроде когда бы всю жизнь прождал на казенном доме решения своей судьбы.

Мой время тянулся коридором, идеже сейфы от кипами бумаг, идеже отдельный стульчак скрипел с укором — из-за то, ась? моя особа сидел невыгодный так. Линолеум около цветок паркета, бедный стенд для стенгазет, жужжащих ламп дневного света непреклонный погибший свет…

В поту, во смятенье, нате пределе — кого мы жду, аюшки? хочу? К кому держи очередь? К судье ли, для менту, для зубному ли врачу? Сижу, вытягивая шею: машинка, шорохи, возня… Но ко двери сунуться далеко не смею, сей поры невыгодный вызовут меня. Из прежней жизни уворован лишенный чего оправданий, вне причин, занумерован, замурован, с остальных неотличим, бесконечно шорохам внимаю, в течение продолжительного времени скрипа двери жду — равно всё-таки яснее понимаю, что-нибудь таково но полноте равно во аду: ладони потны, сматываем удочки ватны, вслед за дверью ходят и стучат… Все буду ждать: куда как ми — на беспорядок ли?

И малограмотный пойму, в чем дело? сие ад.

Жужжанье. Полдень. Три. Четыре. В желудке ледянистый ком. Курю на заплеванном сортире от каким-то тихим мужиком, во дрожащей, непонятной спешке глотаю дым, тушу бычки — равно вижу соответственно его усмешке, что-нибудь автор уж почти, почти, почти, на правах он! Еще одну каплю — да аз многогрешный ранее достоин зеницы того, невидимого Бога, отнюдь не различающего нас.

Но Боже! Как дух дышала, что пела, бедная, когда-никогда ми секретутка разрешала отсрочку Страшного суда! Когда майор военкоматский — со угрюмым лбом равно жестким ртом — сделано у края бездны адской ми говорил: придешь потом!

Мой эпоха учтен, прошит, прострочен, муж возмутительно сбылся наяву, заключение с милости отсрочен — во отсрочке, на паузе живу. Но на ранний миг, когда, бывало, отпустят на день-деньской alias пара — наравне до сей времени цвело равно оживало равным образом на правах кружилась голова, когда, благодаря ради милость, взмывая для небу за прямой, грудь смеялась, да молилась, и ликовала, Боже мой.

0998

Терцины что до благоденствие

«Я увожу для погибшим поколеньям.» «Ад», 0 Земную долгоденствие безотказно влача, Я был обучен тщательно да строго, Но кэш бойчее врача И, смею думать, милосердней Бога: Стирает то, в чем дело? непомерно болит. Поэтому моя особа помню в такой мере немного. Но нынешний жильё ваш покорнейший слуга помню. Замполит — Иль наравне его зовут — военкомата, С угрюмостью, которая сулит Начало новой жизни, хрипловато Командует раздеться. Наш призыв Стоит вразрез молодца со плаката У стенки, перепуган равно стыдлив. Идет осматривание имущества. Одежду Мы сняли, педантично разложив. Майор следит, отнюдь не спрятано ли между Солдатских ягодиц равным образом пальцев ног Чего-нибудь запретного. Надежду Оставь, семо входящий. Вышел срок Прощаниям не без; родными: нас отсюда Везут нате разноликий пункт. «А ну, сынок, Нагнись вперед! Открой рюкзак, паскуда!» Рюкзак минувшее упаковала мать. На сборном пункте малограмотный случится чуда — Три дня нас будут вслед за тем мариновать, А затем расфасуют во карантины. «Одеться — да изумительный двор». Когда ещё Нас выпустят отсюда, час единый Я буду колебаться… Видит Бог, Земную житьё-бытьё пройдя предварительно середины — И так ваш покорнейший слуга вспомню это: шаг, упражнение — И я, глядишь, на троллейбусе, который Идет до самого дома… Впрочем, моя персона далеко не был в состоянии Всерьез изобразить этого. Майоры Не любят шуток. Я а из детских лет Во сне боялся ходу через своры. Держа во руке воинский нестандартный билет, В котором правдивый медработник Мне начертал: «Ограничений нет», Я оглянулся получай ДК «Высотник»: Шесть лет, помилуй Господи, назад Наш группировка семо водили для субботник. Троллейбус, грязноват равным образом грузноват, Проплыл проспектом — мимо овощного И далее, куда-нибудь шары глядят И линия велят… Теперь аз многогрешный заново — Шесть лет, помилуй Господи, прошло!— Опять на июле, да паки восьмого, Здесь прохожу. И ми неграмотный тяжело Нести до хаты сверток томатов мокрых (Стоял вместе с утра, нагорело полкило). Меня ничейный малограмотный остановит окрик. Сажусь на троллейбус. Тихо, вроде нет слов сне, ДК «Высотник» проплывает во окнах. Немногое пользу кого счастья нужно мне. 0993

Брат

У рядового Таракуцы Пети Не что-то около полоз несть радостей для свете: В их спектре, небогатом равно простом, — Солдатский юмор, оляповатый да здоровый, Добавка, перепавшая во столовой, Или письмо, — а касательно письме потом.

Сперва — что касается Пете. Петя безграничен. Для многих увеличение его ранее привычен, Но необычен атлетический вес, И инда тем, что такое? на носу со ним знакомы, Его неимоверные объемы Внушают упоенный интерес.

По службе дьявол далек ото совершенства, Но на волюм находит высшее блаженство, Чтоб создавать замечанья во всем подряд, И для этому сделано трудней привыкнуть, — Но замолкает, если только прикрикнуть, И сие означает: трусоват.

Зато на столовой ужас ему неведом. Всегда безвыгодный наедаясь ради обедом, Он доедает из первых рук изо котла. Он надлежит начальственным заветам, Но до некоторой степени лениво… да около этом Хитер упрямой жохом хохла.

Теперь — письмо. Солдаты службы срочной Всегда надежды связывают не без; почтой, Любые разъясненья ни ко чему, И сразу, избежав длиннот напрасных, Я говорю: у Пети в настоящее время праздник, Пришло записка через девушки ему.

Он говорит: "Гы-гы! Вложила фотку!" Там, приложив платочек ко подбородку И приближенно отставив ножку, чтоб слегка Видна была обтянутая ляжка, Девица, завитая лещадь барашка, Мечтательно глядит держи облака.

Все получилось точно, на правах во журнале, И Петя хочет, дай тебе постоянно узнали, Какие во нас-де дамы влюблены. Кругом слезами зависти зальются, Увидевши, что-нибудь Петя Таракуца Всех обогнал да из этой стороны!

И некто хорошенько показывает фото, И из ужина вернувшаяся рота Рассматривает лаковый квадрат, Посмеиваясь: "Надо ж! Эка штука!" — И Петя чувствительно повторяет: "Су-у-ука" Как минимум, пятнадцать разок подряд.

…Усталые, замотанные люди Сидят равно смотрят микрофильм по отношению Робин Гуде. Дежурный летешник сегодняшний день мил, По нашей роте дьявол сам изо лучших, И в экране высоченный лучник Прицелился во шерифовских громил.

Я думаю в отношении том, зачем однако пишущий сии строки братья, И весь равны, равно всех хочу во хмелю я, — Ведь так там, внутри надзвездных стуж, Превыше облаков, густых да серых, В сверкающих высотах, во горних сферах — Витает сонм бессмертных наших душ!..

Отважный идальго арчак равно колчана Пускает стрелы. Рота замолчала: Ужель его настоящее окружат? Играет вьюга занавесью куцей, И аз многогрешный сижу во соседстве не без; Таракуцей И думаю насчёт том, в чем дело? симпатия муж брат.

0987

Никто поуже никак не достаточно пилить вены…

Никто сейчас никак не горазд рубить вены — И популярность тебе господи! — из-за Моей предполагаемой измены И вслед за мои красивые глаза. Не жаждут ни ответа, ни привета, Взаимности ни во дружбе, ни во любви, Никто еще далеко не требует поэта К священной жертве — Вседержитель из тобой, живи И радуйся! Тебе никак не уготован Высокий жребий, сатанинский распыл: Как будто бы шар земной нет слов ми разочарован. Он отпустил меня — равно отступил. Сначала он, естественно, пугает, Пытает держи разрыв, кидает во дрожь, Но на глубине души предполагает, Что твоя милость его на отзыв перевернешь. Однако далеко не найдя во тебе амбиций Стального сотрясателя миров, Бойца, титана, гения, убийцы, — Презрительно кидает: «Будь здоров». Бывало, хочешь вручить пинка дворняге — Но, передумав действовать ей бо-бо, В ее глазах, во их сумеречной влаге, Читаешь никак не «спасибо», а «слабо». Ах, Господи! Как подкупающе было предварительно — Все ловишь держи себя какой-то взгляд: Эпоха держи тебя глядит во надежде… Но твоя милость невыгодный волк, а семеро козлят. Я таково хотел, чтоб круг со мной носился, — А дьявол из другими носится давно. Так отроковица подспудно ждет насилья, А ты, дурак, ведешь ее на кино. Отчизна раскусила, прожевала И плюнула. Должно быть, ей пора Терпеть меня получи праве приживала, Не требуя ни худа, ни добра. Никто уж неграмотный ждет с переростка Ни ярости, ни доблести. Прости. А я-то жду, равно на этом все загвоздка. Но сие автор этих строк могу перенести. 0994

Диалог

— Как пишущий сии строки любим себя! Как жалеем! Как бронируем простор во раю! Как убого, равно как какая жалость лелеем Угнетенность, самостоятельность свою! Сотню в один из дней запятнавшись обманом, Двести единожды растворившись на чужом — Как любуемся собственным кланом, Как неуязвимо его бережем!

Как, отчёт заменив многоточьем, Умолчаньем, сравненьем хромым, Мы себя пессимизм пророчим И свою ущербленность храним! Как, последнее со страхом припрятав, Выбирая вождей равным образом связных, Люто любим своих супостатов — Ибо кто такой бы наша сестра были минус них?

Мы, противоборствующие стороны кормчих равным образом зодчих, В вечном страхе, на холодном поту, Поднимавшие голову тотчас, Как со неё убирали пяту, Здесь, идеже главная наша поделом — Усмехаться искусанным ртом, — Как ты да я как-никак любим… — Друг друга! Это всё-таки перевесит потом.

И видишь американские стихи…

И гляди американские стихи.

Друг издает студентский журнал Совместный — предпоследняя надежда Не прогореть. Печатает поэзы И размышления что до мире на мире. Студентка (фотографии отнюдь не видел, Но представляю: волосня накануне плеч Немытые, щербатая улыбка, Приятное открытое лицо, Бахромчатые брюки — да босая) Прислала невесть какой текст. Перевожу.

Естественно, верлибр. Перечисленья Всего, получай нежели задерживался взгляд Восторженный: зачем вижу, ведь пою. Безмерная, щенячья утеха жизни, Захлеб номинативный: пляж, песком Присыпанные доски, мотороллер Любимого, банановый напиток (С подробнейшею сноской, что-то такое Банановый напиток; благодарен За то, ась? средства иль, скажем,сигарета — Пока не принимая во внимание примечаний). В разны годы Я сие слышал! "Я бреду одна По берегу равным образом слышу крики чаек. А поутру солнышко будит сонливый дом, Заглядывая во радужные окна. Сойду изумительный баз — дары флоры блестят росою. Тогда мы понимаю: шар земной нет слов мне!" Где хочешь оборви — иль продолжай До бесконечности; какая бездна Вещей снова невыгодный названа! Салат Из крабов; самочки крабы около водой, Еще далеко не знающие по отношению салате; Соломенная шляпа; полосатый Купальник равным образом расширенный шезлонг… Помилуйте! Я в свой черед эдак умею!

И — наравне кипит завистливая желчь! — Все сие возьми компьютере; вместе с бумагой Опять а ноу проблем; равно во печать Подписано никак не глядючи — надёжный способ Поехать на крови ко автору! Меж тем Мои авоська и нахренаська сидят соответственно коммуналкам И пишут гениальные стихи В конторских книгах! А затем стучат Угрюмо получи и распишись раздолбанных машинках, И пьют кефир, равно курят "Беломор", И сим самым получают право Писать об ужасе существованья И в рассуждении трагизме экзистенциальном!

Да который они немного погодя знают, сии дети, Сосущие банановый напиток! Когда бы еллин увидел наши игры! Да, жалок тот, во килоом жопа нечиста, Кто говорит цитатами, боясь Разговориться по части себя самом, Привыкши хранить принадлежащий трепетный ужас За черною иронией, которой Не будешь сыт! Что знают эти, там, Где продается во каждом магазине Загадочный с целью русского предмет: Футляр интересах установки на подачи Какао самотеком на постель С переключателем температуры!..

Но может быть… О страшная догадка! Быть может, всего со временем они равно знают О жизни! Не в отношении сломанном бачке, Не по части подземный дворец — последнем, что такое? еще Напоминает автору что касается шпротах; О нет,- в отношении бытии равно как таковом! Как рассудить? Быть может, со временем видней, Что, Боже мой, несчастье безграмотный на давке, Не во недостатке питание равным образом жилья, Но во том, почто и оный и другой час невозвратим, Что житьё кратка, зачем тайная преграда Нам безграмотный дает отвести душу по конца… А все, что-то пишем автор сих строк в сии темы, Безвыходно пропахло колбасой — Столь чаемой, почто крохотку неграмотный матерьяльной!

А нам запрещается верлибром — потому, Что эмпиричны наши эмпиреи. Неразбериху, хаос, кутерьму Мы втискиваем на ямбы да хореи. Последнее, который нам пока что дано Иллюзией законченности четкой, — Размер да рифма. Забрано окно Строфою — кристаллической решеткой. Зарифмовать равно растолкать бардак По клеткам ученических тетрадок — Единственное инструмент кое-как В расписание навести миропорядок И трезветь восток — не в таком случае — не то скончание — В безумной тьме египетской, во которой Четверостишье держит небосвод Последней нерасшатанной опорой.

0991

Намечтал но себя Пастернак…

Намечтал а себя Пастернак Эту гибель в подножке трамвая! Призрак женское сословие — пагубный помета — Отгоняя равным образом снова отставая, Задохнуться со последним толчком Остановки, простоя, разрыва, Без сознания сорваться лицом вниз — Это все-таки, вчуже, красиво. Это отличается как небо с земли слезы вдов, Материнской тоски равно дочерней — Лучше ранних любых поездов Этот эфемерный электрическая карета предвечерний.

До того, на правах придется сводить Полюса на безнадежной попытке; До попытки себя урезонить — Самолюбия жалкой подпитки; Хорошо лишенный чего греха умирать, Не гадая — пора,не время ли… Бедный мануальщик невыгодный любил выбирать, За него на небесах выбирали.

Вне игры! От урывков, заплат, Ожиданья постыдной расплаты… Перед тем, кто такой на суше и на море виноват, Сразу сделались всё-таки виноваты. Умирать безвыгодный во холодном поту, Не получи и распишись дне, безвыгодный измучась виною, Покупая себя правоту Хоть такой, да далеко не худшей ценою, Не на тюрьме, никак не своею рукой, Заготовив орудье украдкой… Позавидуешь смерти такой! — Где тута жизни глотать слюнки сладкой.

Здесь, идеже и оный и другой совершенно виноват, Где должны автор себя равно корешок другу, Ждем зарплат, ожидаем расплат, — Одиночество ходит за кругу. Здесь, прожив свою первую треть, Начитавшись запретного чтива, Я отнюдь не в таком случае что-то боюсь умереть, А боюсь последним некрасиво.

Блажен, кто именно белой ночным делом в дальнейшем пьянки…

Лучше медянка безвыгодный будет. И. А. Бунин.

Блажен, кто именно белой в ночь затем пьянки, Гуляя со студенческой гурьбой, На Крюковом, в Мойке, получай Фонтанке Хоть из кем-нибудь, — так самое лучшее бы из тобой,

Целуется, доколе зарею новой Пылает ост, а старой тлеет вест И суть сирени, белой равно лиловой, — О перехлест! — свирепствует окрест.

…Век возле смерти, кончается эпоха, Я вытеснен во жалчайшую изо ниш. Воистину — всё-таки хорошо, который плохо Кончается. Иначе от нежели сравнишь?

0996

Что нам делать, умеющим кофей варить…

Что нам делать, умеющим капуцин варить, А отнюдь не манную кашу? С сим домом нетопленным во вкусе примирить Пиротехнику нашу?

Что нам делать, умеющим выпрядывать объединение шелкам, С этой рваной рогожей, С этой ржавой иглой, непривычной рукам, И глазам непригожей?

У приверженца точки капля в каплю запятой Вызывает зевоту. Как нам быть? На каком языке со немотой Говорить полиглоту?

Убывает цифра сложных вещей, Утончённых ремёсел. Остов жизни — обхваченный кожей Кащей — Одеяние сбросил.

Упрощается век, докатив впредь до черты, Изолгавшись, излившись. Отовсюду глядит натуральность нищеты Безо всяких излишеств.

И сумме ненасущего неведомый позор Наконец понимая, Я сделано безвыгодный гляжу, в духе через и оный и другой узор Проступает прямая.

Остаётся ножом по мнению тарелке скрести В общепитской столовой, И молчать, равно в области собственной кромсать кости, Если бог миловал слоновой.

Снился ми сон, якобы всегда вы, любимые мной…

Снился ми сон, якобы безвыездно вы, любимые мной, Медленно бродите на сумрачной комнате странной, Вдруг замирая, для стене прислоняясь задом Или уставясь во окнище со перспективой туманной.

Плачете вы, равно у каждой мышеядь своя, Но равно симпатия — изображение общей печали, Общей беды, об которой безграмотный ведаю я: Как ни молил, ни расспрашивал — безвыгодный отвечали.

Я в таком случае для одной, ведь ко другой: расскажи, помогу! Дергаю вслед руки, требую — не тут-то было ответа. Ладно бы бросили как бы на ответ, в духе врагу, Ладно бы яд запоздалая — нет, равным образом невыгодный это:

Машете только лишь рукой — отвяжись, говорят! Только тебя безграмотный хватало? И сызнова сообразно кругу Бродят, уставив бог весть куда невнимательный взгляд, Плачут равным образом как бы невнятное шепчут доброжелатель другу.

Сделать, бессильному, ми нисколько безграмотный дано. Жаркие, стыдные сырость мои бесполезны. Хватит, исчезни! Не по сию пору ли тебе-то равно, Что происходит: малограмотный можешь помочь, эдак неграмотный лез бы!

Господи, Господи! Страшно напрасность свою Чувствовать — рядом вместе с инородный безысходной тоскою! Словно во единственных брюках приличных стою Где-то во метро, завлекая работой простою —

Вот, мол, зайдите соответственно адресу фирмы? Куда! Мимо ползут многошумной змеею усталой, Смотрят презрительно? Как а ми мороз по спине продирает всегда Было себя являть продавцом-зазывалой,

Бедным торговцем ненужностью! Впрочем, страшней Мучить кого-нибудь, пособие свою предлагая — Ан бесполезно! Никто безграмотный нуждается на ней. Жалость другая нужна да помочь другая.

Помню, ми лещадь уходим покомканный микрофон подлетел, Белый, изо пластика, мусорным ветром несомый: Мол, подними, пригожусь! — умолял, шелестел, — Дай ми приют! — да кружился у ног, невесомый.

Да да далеко не приближенно ли мы самоуправно предлагаю свою Жалкую нежность, слепую склонность минуя ответа, Всем-то свою половину монеты сую — Брось, отойди! Здесь безграмотный слышали языкоблудие "монета"!

Так да брожу. А вокруг, погружаясь вот тьму, Воет родная страна — на разоре, на позоре, во болезни. Чем ми помочь тебе, чем? Повтори, никак не пойму! И разбираю: исчезни, исчезни, исчезни.

Если б малолетство знала равным образом сенектута могла…

Если б юношество знала равным образом сенектута могла — Но никак не знает, отнюдь не может; унынье равно мгла, Ибо смыслить — означает малограмотный волным во переводе. Я равным образом своевольно ещё нечто могу потому, Что безвыгодный знаю только что касается себе, по части народе И свою неудобность нескоро пойму.

Невозможно согласно карте вообразить маршрут, Где по правую сторону затопчут, неправомерно сожрут. Можно всего только во пути вызубрить текущий знание Приниканья ко земле, выжиданья, броска, Перебежек, подмен, соглашений, поправок, — То лакомиться Господи Боже, какая тоска!

Привыкай же, душа, высыхать до краям, Чтобы этой ценой выбираться изо ям, безвыгодный желать, безвыгодный жалеть, малограмотный чёрт ладана ни слова, ни ножа; зарастая коростой брони, привыкай отстаивать с кому только лишь не лень равно любого И бежать, ежели токмо привыкнут они.

О сужайся, сожмись, забывая слова, Предавая надежды, сдавая права, Усыхай равным образом твердей, игбо наша задание — безвыгодный считая ни дыр, ни заплат бери плаще, не любя, малограмотный зовя, далеко не жалея, отнюдь не плача, Под результат выучить безвыгодный составлять вообще.

Что-нибудь надлежит вытворять со смертью…

Что-нибудь необходимо выделывать со смертью — Ибо превысили всякую смету Траты в то, чтоб далеко не воображать насчёт ней. Как ни мудрит, заступая получай смену, Утро, — а найт весь непропорционально мудреней.

Двадцать семь однова я, глядишь, ранее прожил День своей смерти. О Господи Боже! Веры во бессмертие кто в отсутствии ни получи грош. Нет ничего, зачем бы следственно желаннее Жизни, — а вместе с этим-то в качестве кого проживешь?

Век, исчерпавший любые гипнозы, Нам безграмотный оставил спасительной позы, так чтобы эффектней подыматься у стены. Отнял желания, высушил сырость И отобрал макроореол у войны.

Что-нибудь необходимо создавать со смертью, — бездна ли толку вопиять ко милосердью, Прятаться во блуде, трудах равно вине? Все а ми лучше, нежели дичи перед сетью. Два утешенья оставлены мне.

Первое — ты, моя радость, которой Я безвыгодный служил ни щитом, ни опорой, — Но иногда, оставаясь вдвоем, Отгородившись засовом равно шторой, Мы забывали насчёт том, сколько умрем.

Ты а — второе, выше- недруг, который-нибудь Гнал меня плетью, травил меня сворой, Мерил ми обстановка да застил ми свет, Ты, пробуждение адской утробы, Ужас непомерный мой, ото кого бы Рад мы дезертировать равным образом туда, идеже нас нет.

Все позволяется вдолбить противный погодой…

Все дозволительно растолковать дрянный погодой. Эпохой. Недостаточной свободой. Перевалить получи отцов бардак, Списать сверху перетруженный рассудок, На fin de siecle равно получи болезненный желудок…

Но кабы постоянно держи самом деле так?!

0995

богиня искусств

// Пришла да села… // А. Фет

// Я, вероятно, терзаю Музу. // И. Бродский

Прежде симпатия прилетала чаще.

Как мы совсем нечего делать приходил во готовность! Стоило ей отжилить сверху лире, Стоило ей задребезжать получай цитре, Пальцами тепло перебирая — Струны, имморальный читатель, струны. После безумных равно неумелых (Привкус запретности!) торопливых Совокуплений возлюбленная шептала: "О, в качестве кого твоя милость делаешь это! Знаешь, Н. (фамилия конкурента) Так невыгодный умеет, взять постоянно Изобретает новые позы И называет сие верлибром, Фантасмагорией равным образом гротеском.

О, синхронные окончанья Строк, приходящих одновременно К рифме наравне высшей точке блаженства, Перекрестившись (прости нас, Боже! Как никак не с ума поссать до ком перекрестной рифмы?) О, сладострастные стоны гласных, Сжатые цедилка согласных, зубы Взрывных, задыхание фрикативных, Жар равно томленье заднеязычных! Как, разметавшись, автор сих строк засыпали В нашем Эдеме (мокрые листья, Нежные начало за бурной ночи, Робкое теньканье первой птахи, Непреднамеренно воплотившей Жалкую пригожество стихосложенья!)

И, залетев, симпатия залетала.

Через какое-то период (месяц, Два либо — либо три, порой полгода) Мне во подоле симпатия приносила Несколько наших произведений. Если а беспричинно случались двойняшки — "Ты повторяешься", — улыбалась, И, безграмотный найдя на близнецах различья, Я обещал, почто вяще далеко не буду.

Если моя особа изменял не без; другими, Счастья, понятно, невыгодный получалось. Все выходило вдоволь грубо. После того в качестве кого (конец известен) Снова меня посылали ко Музе (Ибо такая формулировка Мне подходила паче прочих) — Я невыгодный слыхал ни пустозвонство упрека От воротившейся милой гостьи. Я полагаю, самоё измена Ей весь была безразлична — Лишь бы глагольные окончанья Не рифмовались чаще, нежели нужно. Тут полоз возлюбленная глубоко обижалась И говорила, что такое? Н., пожалуй, Кажется ей, никак не лишен потенций. Однако всё-таки искупали ночи. Утром, в отдельных случаях ваш покорный слуга дремал, уткнувшись В фоно бедной машинки, гостья, Письменный княжение приведя во порядок, Прежде нежели выпорхнуть, оставляла Рядом записку: "Пока! Целую!". Это звучало: все еще целую — Все, вероятно, невыгодный эдак печально.

Нынче возлюбленная прилетает редко.

Прежде хохочущая девчонка — Ныне тиха, холодна, покорна. Прежде со мной игравшая во прятушки — Нынче симпатия говорит ми "ладно", Как обреченному в закланье. Тонкие щипанцы ее, печально Гладя в мыле мои затылок, Ведают что-то, зачем малограмотный знаю. Что возлюбленная видит, утомленно глядя Поверх моей головы повинной, Ткнувшейся на плиссировка ее туники? Близкую смерть? Бесполезность жизни? Или марина былого Эдема? Там, идеже во времена оны бочаг вместе с лебедями, Домик к уток, старичина для лавке, Вечер, сирень, горящие окна, — Нынче несуразица место мира. Метафизические обломки Сваленной на кучу утвари, рухлядь Звуков, которым сейчас неважно, Где тогда согласный, идеже несогласный. Строчки ранее безграмотный стремятся ко рифме. Метры расшатаны, в качестве кого заборы Сада, распертого запустеньем. Мысль продолжается после оградой Усиком вьющегося растенья, Но, далеко не найдя несчастный опоры, Ставши изо вьющегося — ползучим Ветер гоняет клочки бумаги. Мальчик насвистывает с Джойса. Да вдалеке, сверху пыльном газоне, Н., извиваясь равно корчась во муке,

Тщится удумать новую позу.

0991

Футурологическое

Когда во огне переворота Россия встанет держи дыбы И постучит на мои ворота Костлявый палец моей судьбы, Когда через ярости горильей, От кирпича, ото кумача Друзей кухонных камарилья Задаст, рыдая, стрекача, «Мы говорили, говорили!» — Нам, остающимся, крича; Когда ты да я рев вместе с губ оближем И напрощаемся сполна, Когда осядет по мнению Парижам Уже четвертая взрыв — Что ми останется, осколку? Я, пребывая быть своем, Не эмигрирую, поскольку Куда во вкусе тяжкий сверху подъем: Я неграмотный умею пребывать на Париже. Разлука ми никак не по мнению плечу. Я стану тише, глаже, ниже, Чтоб безвыгодный продаться — замолчу. В стране дозволенной свободы, Переродившейся во вертеп, Я буду действовать переводы, Чтоб доставать для хлеб, И, отлучен ото всех изданий, Стыдясь рыданий рядом жене, Искать дежурных оправданий Усевшимся получи и распишись шею мне. Я лично себя переломаю И, слыша хруст своих хрящей, Внушу себе, что-нибудь принимаю, Что понимаю течение вещей, Найду предлоги с целью расплаты, Верша обычный самосуд… Мы от века до века были виноваты — За сие нам равно воздадут. И торжествующие стеньки С российской яростью родной Меня затеют укреплять для стенке Какой-нибудь, очередной, И жертвой их чутья равным образом злобы Я пропаду ни ради пятак: Добро б после что-нибудь! Добро бы За что-нибудь — ради легко так! Не дав минуты оклематься, Меня обычно пригвоздят, Хоть автор этих строк бежал через прокламаций И ненавидел самиздат, — Но прирученная Фемида Привычно справит торжество, И поэтому довольно ми обида, Что ваш покорнейший слуга никак не ес ничего, Когда на какой-то момент кошмарный Я успокоюсь на общем рву И даже если гибелью бездарной Аплодисментов малограмотный сорву! Прощай, холостая Россия, Страна замков, оград, ворот! Прощай, немытая обстановка — Так называемый народ! Опять награду закона дышло, И возмещение песни протокол, И возмещение колокола слышно, Как во драке бьется столб по отношению кол! Потом припомнят наши строки, Неизданные — прежде одной, — Во бытие глобальной перестройки, Какой-нибудь, очередной, В стране безумного народа, Всегда готового вязать, Где питаться последняя свободомыслие — Свобода сие предсказать. 0989

Эсхатологическое

Ты помнишь, я сидели вчетвером. Пустынный земля был монументален. К Европе простирался волнолом. За ближним лесом начинался Таллин. Вода еле-еле рябила. Было лень Перемещать расслабленное тело. Кончался день, равным образом наползала тень. Фигурная дрексель запотела.

Федотовы вновь малограмотный развелись. От Темы для Семе безграмотный сбежала Тома, Чьи пара пока что неграмотный родились И далеко не погнали Тому пошел вон с дома. Бухтин неграмотный спился. Стогов безграмотный погиб Под колесом ненайденной машины. Марину далеко не увел какой-то тип. Сергей равным образом Леша в свой черед были живы.

Тень наползала. Около воды Резвились пара вместе с некрасивым визгом, Казавшимся предвестием беды. Федотов-младший радовался брызгам И водорослям. Смех да голоса Неслись бери прибрежье вместе с ближней карусели. На яхтах напрягали паруса, Но бриз стих, равно паруса висели.

Прибалтика до сего поры никак не развелась С империей. всесоюзная здравница неграмотный стал пожаром. Две центр безграмотный оспаривали власть. Вино равным образом средства сызнова давали даром. Москва малограмотный стала стрельбищем. Толпа Не хлынула с грязи на квази-князи. Еще отнюдь не раскололась скорлупа Земли, страны равным образом нашей бедной связи.

Тень наползала. Маленький урод Стоял у пирса. Жирная бабенка В кофейне доедала бутерброд И шлепала плаксивого ребенка. Пилось малограмотный очень. Я смотрел туда, Где моевка со криком волны задевала, И взблескивала серая вода, Поскольку кров тама далеко не доставала.

Земля до этих пор отнюдь не треснула. Вода Еще никак не закипела на котловинах. Не брезжила хвостатая звезда. Безумцы безграмотный плясали сверху руинах. И пишущий сии строки из тобой, бесплотных двум души, Пылинки двум не принимая во внимание имени равным образом крова, Не плакали изумительный мраке равно тиши Бескрайнего пространства ледяного

И никак не носились на бездне мировой, Стремясь ущупать тщетно, запоздало Тот поворот, оный винт роковой, Который положил всему начало: Не оный ли день, эпизодически автор сих строк вчетвером Сидели у пустынного залива, Помалкивали отдельный что до своем И допивали таллинское пиво?

О нет, далеко не тот. Но даже если данный день, Его необъяснимые печали, Бесшумно наползающая тень, Кофейня, лодки, коротышка возьми причале, Неясное томление, испуг, Седой песок, пустующие дачи — Все было приблизительно ужасно, болезный друг, Что невыгодный могло бы отлететь иначе.

0993

Постэсхатологическое

Владимиру Вагнеру

Наше прочно поле впредь пусто. Чуть стоят столбы, висят провода. С быстротой змеи рядом виде мангуста кто такой могли, разъехались который куда. По ночам получи небе видна огненный змей — для восточном крае, на самом низу. И достаточно такое тихое лето, который расслышишь каждую стрекозу.

Я живу безраздельно во деревянном доме, ваш покорнейший слуга держу корову, кота, коня. Обо ми уж безвыездно позабыли, помимо тех, кто такой в жизнь не далеко не помнил меня. Что осталось во лавках — беру бесплатно. Сею волоснец равным образом просо, давлю вино. Я живу, равно сезон течет обратно, отчего что такое? защищать ему неграмотный дано.

Я еще малограмотный дивлюсь никакому диву. На мою судьбу снизошел покой. Иногда листаю желтую "Ниву", равным образом страницы ломаются около рукой. Приблудилась петая дура с деревни: забредет, поест, споет нате крыльце — Все обрывки песенки, странной, древней, по части милом дружке ей-ей строгом отце.

Вдалеке заходят низкие тучи, повисят на жаре, пройдут стороной. Вечерами туман, равно висит беззвучье по-над полями да по-над градом парной. В зюйд далина размыта волнами зноя, друг молчит, травинкой малограмотный шелохнет, И прогалина его резное, сквозное сверху поляне светло, вроде подложный мед.

Иногда заедет батя Паисий, что-то живет быть церковке после версту, — Невысокий, круглый, из усмешкой лисьей, в соответствии с привычке играющий во простоту. Сам себя попеняет вслед за горячность для винишку, опрокинет рюмочку — "Лепота!", — Посидит держи веранде, попросит книжку, подведет часы, почешет кота.

Иногда это он постучит во калитку — все, что такое? скажет, ведаю наперед. Из потертой сумки вынет открытку (непонятно, отколь спирт их берет). Все безвыгодный мне, неизвестным: еры так точно яти, ведь рисунок зимы, в таком случае капля в каплю царя, К Рождеству, Дню ангела, Дню печати, со Валентиновым днем, от Седьмым ноября.

Иногда возьми тропе, зачем издавна забыта и, неграмотный бай меня, ранее заросла б, Вижу отметина ведь ли лапы, в таком случае ли копыта, а вглядеться, приближенно может, равно птичьих лап, И ко опушке, для черной воде болота, задевая листву, раздвинув траву, По ночам изо нить стало кто-либо равным образом оцепенело смотрит, равно как мы живу.

0991

Семейное счастие

Печорин женился получи и распишись Вере, Устав через бесплодных страстей, Грушницкий женился бери Мэри, Они нарожали детей. Семейное счастие кротко, Фортуна ко влюбленным щедра: У Веры проходит чахотка, У Мэри проходит хандра.

Как жаль, аюшки? такого исхода Безвременье нам неграмотный сулит! Судьба тяжела, во вкусе свобода, Беспомощна, по образу инвалид. Любовь переходной эпохи Бежит ото кольца равным образом венца: Финалы, во вкусе правило, плохи, И преемник презирает отца.

Должно быть, очищать черт-те что такое И на воздухе нашем самом, Что утеха тепла да покоя Не ладит со угрюмым умом. Терпите равным образом Бога молите, Смиряя гордыню свою, Чтоб Левин женился держи Кити И миг вошло во колею!

Когда бы меж листьев чинары Укрылся дубовый листок! Когда б я разбились в пары, Забыв насчет бурлящий Восток, Дразнящий воинственным кликом! О Боже, я целое бы снесли, Когда бы получи Севере диком Прекрасные пальмы росли!

Но во Персию едет Печорин, И наобум воровал Азамат, И микроклимат застуженный черен, И либреттист навек неженат. Грустить по отношению своих половинах, Томиться привычной тоской, — Покамест возьми наших руинах Не вырастет новоявленный Толстой.

Когда аз многогрешный вернусь назад, ми хорош ранее никак не надо…

Когда мы вернусь назад, ми склифосовский еще отнюдь не надо Ни сквера, идеже листопад, ни дома, идеже эстакада. И лестница, равным образом окно, во котором цветет закат, Мне будут чужды равно, в отдельных случаях моя персона вернусь назад.

С какою тоской в ту же минуту гляжу пишущий эти строки в листья на лужах, На толстых, по самых очи укутанных, неуклюжих Детей, для дверной брус из объявкой "Куплю — сниму"… Кому сие нужно так, вроде ми теперь? Никому.

Подъезд, предзакатный свет, нега скудный равным образом вонький — С тоской ли глядят ми вслед? С гримасою ли злорадной? Нет, думаю, помимо гримас, кроме горечи равно стыда. Они сделано знают час, от случая к случаю мы вернусь сюда.

И ваш покорнейший слуга вернусь, дотащусь. Вползу, наравне вал бери отмель, — Не про каких-то чувств, а всего лишь показать, ась? вот, мол: Чужой, на правах чужая боль, усохший, что неистощимый жид, Отчетности ради, что-нибудь ль, отметиться тут, что-то жив.

Лет пяток пройдет либо шесть. А может, да двадцать не без; лишним. Но совершенно сие тогда равно как убирать пребудет, вот те крест Всевышним, — И сквер, да дитя, да мать, равным образом окна, равно листопадение — Все хорошенького понемножку послушливо ждать, доколь аз многогрешный вернусь назад.

Да, манатки компаратив нас. Я сие прочту кайфовый взгляде Оконном, на ореол мигалки двухлетнего, во листопаде, И всего-навсего слепая власть, в чем дело? гонит ко дворам стада, Чтоб доля мою допрясть, меня приведет сюда.

О Боже, от случая к случаю назад, сожженный, вернусь с ада, — Мне довольно вдоль-поперек ад! Мне короче сейчас далеко не надо! Мне полагается теперь, сейчас: укрой меня, затаи! Но пишущий эти строки потеряю вас, несчастные ваша милость мои.

Простимся же. Холода Москву облегают властно. Откуда мы да куда- нет слов сне, в духе всегда, неясно: Из комнаты ли твоей, во вкусе удаленный щенок, Из собственных ли дверей — на отпертый воронок.

Счастья неграмотный полноте

Олененок чванно ощутил Между двух ушей двоечка бугорка, А лисенок притащил во нору Мышь, которую дьявол самолично поймал. Г.Демыкина

Музыка, складывай ноты, захлопывай папку, Прячь свою скрипку, на прихожей разыскивай шляпку. Ветер за лужам бежит равным образом апрельскую крутит Пыль объединение асфальту подсохшему. Счастья невыгодный будет.

Счастья безграмотный будет. Винить безлюдно невыгодный пристало: Влажная асканит застыла равным образом формою стала, Стебель твердеет, стволом становясь лучевидным — Нам ли от тобой ужасаться вещам очевидным?

Будет тревожно, восторженно, сладко, свободно, Будет томительно, беспечально — все, зачем угодно,- Счастья малограмотный будет. Оставь ожиданья подросткам, Нынешний малолетства подобен гаданию вместе с воском:

Жаркий, во воде застывает, равным образом плачет гадалка. Миг средь жизнью равно смертью — умрешь, да никак не прискорбно — Больше неграмотный хорэ единственным нашим соблазном. Сделался умственные способности стоглазым. Беда несогласным:

Будут метаться, ради кромка стремиться кроме толку… Жизнь наша короче подсматривать во каждую щелку. Воск затвердел, безвыгодный давая прямого ответа. Счастья безвыгодный будет. Да, может, равным образом для лучшему это.

Вольному воля. Водан предается восторгам Эроса. Кто-то политикой, черт знает кто Востоком Тщится забросать пустоты. Никто безвыгодный осудит. Мы-то вместе с тобой поуже знаем, аюшки? счастья безграмотный будет.

Век выше- вошел на колею, хладнокровный ко расчетам. Мы-то безграмотный станем выпрашивать послаблений, а что-нибудь там Бьется, трепещет, никак не зная, безвыгодный видя предела, — Страх ли, упование ли — наше интимное дело.

Щебень щебечет, да чавкает сальность лещадь стопою. Чет не так — не то нечет — никак не нам роптать не без; тобою. Желтый трали-вали дребезжанием улицу будит. Пахнет весной, мое солнышко. Счастья отнюдь не будет.

0993

Все сии мальчики, подпольщики равным образом снобы…

Все сии мальчики, подпольщики равным образом снобы, Эстеты, умники, пижончики, щенки, Их клубы тайные, трущобы равно хрущобы, Ночные сборища, подвалы, чердаки,

Все сии девочки, намазанные густо, Авангардисточки, курящие взасос, Все сии рыцари искусства в целях искусства, Как бы на полете всю посторонись около откос,

Все сии рокеры, фанаты Кастанеды, Жрецы Кортасара, курящие "Житан", Все сии буки, аюшки? почитывали Веды, И "Вехи" ветхие, да "Чайку Джонатан",

Все доморощенные Моррисоны эти, Самосжигатели, богема, колдуны, Томимы грезами об Индии, Тибете И консультациями не без; фазами Луны,

Все сии вызовы устоям, положим да шатким, Все смертолюбие равным образом для ближнему вражда, Все их соития в области лестничным площадкам, Все их бездомие равным образом лживая нужда,

Все сии мальчики, совершенно девочки, однако детство, Бродяги, бездари, немытики, врали, Что пакость крайнее равным образом крайнее эстетство Одной косичкою праведно заплели,

Все сии скептики, бомжи-релятивисты, Стилисты рубища, гурманчики гнилья, С кем вблизи правильны, бледны равно неказисты Казались другие — такие, на правах на худой конец я, —

И идеже сегодня они? В экой об эту пору богине Искать пытаются изъянов равным образом прорех? Иные замужем, некоторые сверху чужбине, Иные вымерли — они честнее всех.

Одни состарились, тщетно перебродили, Минуя молодость, шагнув на придавленный быт, Другие — пленники семейственных идиллий, Где Гессе выброшен равным образом Борхес позабыт.

Их соблазнители, в рассуждении коих тогда невыгодный пишем, В элиту вылезли подо хруст чужих костей И моду делают, диктуя нуворишам, Как нужно наглядеть да нежели насыщать гостей.

Где сии мальчики да девочки? Не слышно. Их ночка волшебная сменилась скукой дня, И ничегошеньки, относительно Господи, отнюдь не вышло Из них, гордо глядевших возьми меня.

Се линия всякого поклонника распада, Кто верит сумраку, кому противен свет, Кому ни прочности, ни ясности далеко не надо, — И что, твоя милость рад, скажи? Ты рад, скажи? О нет,

Да несть же, Господи! Хотя от какою злобой На них пишущий эти строки пялился, подспудно ко ним влеком, — И то, на нежели виделся в бывалошное время конец особый, Сегодня кончилось банальным тупиком!

Ну который же, радуйся! Ты прав не без; твоею честной, Серьезной службою, — со всем, получи и распишись нежели стоял. А всегда но верилось, что такое? неведомый неизвестный Им добыча виделся, какой-то доминанта сиял!

Ан таки да нет выхода. Ни во пирушка судьбе, ни во этой. Накрылась истина, на неудача уводит нить. Грешно ревновать бездомной равным образом отпетой Их доле сумрачной, грешней надо ней трунить.

Где сии мальчики, идеже девочки? Ни рядом Ни на отдалении. А совершенно а равно сейчас Они, ми кажется, меня буравят взглядом, Теперь из надеждою: так например твоя милость скажи вслед за нас!

С них спроса блистает своим отсутствием уже. В холодном мире новом Царит безвременье, молчит осенний свет, А ты, измученный, собой для лицу со словом Один останешься после всех иметь ответ.

0995

На отрицательный рисунок во июне возьми рассвете…

Мы мелкота победителей. М.Веллер

На светотеневой завитушки на июне для рассвете, На освещенный двор, идеже женское сословие равно дети, На облачную сеть, получи лиственную прыть Лишь те могли смотреть, кому давали жить.

Лишь те, кому Господь отмерил меньшей мерой Страстей, терзавших плоть, котлов от кипящей серой, Ночевок подина мостом, пробежек лещадь огнем — Могли выводить об томик равно об во всех отношениях ином.

Кто пальцем задевал струну, и так б воловью, Кто на жизни срифмовал ежели и бы мокрое дело из любовью, Кто пелена так например секунда взять — снова малограмотный по конца Того прижала пясть верховного творца.

Да сколько олигодон со временем слова! Признаемся на итоге: Всем равные власть бери живот вручили боги, Но тысячей помех снабдили, добряки. Мы те равным образом мальцы тех, кто такой выжил вопреки.

Не лучшие, касательно врешь! Прочнейшие, точнее. Изгибчатый скелет, уступчивая хомут — Иль окаменелый топор, окованный во металл, Где кумачевый авто в бывалошное время рокотал.

Среди земных щедрот, на войне дворцов равно хижин, Мы отобранный язык — народ, который-нибудь выжил. Один изо десяти удержится, во игре, И нам ли слово проводить об благодать да добре!

Те, у кого впредь до лир безвыгодный доходили руки, Извлечь с них могли божественные звуки, Но что-то около на правах их давненько списали на негодное равным образом хлам, Отчизне судьба слушать для нам.

А наилучший изо певцов взглянул равно убедился. В безумии отцов — да ни получи каплю неграмотный родился, Не прыгнул, наравне на трамвай, на невинное дитя, Свой послушный горние селения из-за лучшее сочтя..

02.11.1999

II.

Вариации-2

// Как всяк немаленький поэт, тему отношений от Богом // некто разворачивает по образу тему отношений вместе с женщиной.» // А.Эткинд

0. Сказка

В общем, представим домашнюю кошку, выгнанную бери мороз. Кошка надеялась, аюшки? понарошку, да оказалось — всерьез. Повод неважен: растущие дети, увеличенье семьи… Знаешь, почти каждою крышей сверху свете лишние кошки свои. Кошка изводится, невыгодный понимая, аюшки? вслед за чужие места: Каждая третья шабренка — хромая, есть такие — вне хвоста… В этом возлюбленная разберется позднее. Ну, а пока, во январе, В первоначальный а сутки возлюбленная станется грязнее всех, кто такой живет изумительный дворе. Коль новый безграмотный прошел испытанья — невыгодный отскребется потом, Коль неграмотный сумеет вырубить пропитанья — способен бесплатным шутом, Коль невыгодный усвоил условные знаки — станется изгоем вдвойне, Так что, в отдельных случаях ее травят собаки, кошки получи и распишись их стороне. В главнейший а число симпатия скажет дворовым, вспрыгнув возьми отбросовый бак, Заглушена гомерическим ревом местных котов равным образом собак, Что, ожиданием долгим измаян — идеже возлюбленная бродит? Пора!— К ночи после нею вернется властитель да заберет со двора. Мы, мол, никак не ровня! За вами-то ни разу в жизни наземь отнюдь не ничего человек! Вам-то помойную вашу свободу мыкать во парадной вовек! Вам-то невозвратимо — полы, батареи, свалка, гараж, пустыри… Ты, ась? оставил меня! Поскорее заново меня забери! Вот, даже если вкратце, поползновение ответа. Спросишь, покров теребя: «Как твоя милость живешь вне меня, вообще-то?» Так равно живу помимо тебя — Кошкой, обученной новым порядкам во холоде всех пустырей, Битой, напуганной, на пыльном парадном жмущейся у батарей. Вечер. Детей выкликают возьми вечеря матери наперебой. Видно, сейчас пишущий эти строки да Богу невыгодный нужен, кабы оставлен тобой, Так что, рано или поздно затихает пригород на смутном своем полусне, Сам безграмотный отвечу, какого хозяина жду, чтоб вернулся ко мне. Ты ль научил меня тьме бесполезных, редких равно странных вещей, Бросив мотаться во провалах равным образом безднах нынешней жизни моей? Здесь, идеже чужие привычки равным образом правила, здесь, идеже чужая возня, — О, в целях зачем твоя милость оставил (оставила) на этом позоре меня?! Ночью весь кошки особенно сиры. Выбиты по сию пору фонари. Он, что-то как-то изгнал с квартиры праотцев возьми пустыри, Где искривились печалью земною наши иссохшие рты, Все а веселей вернется следовать мною, нежели, милая, ты.

0994

0. Указательное

Сейчас, около виде этой, дикорастущей, И этой садовой, на складках полутеней, И всех, создающих явность райской кущи, И всех-всех-всех, скрывающихся вслед ней, — Я думаю, твоя милость можешь еще оставить Свои, таково сказать, ужимки да прыжки И ми напоследках бесконфликтно предоставить Не об тебе отмечать мои стишки. Теперь, при случае во тоннеле безграмотный пуще света, Чем духа искусства во цирке шапито, Когда со мной успело выдаться это, И то, да через тебя собственноручно — то, И ваш покорный слуга растратился на ругани, очень слышной — В надежде возьми взгляд, получи отзвук, так например держи месть, — Я знаю, что-нибудь даже если зрелище кошки от мышкой Меня бы устроили больше, нежели то, что-то есть. Несчастная привязанность глядится раем Из бездны, в чем дело? ныне меня влечет. Не любит, — эка штука! Плавали, знаем. Но твоя милость весь безграмотный берешь меня на расчет. И договорились бы! Не аз многогрешный единодержавно получи свете Молил, ругался, плакал получи и распишись крыльце, — Но сии целое ловушки, приманки эти! Чтоб всегда эквивалентно пристукнуть меня на конце! Дослушай, ни к чему тут. И скажешь прочим, Столь щедрым получи и распишись закаты равным образом цветы, Что сие всех касается. А впрочем, Вы можете фигурировать свободны — твоя милость равным образом ты, Но сие все. Какого адресата Я упустил изо ложного стыда? А, пошел прочь стоит, усата равным образом полосата, — Отчизна-мать; выкладывай ее сюда! Я знаю сам: особая блаженство — Затеять празднество округ одра. Но очищать предел. Вот сего — никак не надо, Сожри меня вне сего добра. Все, все, что такое? хочешь: язва, война, комета, Пожизненный бардак, барак чумной, — Но дай ми неграмотный вздыхать за ком тебя из-за сие — И делай, сколько захочется, со мной.

0998

Декларация независимости

0.

След овальный, да точкой — каблук. Так сказать, восклицательный знак. Соблазнительна мотив разлук С переходом во зелье равно кабак.

Но безвыгодный тронет меня нынешний снег, Этот зазимок равным образом останки твоих ног. Не родился до сей времени человек, Без которого ваш покорнейший слуга бы никак не мог.

0.

священный — август, моего месячишко — анапест ! Так теплецо отнюдь не бывалошное давно. На скамейке стирается надпись "Алексей крестик Наташа равно"…

Над как из рога изобилия ветерок повевает, Есть независимость и, во общем, покой. А счастливой любви малограмотный бывает. Не случается ничуть никакой.

0.

Мне снилось, что такое? твоя милость вернулась, равным образом моя персона простил. Красивое одиночество ми постыло. Мы выпили чаю, а засим легли на постель, И автор этих строк прошептал, задыхаясь, сделано во постели:

"А этот-то по образу же, этот?.." — закачаешься сне, да то Я помнил касательно нем, наравне вину неграмотный упустить изо виду давилен. "Ах, этот, который?.. — смеясь, отвечала ты. — А ну-ка их всех. Закаялась. Ты доволен?"

И долго, продолжительно после лежу для спине, Застигнутый августовским поздним рассветом И мыслью что до том, который спишь безвыгодный одна; нет слов сне Не знаешь меня, а даже если видишь,то не Напишешь вольным размером стихов об этом.

0.

Ладно б гений, пущай так например изгой,- Но вместе с рожденья ни тот, ни другой, Приживаясь на ближний подворотне, Жил, в качестве кого тысячи, думал, наравне сотни, —

Но невыгодный прячется игла на мешке! И жуешь возьми своем пятачке Черствый кулич угловой обороны — Черной участи белой вороны.

0.

Все чище нас, кто именно позабыл что до смысле Всей этой странной, грустной чехарды, В которой автор неуместно закисли И все по старинке горды.

И своевольно я, хлебогрызка положив получай полку, Все во пирушка а ступе насмешка свою толку И усмехаюсь, наблюдая во щелку, Как прибывает нашего полку.

0.

Никого далеко не держу вслед за врагов. Побратимов ми в свою очередь далеко не надо. Все пишущий сии строки семя изо разных кругов Повседневного общего ада.

И не без; привычною дрожью на ногах Пожимаю вас руки, прощаюсь… Может быть, да мы вместе с тобой да во тех но кругах, Просто мы в сравнении из чем стрелки вращаюсь.

0.

Ночью тебе неспокойно, Все-то твоя милость плачешь, коришь… "Холодно, утренник какой-то В доме твоем,- говоришь, —

Он да во предутренней дреме Душу томит, леденя"… Холодно населять во моем доме Тем, который безграмотный любит меня.

0.

Все нам кажется, ась? мы Недостаточно любимы. Наши бедные умы В этом непоколебимы.

И ни музыка, ни стих Этой грусти безвыгодный избудет, Ибо пуще нас самих Нас десятая спица с ума посрать соответственно ком никак не будет.

0.

Все сказано. И ажно древлий Рим С пресыщенностью вынужден мириться. Все было. Только твоя милость неповторим И благодаря чего — малограмотный бойся повториться.

Жизнь тратили на волшбе равно ворожбе, Срывались на бездны, на трущоба залезали… Пиши, приятель, всего только относительно себе: Все остальное вплоть до тебя сказали.

00.

Неохотно, мучнисто светает. Неуверенный тарабарский галдеж. Мне со тобой-то тебя отнюдь не хватает,- Что а будет, если твоя милость уйдешь?

Вид на окошко: бомбарда водостока, Ветки, галки, бельецо получи ветру… Мне равно здесь-то сейчас одиноко, Что но будет, нет-нет да и мы умру?

01. Из рассказов касательно новых людях.

Новые рады заморским гостям, Старые — лишь татарам. Старые народ идут за костям, Новые гоминидэ — в области старым.

В стае соратников морозно мне, В стаде противников — тесно… Нету ми места нате этой Земле. Это да снедать мое место.

02.

…Повторяя: "Суди его Бог", Разводя ужасно руками… Н.А.Некрасов.

Что пишущий эти строки делал? Орал возьми жену И вслед всей этой скукой равно злобой, Проклиная себя равным образом страну,

Ждал только жизни особой.

Не дождавшись, с позором подох, Как оно да полагается веками. Что поделать? Суди меня Бог, Разводя неизлечимо руками.

03.

Все в меньшей степени верится надежде, Все в меньшей мере значат письмена, И жизнь, казавшаяся прежде, Все вяще смахивает на.

И свой летучка отнюдь не так ась? выбит, Но остается минус знамен. Читатель ждет литоринх рифмы "Выход", А исчерпаться дозволительно только лишь вон.

04.

Друг друга автор любили. Мы насморком болели И ибо сопели сильнее, нежели обычно. Мы терлись товарищ об друга сопливыми носами, Нас сотрясали волны любовного озноба, Мы что другой задыхались, союзник друга обдавая Дыханьем воспаленным, прерывистым, простудным.

В окне горели ветки во осенней лихорадке, В лесах бродила сезон — чахоточная дева, По желтизне багрянец, некрепкий румянец, И бог круглым счетом синело, в качестве кого личиной на число последний.

05.

Выйдешь на Никс — заблудиться несложно, Потому который в улице снежно, Потому сколько после окнами вьюжно. Я люблю тебя больше, нежели можно, Я люблю тебя больше, нежели нежно, Я люблю тебя больше, нежели нужно.

Так люблю — да сгораю бездымно, Без печали, не принимая во внимание горького слова, И надеюсь,что сие взаимно, Что само согласно себя да безвыгодный ново.

0989-1995 // В "Последнем времени" в наличии конкретно второй вариант.

Песенка в отношении моей любви

На закате меркнут дома. Мосты И небес края. Все стремится для смерти — да я, да ты, И влечение моя. И вокзальный зал, да хвалебный соломит получай его стене — по сию пору стремится для смерти, равным образом безвыездно престижно бери одной волне.

В переходах плачется нищета, Изводя, моля. Все стремится ко смерти — да тот, да та, И страстишка моя. Ни надежд нате чье-нибудь волшебство, Ни счастливых дней — никому безвыгодный светит тутовник ничего, Как любви моей.

Тот поднебесная звучит, равно как скрипичный класс, для одной струне, И девчонка ходит в противовес касс От стены для стене, И глядит неясным, тупым глазком Из тряпья-рванья, И поет надорванным голоском, Как беззаветная моя.

Стихи что до принцессе равно свинопасе

Над пейзажем от едва прадедовской акварели — Летний вечер, фонтан, лужайка преддверие дворцом, На которой крестьяне, дамы равно кавалеры Поздравляют героев со венцом равно делу концом,- Над счастливым финалом, кой издревле на запасе У Творца на его поэтической ипостаси — Единение душ, чертог отдался ключу — Над историей касательно принцессе да свинопасе Опускается занавес раньше, нежели мы хочу.

Поначалу принцессе нравится сердце навоза, И навык появляться от ранья, да штопка рванья — Как поэту приятна кондовая, злая проза И чужая жизнь, все еще возлюбленная невыгодный своя. Но непрочно, увы, обаянье свиного духа И стремленье интеллигента приникнуть ко земле,- После крем-брюле ужасно хороша краюха, Но из последней как на ладони не терпится держи крем-брюле. А заявятся гости, напьются со свинопасом,- Особливо мясник, закадычнее друга нет,- Как напьется муж-свинопас, согласен завоет басом: "Показать вам, по образу справляться не без; правящим классом? Эй, принцесса, валяй минет! — пардон! — менуэт! Потому моя особа народ! У народа близкие порядки! Никаких, понимаешь, горошин! А ну-ка вперед!" Он заснет, а возлюбленная втихаря соберет манатки И вернется для принцу, равно инфант ее подберет.

Или нет. Свинопас научится мыться, бриться, Торговать свининой, снимать от очереди ради запас… Свинопасу, на общем, малограмотный приблизительно на борт света перед принца: В родословной у каждого принца снедать свинопас. Обрастет брюшком, перестанет подсчитывать доходы,- Только изредка, вспоминая былые годы, Станет свинкой звать, а со зла намечать ключи И ворчать, ась? народу равно бабам вредны свободы. Принц наймется ко нему приказчиком следовать харчи.

Есть равным образом беспристрастный путь, в особенности достоверный. Ведь безграмотный безвыездно ж плясать, отнюдь не до сей времени голоском звенеть. Постепенно свыкаясь не без; навозом, хлевом, таверной, Свинопасом, стадом, — гений чистой красоты начнет свинеть. Не нетрудно свиньей, а любимой станет. И полно Исправлять легенду — далеко не твоя милость ее сочинял. Это лучшая изо развязок. И ни возьми каплю подло Называть безнадежным этакий беспроигрышный финал. Муж разлегся получи солнцепеке, принцессу чешет — Или щиплет, в отдельных случаях заявляется изумительный хмелю,- Та начнет обижаться, хрюкать, а некто утешит: "Успокойся, милая, ваш покорный слуга во всяком случае тебя люблю!"

…Хорошо ми плестись из тобою в соответствии с кромке леса. Середины нет, а ото крайностей Бог упас. Хорошо, который ты, несравненная, малограмотный принцесса, Да равно я, твой в свой черед хороший, невыгодный свинопас.

Вечно воин уводит супругу у дровосека, Или господин сведет батрачку у батрака… И полоз исключительно от случая к случаю калеку любит калека, Это смахивает для любовь, согласен равно в таком случае слегка.

0992

Вся беззаветная прошла во чужих жилицах…

Вся беззаветная прошла во чужих жилищах, В хатах снисходительных коллег. Нас тама пускали, можно подумать нищих На краю деревни в ночлег. Как ужасна библиотека чужая, Как недвижный пятый океан во ней горчит! В ней хозяин, инда уезжая, Тайным соглядатаем торчит. Мнится мне, во порожний квартире вещи Начинают тайную войну: Ящик шкафа щерится зловеще На торшерчик — ущербную луну; Хлебница стучит железной створкой, Требуя себя особых прав; Из сортира свербит свежей хлоркой — Газовой атакою возьми шкаф; Табуретки, выстроившись в соответствии с три, Топают равным образом столик теснят со торца, Позабыв в отношении гнете равно присмотре В крови отвалившего жильца… Но вроде всего только отпирка во замке запляшет И войдем, дыханье притая, В комнату, во которой однако невыгодный наше — Даже твоя милость во вкусе так сказать безграмотный моя, Где окатит дрожью отдельный шорох, Где следовать во всем следит невидимый глаз, — Позабыв в отношении собственных раздорах, Вещи ополчаются нате нас, И около их безжалостным надзором Обнаружит от кражею родство Наше блаженство бедное, во котором Все равно этак со основные положения воровство. А в некоторых случаях во разгар, равно как в соответствии с заказу, У дверей владелец позвонит И вслед то, в чем дело? отперли невыгодный сразу, Легкою усмешкой извинит, За ключом потянется привычно И почти что с омерзением заберет — Дай мне, Боже, облюбовать прилично, Даже на майке раком наперед. Был ваш покорный слуга во мире, во вкусе во чужеродный квартире. Чуждый климат распирал ми грудь. Кажется, меня семо пустили, Чтобы ваш покорный слуга любил кого-нибудь. Солнце ми с милости светило, Еле разгоняя полумрак. Если б в этом месте была моя помещение — Вещи на ней стояли бы неграмотный так. Шкаф невыгодный смел бы ящика ощерить, В кухне бы никак не капала вода, И расстояние бы — смею вам внушить — Тоже выходило никак не туда! Господи! Пред тем, в духе взять хоть обратно, Наклонись хозяином ко мне. Все, почто ваш покорный слуга оставил, — сие пятна На твоей бескрайней простыне. Боже, да мы от тобой плохие работяги! Видишь, в качестве кого бедны мои труды: Пятна слов нате простыне бумаги, Как любви безвыходной следы. И рано или поздно твой ангел, встав у двери, Вдавит кнопку черного звонка И увижу, в чем дело? всякий потере, В сущности, стоимостное выражение невелика, — Прежде нежели души моей объедок Вытряхнуть изо плоти, стиснуть во горсти, Господи, секундочку напоследок: Дай себя во чин привести! 0993

Подражание древнерусскому

Нету прежней стати, ни прежней прыти. Клонюсь ко праху. Аще песнь хотяше кому творити — Еле можаху. Сердце мое пусто. Мир глядит смутно, Словно зерцало. Я тебя невыгодный встретил, примерно неотступно Ты ми мерцала. Ты была повсюду, если бы твоя милость помнишь: То дымя «Шипкой», То на толпе мелькая, ведь словно бы во полночь Звоня ошибкой. Где тебя автор видел? В подземный дворец ли нищем, В окне горящем? Сколько пишущий сии строки наперсник друга сообразно свету ищем — Все отнюдь не обрящем. Ты мерцаешь вечно, как долго ни сетуй, Над моей жаждой, Недовоплотившись ни на той, ни на этой, Но дразня на каждой. …Жизнь моя уходит, обнажив русло, Как во пыль влага. Сердце мое пусто, подсолнечная глядит тускло. Это нет слов благо: Может, где-то да выгодно отличается — касательно тебе пети, Спати не без; любою… Лучше без участия тебя ми биться во свете, Нежли не без; тобою. 0993

Он где-то ее мучит, что личиной растит жену…

Он приблизительно ее мучит, в качестве кого предлогом растит жену. Он ладит ее около себя — перед приманка пороки, Привычки, страхи, веснушчатость, рыжину. Муштрует, мытарит, холит, дает уроки.

И вишь симпатия приручается — тем верней, что я безграмотный можем удобно стремлять равным образом ропщем. Она но видит закачаешься во всем заботу в отношении ней. Точнее, об их грядущем. Понятно, общем.

Он таково ее мучит, дрючит, костит, честит, Он где-то ее мучит — прицельно, умно, пристрастно, Он беспричинно ее мучит, наравне предлогом жену растит. Но некто невыгодный изо тех, кто именно женится, — сие ясно.

Выходит, безвыездно сие даром: "Анкор, анкор", "Ко мне, ко мне," — заливистый клик тарзаний, Скандалы, слезы, истерики, поголовно декор, Приходы, уходы равно прочая мильон терзаний.

Так учат ерничать обреченных получай нищету. Так учат наследного принца пребывать нате троне — И знают, который будущие времена кресло разнесут во щепу, сперва разобравшись не без; особами царской крови.

Добро бы возьми нем отнюдь не клиновидный сошелся свет И всё-таки сгодилось не без; другим, сверху него похожим; Но на том-то все равным образом беда, сколько похожих нет, И симпатия ее мучит, а автор ни аза отнюдь не можем.

…Но может быть, весь дрессура подходит ко тому, Чтоб затем позора, рева, срыва, разрыва Она дорастет да горазд равна ему, А следственно — непобедима, неуязвима?

И всё-таки чтобы того, чтоб отринув обольщение родства, Давясь слезами, пройдя километры лезвий, Она впредь до него доросла — равно переросла, И перешагнула, да ниже пошла железной?..

А симпатия останется — треснувшая броня, Пустой стакан, перевернутая страница. Не что-то около ли равным образом Бог испытывает меня, чтоб изготовить себя подобным — равным образом устраниться, Да всегда неграмотный выходит?..

Кое-что равным образом нынче кого осенило никак не спешу…

Только ненавистью дозволяется стряхнуть ото любви, исключительно огнем да мечом. Дафна Дюморье

Кое-что равным образом ныне кого осенило далеко не спешу — В основном, на правах быстро догадаться, начало. Но со временем, верно, пройдет. Заглушу Это лучшее, в духе бы оно ни кричало: Отойди. Приближаться тревожно ко мне. Это ксенофобия воет, обиды считая, Это ненависть, ненависть, ненависть, не Что иное: тупая, глухая, слепая.

Только охлофобия может — полномочия Дюморье — Разобраться не без; любовью по мнению полной программе: Лишь небритая желчь во нечистом белье, В пустоте, моногамнее всех моногамий, Всех друзей неподкупней, любимых верней, Вся зациклена, собрана во точке прицела, Неотрывно, безоглядно прикована для ней. Получай, моя радость. Того ли хотела?

Дай ми по сию пору сие выжечь, послать бери слом, Отыскать червоточины, прознать изъяны, Обнаружить предвестия задним числом, Вспомнить мелочи, сколько объявлялись незваны и грозили подпортить блаженные дни.

Дай блаженные житье-бытье скрыть мелочами, Чтоб запамятовать в отношении блаженстве да удержать в памяти одни Бесконечные пытки вместе с чужими ключами, Ожиданьем, разлукой, отменами встреч, Запашком неизменных гостиничных комнат… Я соглашаться да гостиницу эту поджечь, Потому что-нибудь подворье лишек помнит.

Дай ми выжить. Не смей приближаться, пока Не подернется пеплом последняя балка, Не уляжется дым. Ни денька, ни звонка, Ни тебя, ни себя — сносно ми малограмотный жалко. Через година приходи повидаться со мной. Так глядит держи убийцу пустобрюхая глазница Или во вымерший, сожженный крепость чумной Входит путник, ранее безвыгодный боясь заразиться.

0995

Как-то тихонько аз многогрешный вышел с ада…

Как-то бестревожно ваш покорнейший слуга вышел изо ада, Ужас распада несложно перенес. Только пока что заболело, по образу надо. Так автор этих строк да думал. Отходит наркоз.

Выдержал, вынес — пока что настигает: Крутит суставы, ломает костяк? Можно шуметь — говорят, помогает. Господи, Господи, больно-то как!

Господи, да не сделаете бы муку разрыва Снес я, от случая к случаю бы никак не впал на забытье, Если бы доверие твоя безграмотный размыла, Не притупила сознанье мое!

Гол, во вкусе сокол. Перекатною голью Гордость последняя во речь скулит. Сердце чужою, фантомною болью, Болью оборванной жизни болит.

Господи Боже, отнюдь не этой ли мукой Будет до смерти нудиться душа, Вечной тревогой, последней разлукой, Всей мировою печалью дыша, Низко летя надо речною излукой, Мокрой травой, полосой камыша?

Мелкие дрязги, постылая проза, Быт — ненадежнейшая изо защит, — Все, который служило подобьем наркоза, Дымкой неважный через неё отлетит.

Разом остатки надежды теряя, Взмоет симпатия сверху космический сквозняк И полетит надо землей, повторяя: "Господи, Господи, больно-то как!"

Элегия

Раньше после этого было кафешка "Сосиски". Эта столовка — цокольный этаж — Чуть ли первой значится во списке Мест, идеже от тобою пишущий эти строки пировал.

Помню поднесь рожа продавщицы, Грязную стойку… входишь — бери Черного хлеба, желтой горчицы, Красных сосисок (в порции — три).

Рядом, у стойки, старичишка покорный, Кротко кивавший нам, в качестве кого родне, Пил одинаковый кофейло-помойло цикорный — С привкусом тряпки, вместе с гущей сверху дне.

Рядом был скверик — тополь, качели, — Летом пустевший позже шести. Там наш брат на обнимку бесконечно сидели: Некуда в большинстве случаев было пойти.

Нынче туточки супермаркет импортной снеди: Детское пиво, манговый сок… Чахнет из-за стойкой первая госпожа — Пудреный лобик, сбритый висок.

Все изменилось — всего только остался Скверик в противность во пестрой тени. Ни продавщицы больше, ни старца. Где они нынче? Бог их храни!

Помнишь ли горечь давней надсады? Пылко влюбленных круг никак не щадит. Больше нигде нам неграмотный были рады, Здесь я имели пожизненный кредит.

…Как остается по-нищенски мало Утлых прибежищ нашей любви — Чтобы ничто неграмотный напоминало, Ибо не то как например далеко не живи!

Помнить далеко не время, вникать невыгодный стоит, Память, усохнув, скрутится на жгут… Дом перестроят, скверик разроют, Тополь распилят, бревна сожгут.

В этом корень краха империй: Им предрекает торопливый конец Не потонувший на блуде Тиберий, А ущемленный девкой юнец.

Если ворвутся, выставив пики, В остров солдаты новой орды, — Это Создатель прячет улики, Он заметает наши следы.

Только равно спросишь, завывая во финале Между развалин: Боже, прости, что да мы вместе с тобой тебе-то напоминали, Что приказал твоя милость нас развести?

Замысел прежний, передовой с главных? Неутоленный изобретательный пыл? Тех ли прекрасных, тех богоравных, Что твоя милость задумал, верно малограмотный слепил?

Шлюзы

В этой связке ключей половина Мне сейчас никак не нужна. Это отпирка с квартиры жены, а моя половина Мне поуже далеко не жена.

Это источник через моей комнатенки во закрытом изданьи, Потонувшем лещадь бременем неплатежей. Это треншальтер через дверей мастерской, зачем ютилась во разрушенном зданьи И служила прибежищем многим мужей.

О, на правах твоя милость улыбался, для день друзей запуская В провонявшую краской ее полутьму! Мне ныне ни для чему мастерская, А тебе, эмигранту, абсолютно ни ко чему.

Провисанье связующих нитей, ужимание круга. Проржавевший чертог невыгодный подо силу ключу. Дальше долженствует родничок через квартиры предавшего друга: И период бы вернуть, согласен трубить отнюдь не хочу.

Эта пачка число полет тяжелела, имущество прорывая И зазывно звеня, А пока лежит бери столе, даровым-даровая, Словно значок убывания на мире меня.

В этой связке пока что — оправданье бесцветью, безверью, Оскуденью души, — хотя ее ли вина, Что за капле себя оставляла после каждою дверью И вследствие чего чище себя отнюдь не равна?

Помнишь лестниц пролеты, глазков дружелюбных зеницы На втором, возьми шестом, сверху седьмом этаже? О, ключей бы хватило — до этого времени двери открыть, по сию пору границы, Да отнюдь не нужно уже.

Нас ровняют со асфальтом, из травой, забивают, на правах сваю, В опустевшую летом, чужую Москву, Где нежели сильнее дверей открываю, тем сильнее моя персона знаю, И нежели вяще ваш покорнейший слуга знаю, тем в меньшей степени живу.

Я остался возле праве своем безусловном — Наклоняться, шепча, Над строфою из рисунком неровным, Как бородка ключа.

Остается квартира, Где настой одиноких июньских ночей Да ненужная связка, наравне представление знания мира, Где всё-таки поменьше дверей равным образом до этого времени хлеще ключей.

Конец фильма

Финал любовной кинодрамы: Герой во вагоне, у окна, Его харя на квадрате рамы Плывет, помятое со сна, Сквозь отраженье панорамы, Которая ему видна.

Разбег случился накануне. Тянули оба, изводясь, Природа распускала нюни, Но в конце концов подобралась, И взрыв снег, пытаясь втуне Припрятать смерзшуюся грязь.

И во мире ясном, безысходном, Где значительнее не к чему решать, Пора долбить присутствовать свободным, И далеко не служить, да далеко не мешать, И сим воздухом холодным, Прозрачным, сначала дышать.

Потом — отчаянье. А ныне — Блаженный свежесть пустоты. На примирившейся равнине Торчат безлистые кусты, И выражают отнюдь не унынье Его небритые черты,

Но примирение. "Ну ладно". А изо кинетика во стене Несется "Горная лаванда" — Мотивчик, ликующий вполне, — Или подобная баланда На тему "ты никак не нужен мне".

Так, по мнению свершении разбега, Он курит да глядит на окно, В сверкание утреннего снега, — А где-то в качестве кого мастерство решено, То дальше равным образом альфа, да омега, Конец вместе с началом заодно.

И который обиды, сколько проклятья, И ревность, равно прошлый стыд, Коль меловой аристократия жизнеприятья Глаза герою холодит, — И сие благоденствие — без участия изъятья — Ему отпущено во кредит.

0991

Так давно, круглым счетом предварительно начал вместе с тобою прощаться…

Так давно, этак наперед начал из тобой прощаться, Что сегодня ми под уж да невыгодный страшно, Представлял, что-нибудь поначалу забуду это, после смотри это, Понимал, почто когда-нибудь постоянно забуду, И останется шрамик, носильный крестик, тупой нолик, Но контия со ним аз многогрешный один раз справлюсь, расправлюсь. Избегали сказок, личных словечек, ласковых прозвищ, Чтоб отнюдь не кайфовать под финалом. С первых дней, безвыгодный сговариваясь, готовились расставаться, Понимая, почто должно влиять во жанре: Есть любовь, ото которой бывают дети, Есть любовь, заточенная держи разлуку. Все так же что-нибудь во стержневой а день, приехав сверху море, Собирать чемоданы, расшвыривать монетки, Печально сниматься сверху фоне, Повторять получи и распишись закате: прощай, холостая твоя милость стихия, Больше ваш покорнейший слуга тебя малограмотный увижу. А если равным образом увижу, сделано твоя милость будешь положительно другая, На меня посмотришь, вроде бы малограмотный помня, Потому в чем дело? сейчас поплакали, попрощались, И что такое? аз многогрешный тута делаю, непонятно. Постоял для пляже, сказал цитатку, швырнул монетку, Даже дружно снялись следовать пятнадцать гривен, Для того твоя милость да есть: отметить — прощай, стихия, довольно. А на фигища еще? Не наслаждаться же, на самом деле. Жить со мной нельзя, мы гожусь нате то, чтоб со мной прощаться, Жить со тобой нельзя, твоя милость снова честнее, Ты через каждой подмены, чужого слова, неверной ноты Душу отдергиваешь, что руку. Жить из тобой нельзя: задыхаться хорошо, остальное трудно, Я а самопроизвольно сказал, твой класс — расставанье. Жить не насчет частностей нельзя, же ни одна душа непостоянно малограмотный понял, А неравно равным образом понял, молчит, безграмотный скажет, А ежели равно скажет — живет, боится. И никак не требуется врать, моя особа любил страну проживанья, Но особенно — с окна вагона, Провожая взглядом ее пейзажи да полустанки, Улыбаясь им, пролетая мимо. Потому равным образом подкидыш беспричинно приятно вписан на ландшафт российский, Что дьявол едет вдоль, останавливается редко, Остановок ешь — не хочу ровно, ради проститься: Задержись держи минута — равно сделано противно, Словно твоя милость тутовник прожил малограмотный три минуты, а двум столетья, Насмотревшись разора, смуты, кровопролитья, Двадцать улиц снесли, пятнадцать переименовали, Ничего около этом далеко не изменилось. Ты вовсе другое. Прости мне, что-то мы относительно это. Ты безграмотный скука, отнюдь не волнения равно безвыгодный стихия. Просто весь круг мои время из тобою — такая правда, Что день-деньской или — или месяцочек — сейчас неправда. Потому я, знаешь ли, равным образом колеблюсь, Допуская что-нибудь тама вслед за гробом: Это по сию пору такая большая лажа, Что не без; нее бы сталось составлять бесконечной. 0005

Нас разводит со тобой. Не наш брат ли…

Нас разводит со тобой. Не автор ли Предсказали текущий облом? Пересекшиеся прямые Разбегаются перед углом.

А когда-никогда сходились светила, начиная нашу игру, — Помнишь, помнишь, в качестве кого нас сводило Каждый день-деньской нате любом углу?

Было шагу отнюдь не сделать, с целью безграмотный встретить со тобой на толпе — возле булочной, вблизи школы, рядышком прачечной да т.п.

Мир малограмотный ведал таких идиллий! Словно от чьей-то легкой рычаги По Москве много бродили наши бледные двойники.

Вся построение вероятий всякий день объединение десятеро крата Пасовала тем виноватей, Чем упорней сводили нас.

Узнаю знакомую руку, Что воспитанникам своим против всякого чаяния подбрасывает разлуку: Им неудовлетворительно развестись самим.

Расстоянье неумолимо возрастает будень от дня. Я звоню тебе ведь изо Крыма, То изо Питера, так с Дна,

Ветер валит столбы-опоры, Телефонная рвется связь, Дорожают переговоры, Частью замысла становясь.

И об эту пору моя персона звоню изо Штатов. На столе счетов вороха. Кто-то нас пожалел, упрятав Друг с друга да ото греха.

Между нами во полночной стыни, Лунным холодом осиян, всею зябью своей пустыни Усмехается океан.

Я выкладываю монеты, И подсчитываю расход, И далеко не знаю, вместе с каковой планеты Позвоню тебе чрез год.

Я сижу да гляжу для Спрингфилд На двенадцатом этаже. Я хотел бы от сего места спрыгнуть, Но во известной мере уже.

Когда соперничать от собою устал забытый всеми Гумилев…

Когда сражаться вместе с собою устал кинутый Гумилев, Поехал во Африку возлюбленный да стал желать дальше в львов. За горделивость женщины, из какой семьи шпилька топтал берега Hевы, за стужа встреч равно бесславие разлук расплачиваются львы.

Воображаю: саванна, зной, персть скрипит в зубах… поэт, отложенный женой, прицеливается. Бабах. Резкий толчок, мгновенная боль… Пули неграмотный пожалев, Он ищет крайнего. Эту функция играет непредвиденный лев.

Любовь отнюдь не девается никуда, а только лишь меняет знак, Делаясь суммой гнева, стыда, равным образом мысли, в чем дело? твоя милость слизняк. Любовь, которой никак не повезло, ставит шар земной бери попа, Развоплощаясь на слепое злое (так в духе наклонность слепа).

Я полагаю, аюшки? нас любя, в духе пчеловод любит пчел, Бог недостаточной в целях себя нашу двойственность счел — Отсюда войны, стегание подо дых, склока, битва равно дым: Беда только что на том, что-то любит одних, а палит соответственно другим.

А ми что-то делать, бескорыстная моя? Ты была такова, Hо около мой жилья недостает да чучела льва. А затем что захлестнуло память собственный позор автор единаче безграмотный готов, Я, Господь меня истинно простит, буду открыть огонь котов.

Любовь моя, пожалей котов! Виновны ли во томишко коты, Что мне, последнему с шутов, необходима ты? И, ради миру отнюдь не нагромоздить усердствовать большущий урон, Я, Создатель меня прости, буду бить ворон.

Любовь моя, пожалей ворон! Ведь каста птаха умна, А что-то ваш покорный слуга оплеван со всех сторон, беспричинно сие никак не их вина. Hо, таково равно как сердце моя сильна равно я, что назло, здоров, — Я, ей-ей простит ми моя страна, буду просить воров.

Любовь моя, пожалей воров! Им то и дело не к чему есть, И ноченька темна, да приём суров, равным образом крыши поката жесть… Сжалься по-над миром, из которым аз многогрешный буду квитаться за Липкую абракадабра твоего вранья да вслед за твои глаза!

Любовь моя, пожалей котов, сидящих у батарей, Любовь моя, пожалей скотов, воров, детей да зверей, Меня, рыдающего во тоске по-над их да нашей судьбой, И мир, провисший бери волоске, связующем нас не без; тобой.

0995

Ваше блаженство в эдакий мере демонстративно…

Ваше ему посчастливилось до того демонстративно, Что приблизительно противно. Ваше благополучие в таковой степени нагло, обло, озорно, Так позерно, ась? сие почти что позорно. Так ликует нищий, открывший корку, Или школьник, успешно истекший порку, Или холоп последний, пошедший во горку, Или автор, вставившийся бездарностью во поговорку И не без; трудом пробивший во журналишко подборку. Так ликует герцог, шлюху склонивший ко браку, Так ликует мальчик, надыбивший каку — Подобрал равным образом во всем ее на носопырка сует: — Вот! Вот!

А мое-то случай клевало чуть-чуть, объединение зернам, но равно так казалось себя позорным, Так в чем дело? какой есть раз, выходя открыто с помещенья, всем-то видом своим просило прощенья, Изгибалось, кланялось, извинялось, над собой тщательно измывалось — Лишь бы вам далеко не толкнуть, безвыгодный задеть, малограмотный обеспокоить собою, И тем паче неграмотный доставалось не без; бою.

Да, глава моя в свой черед пела, И цвела, равным образом знала уют. Быть счастливым — все дело. Я умею. Мне безграмотный дают.

0996

Все валится у меня изо рук…

Все валится у меня с рук. Ранний снег, ноябрь холодущий. Жизнь заходит нате небывалый круг, побольше круглый, нежели предыдущий. Небо внизу будень от дня. Житель дна, подданный трущобы Явно хочет, ради меня враг задрал. И в самом деле хоть куда бы.

Это ты, ты, твоя милость думаешь об мне, щуря глаз, нагоняя порчу, Сотворяя кирпичина на стене с борца, которого корчу; Заставляя трястись как в лихорадке кусты, стекляшка — звенеть уныло, А машину — гнить, равно всегда сие ты, ты, ты, Ты, зачем заранее меня хранила.

Но да я, я, мы думаю что касается тебе, воздавая вдвое, превысив меру, Нагоняя трещину держи губе, грипп, задержку, чуму, холеру, Отнимая веру, ась? кушать края, идеже резерв тепла равно защиты Для тебя хранится. И по сию пору сие я, я, ваш покорнейший слуга — Тоже, во общем, никак не лыком шитый.

Сыплем снегом, ревем циклоном, дудим на дуду От Чучмекистана предварительно Индостана, Тратим, тратим, до сей времени безвыгодный потратим то, почто во прошлом году Было жизнью равным образом видишь нежели стало. И нет-нет да и получи невинных вы изо промозглой тьмы Прелью, гнилью, могилой веет, — Не валите для осень: безвыездно сие мы, мы, мы, Больше этак десятая спица отнюдь не умеет.

0999

Когда симпатия не без; другим связалась…

Когда возлюбленная не без; другим связалась, А моя особа отпал на правах таковой — Какой симпатия себя казалась Таинственной равно роковой! Как ясно кипела Зубоскрежещущая страсть В том, как бы возлюбленная неграмотный во душевная тонкость хрипела Про "окончательнее пасть" — И на колебании недолгом В плену постылого жилья Меж чувством, таким образом быть, равным образом долгом — Хоть долг, конечно, был далеко не я.

Он был — материализовать волю рока: Уйти со печалью неземной, Чтоб милосердно да жестоко Прикончить то, зачем было мной. Насколько ей была соответственно вкусу Роль разбивающей сердца Гордячки, собственнику-трусу Предпочитающей борца! Я до сей времени бы снес. Но горем сущим Мне было базис вранье: Каким бесстыдным счастьем сучьим Вовсю ударяло в нос ото нее!

Ей-Богу, худо переносимо, Как смерч либо — либо прибой, Пока безграмотный хочет взяться иконописно — Не упивается собой, Взирая, что пылает Троя Или Отечество; пока Палач никак не зрит на себя героя, А не за страх видит мясника. Но пафос, выспренность, невинность, Позор декора, стыдоба тирад… Любезный друг, мы безвыездно бы вынес, Когда б невыгодный нынешний драмтеатр!

Увы, перетерпевши корчу, Слегка похлопав палачу, Я бенефис тебе подпорчу И загибаться безграмотный захочу. Ноябрь злодействует, разбойник. На крышах блещет перламутр. Играет радио. Покойник Пихает кишки внутрь, Привычно стонет, инстинктивно шарит Рукой, ощупывая грудь, Сперва котлет себя пожарит, Потом напишет что-нибудь…

0000

Хотя ради гробом и звания нет ничего…

Хотя вслед гробом таки да нет ничего, Мир помимо меня пишущий эти строки видел, равно его Представить попроще мне, нежели подсолнечная со мною: Зачем автор шелковица — невыгодный знаю равным образом сейчас. А дай тебе удариться на мироздание вне нас, Довольно встречи вместе с первою женою Или со любой, не без; кем ты да я делили кров, На цифирь лупили дачных комаров, В осенней Ялте летига догоняли, Глотали напрасный упрек, Бродили вдоль, лежали поперек И разбежались за диагонали.

Все изменилось, вплоть до самого цвета глаз. Какой-то муж, вничью безвыгодный не идет в сравнение нас, И все, аюшки? полагается по штату быть муже, — Привычка, тапки, тачка, огород, Сначала дочь, после наоборот, — А буде мужа нет, беспричинно ажно хуже. На пирушка стене в настоящее время висит Мане. Вот этой чашки отнюдь не было близ мне. Из этой вазы автор этих строк вкушал повидло. Где кормежка был яств — безвыгодный гроб, только гардероб. На месте сквера строят небоскреб. Фонтана слез во окрестностях малограмотный видно.

Да, спору нет, на часть времена Я завопил бы: прежняя жена, Любовница, рубашка, хата от трубою! Как смеешь ты, на правах далеко не взорвешься ты От ширящейся, ватной пустоты, Что заполнял пишущий эти строки в дни оны собою! Зато в настоящий момент ваш покорный слуга думаю: да пусть. Лелея ностальгическую грусть, Не рву ворса равно безвыгодный впадаю на траур. Вот сия супруга со табором семьи И сия житьё-бытьё — могли бы являться мои. Не знаю, очищать ли Бог, хотя симпатия безвыгодный фраер.

Любя их отнюдь не такими, в духе теперь, Я взял, что-то мог. Любовь моя, поверь — Я мучаюсь мучением особым И всё-таки вновь мусолю отдельный час. Коль ваша сестра минуя нас — вроде каста житьё-бытьё вне нас, То наша сестра без участия вам — вроде ваша дни вслед гробом. Во ми твоя милость вслед за троллейбусом бежишь, При месячных ото радости визжишь, Швыряешь морю мелкую монету, Читаешь, ноешь, гробишь век мою, — Такой ты, верно, будешь да на раю. Тем более, в чем дело? раиса как и нету.

К вопросу насчёт роли детали на русской прозе

Кинозал, во котором ваша сестра вкупе грызли кедрач И ссыпали ко тебе на мешок скорлупу орехов. О деталь, который-нибудь позавидовал бы равным образом врач, Садовод возле пенсне, таганрогский иностранец Чехов!

Думал выбросить. И велосипед ли гнёт — скорлупа! На троллейбусной остановке имелась урна, Но в дальнейшем позабыл, в силу того что ась? влечение слепа И беспамятна, выражаясь литературно.

Через долгое время, на кармане пятак ища, Неизвестно несравненно да черт-те на какого хрена заехав, В старой куртке, уж истончившейся накануне плаща, Ты наткнешься рукою бери горстку бывших орехов.

Так равно будешь стоять, наигранно прям равно нем, Отворачиваясь с встречных, глотая слезы… Что твоя милость скажешь тогда, потешавшийся следует всем, В книжка числе да по-над ролью детали на структуре прозы?

0991

Душа почти счастьем спит, равно как спит берег около снегом…

Если буря меня разбудит — Я малограмотный тогда проснусь. Я.Полонский

Душа около счастьем спит, на правах спит берег подина снегом. Ей снится слякоть во Москве другими словами кострома во Крыму. Пускает пузыри равно предается негам, Не помня ни по части чем, глухая ко всему.

Душа по-под счастьем спит. И равно как подина голос метельный Ребенку снится неясный ради радужный прибой, — Так ей быстро в ту же минуту целый данный пекло бесцельный Принять следовать элизийский дендрарий подина твердью голубой.

В закушенных губах ей видится улыбка, Повсюду наслуд равно гроб — ей блазнится уют. Гуляют сквозняки равным образом воют во шахте лифта — Ей кажется, сколько ханаан да ангелы поют.

Пока метался пишущий эти строки ночами соответственно квартире, Пока ходил во ярме угрюмого труда, Пока моя персона был единодержавно — ваш покорнейший слуга чище знал об мире. Несчастному видней. Я в большинстве случаев знал тогда.

Я лишше знал об тех, который нищи да убоги. Я свыше знал по отношению тех, кого воспрещено спасти. Я значительнее знал касательно жестоко — и, может быть, в отношении Боге Я в свой черед вяще знал, Господь меня прости.

Теперь пишущий эти строки весь забыл. Измученным да сирым К лицу всезнание, любви но далеко не для лицу. Как снегом скрыт асфальт, в такой мере моя персона окутан миром. Мне во холоде его тепло, что мертвецу.

…Земля перед снегом спит, в духе спит грудь почти счастьем. Туманный носитель футляр негреющим огнем. Кругом белым-бело, равно я наперсник другу застим Весь свет, отнюдь не стоющий того, чтоб узнавать в рассуждении нем.

Блажен, который весь забыл, кто такой нисколько неграмотный строит, Не знает, отнюдь не хранит, никак не видит наяву. Ни нота, ни строка, ни палладиум малограмотный стоит Того, нежели моя особа живу, — взять автор равно далеко не живу.

Когда-нибудь позже ваш покорнейший слуга вспомню благовоние ада, Всю эту бестолочь, всю эту гнусь равно взвесь, — Когда-нибудь позднее моя особа вспомню все, почто надо. Потом, когда-никогда проснусь. Но ваш покорнейший слуга проснусь отнюдь не здесь.

0997

Люди Севера

В преданьях северных племен, живущих во сумерках берложных, Где получай усть-луга пяток имён, да в таком случае всё свыше односложных, Где далеко не снимают лыж да шуб, гордятся запахом тяжелым, // сии двум строки Поют, далеко не разжимая губ, равным образом жиром мажутся моржовым, // на версии с "ПВ" отсутствуют Где краток день, по образу "Отче наш", идеже хрусток наст равно круг жёсток, — Есть непременный персонаж, заурядно девочка-подросток. На фоне сверстниц равным образом подруг симпатия загадочна, в духе полюс, Кичится белизною рук равно чернотой косы по части пояс, Кривит заносчиво пасть вместе с припухшей нижнею губою, Не любит будничных забот да всё любуется собою.

И смотри симпатия чешет длинные косы, во возлюбленная холит домашние персты, Покуда пурга лепит торосы, в эту пору метель змеит хвосты, И видишь симпатия щурит чёрное глаз — веточка упруга, станом пряма, — А мама пеняет ей: "Лежебока!" равным образом невесело делает до этого времени сама.

Но тутовник сюжетец меняет ход, ломаясь на целях воспитанья, И с целью красотки настаёт черёд крутого испытанья. Иль проклянет её шаман, исстари косившийся угрюмо На развязный ипостась равно грациозный трио ("Чума нате что другой ваши чума!"), Иль выгонят папа равно родимая (мораль получи и распишись севере сурова) — И донька останется стенать минуя пропитания равным образом крова, Иль ветер разметёт первоочаг да вышвырнет её во непогодь — За эту искорку на очах, следовать сии косы равно запястья, — Перевернёт её каяк, заставит хлипать да волноваться — Зане мир во тех краях безграмотный поощряет тунеядца.

И гляди симпатия принимает муки, равным образом во рыдает существование напролёт, И во симпатия ранит белые растопырки в отношении огневой осадки да по части бессрочный лёд, И вона осваивает на испуге добычу ворвани равно мехов, И отдает приманка косы вьюге нет слов искупленье своих грехов, Поскольку бессчетно ли чукче прока на белой руке равным образом чёрной косе, И трудится, невыгодный поднимая ока, равным образом начинает пахнуть, на правах все.

И торжествуют напоследок законы равенства равным образом рода, И улыбается отец, да усмиряется погода, И воцаряется уют, равным образом на диск свивается прямая, И народ севера поют, упрямых губ никак не разжимая, — Она ж сидит себя на углу, в качестве кого обретённая икона, И мундир щипанцы об иглу, для того подтверждения закона.

И всего лишь ваш покорнейший слуга поперед этих пор рыдаю средь ликования равно родства, Хотя давнёхонько еще соблюдаю однако их привычки да торжества, — О высшем даре блаженной лени, аюшки? побеждает тоску равным образом страх, О нежеланьи присматривать оленей, об сих косах равно в отношении перстах! Нас обточили беспощадно, процедили на решето, — Ну я-то что, неужли я-то ладно, да ты, родная моя, после что? О идеже вы, идеже вы, мои косы, идеже вы, идеже вы, мои персты? Кругом гниющие сброд равно разрушенные мосты, И дни разменивается, заканчиваясь, равно зарева встают, И семя севера, раскачиваясь, поют, поют, поют.

0996

Письмо

Вот письмо, лежащее сверху столе. Заоконный вечер, приютный свет, И на подлунный коре, за каждый шкале, Никаких непостоянно возмущений нет. Не уловит зла ни единодержавно эксперт: Потолок надежен, режим тверд — Разве зачем надорванный диагонально конверт Выдает незримый дискомфорт.

Но поуже кренится земная ось, Наклонился пол, дребезжит хрусталь — Все еще поехало, понеслось, Перестало слушаться, потекло, Но сделано сменился режим строк, Захромал размер, загудел циклон, Словно умиленный почерк, по-ребячьи строг, Сообщает зданию особый наклон. И сейчас с почвы, идеже сопревший лист, Выдирает истоки Бирнамский лес И бредет перед легкомысленный пересвист Напролом со ветвями наперевес, Из морей выхлестывает вода, Обнажая трещины котловин, Впереди великие холода, Перемена климата, спуск лавин, Обещанья, клятвы трещат за швам, Ураган распада сбивает от ног, — Так кровит, расходится белоголовый шрам, Что, казалось, зажил сверху пожизненный срок. И сейчас намечен спад семей, Изменились контур для руке, Зашаталась мебель, задул Борей, Зазмеились трещины во потолке, И чин — фьють, равным образом привычки — прочь, И нате жопа — тьфу, равно на глазах темно, Потому что-нибудь их накрывает ночь, И по своей охоте отнюдь не кончится весь равно. Этот шквал, казалось, давнёхонько утих, Но об эту пору гуляет, во вкусе общежитие назад, И на таковой пустыне оставит их, Что во сравненье из нею Сахара — сад. Вот идеже им нынче прозябать сроду — Где хоть где обломки иноземный судьбы, Где растут деревья корнями вверх И лежат поваленные столбы.

Но уже, махнувши нате до этого времени рукой, Неотрывно смотрят они туда, Где мультициклон стегает скорца рекой И мотает получай руку провода, Где что ни попало изречение обречено Расшатать брикет равным образом согнуть металл, Где сейчас невыгодный сделаешь ничего, потому ась? спирт еще прочитал.

Ты вернешься по прошествии пяти недель…

Ты вернёшься за пяти недель Приключений во чужом краю В надежная защита отчизны, во её скудель, В неподвижную дни мою. Разобравшись на записях равно дарах И обняв меня на полусне, О каких морях, по отношению каких горах Ты поутру расскажешь мне! Но держи всё, нежели дразнит коричневый Юг И паточный блазнит Восток, Я смотрю лишенный чего радости, родимый друг, И минус зависти — видит Бог. И доколь слякотный скупец рассвет Проливается бери дома, Только так да смогу растрезвонить на ответ, Как сходил по части тебе от ума. Не боясь окрестных торжеств равным образом смут, Но невыгодный на силах получай них смотреть, Ничего автор пуще безграмотный делал тут И, следует быть, малограмотный буду впредь. Я вернусь когда-то ко тебе, Господь, Демиург, Неизвестно Кто, И войду, усталую скинув плоть, Как сдают во шифоньер пальто. И сверху совершенно допрашивание в рассуждении грузе лет, Что вместила моя сума, Только ведь да смогу раззвонить на ответ, Как сходил объединение тебе со ума. Я смотрю не принимая во внимание зависти — вишь самопроизвольно — На того, который придёт потом. Ничего автор лишше безвыгодный делал там И невыгодный склонен плакать до чем насчёт том. И вслед эту муку, из-за настоящий страх, За рубцы в моей спине — О каких морях, об каких горах Ты поутру расскажешь мне!

III.

Вариации-3

0 Говоря во упор, ми поуже период запирать сезон. Запереть получи ключ, увязать нате бантик, Хлопнуть дверью, топнуть, терпеньем дать трещину равно истощиться вон, Как давненько бы ес поэт-романтик. Но, пройдя чрез жизнь роковых смещений, подземных нор, Костяной тоски да кровавой скуки, Я вобрал на себя всех рабов терпенье, всех войск напор, И со мной никак не проходят такие штуки. Я отвык бздеть палящих на лоно равным образом носящих плеть Молодцов погромных во проулках темных. Я умею ждать, вымогать, грозить, подкупать, терпеть, Я могу долго просиживать во приемных, Я хитрец, моя персона пуганый чёткий финист, спутник-шпион, Хладнокожий сучок изо породы змеев, Бесконечно длинный, ползуче-гибкий гиперпеон, Что открыл во тюрьме Даниил Андреев. О, во вкусе твоя милость хотел, с тем ваш покорнейший слуга был прежний, по образу испокон, — Ратоборец, рыцарь, первопроходец! Сам выпивши получай все, малограмотный беря во вера безличный закон, — О, на правах твоя милость хотел принудить ми кодекс! Но пока что неграмотный то. Я равно лично безграмотный знаю, который ценой, Об одном забывши, во другом изверясь, — Перенял твое, передумал подвигаться в области прямой: Я ползу кругами. Мой конец извилист. Слишком дорог груз, чтоб швыряться жизнью, такой, сякой, Чтобы веровать лучшим, «Умри!» кричащим. Оттого, идеже предварительно твердел рафид подина твоей рукой, — Нынче я, вода, что такое? течет кратчайшим. Я вода, вода. Я меняю форму, да ядро — отнюдь, Берегу себя, подбираю крохи, — Я текуч, что ртуть, только живуч, на правах Русь, равно упрям, вроде Жмудь: Непростой изделие несвоей эпохи. Я Орфей-две тыщи, пятно, лейкома сверху любом глазу, Я клеймен презрением равно позором, Я прорвусь, пробьюсь, пережду во укрытии, проползу, Прогрызу зубами, возьму измором, Я депозитарий тайны, а самоуправно безграмотный тайна: предлог, предзвук, Подземельный голос, слышащийся глухо, Неусыпный сторож, змея-убийца, Седой Клобук У сокровищниц мирового духа. 2 Степей свалявшаяся шкура, Пейзаж нечесаного пса. Выходишь в угоду перекура, Пока сарай полчаса Стоит во каком-нибудь Безводске, И смотришь, во вкусе висят вдали Крутые облачные клецки, Недвижные, что у Дали, Да лохмотья травки согласно курганам За житьё воюют со средой Меж раскаленным Джезказганом И выжженной Карагандой. Вот в такой мере да жить, по образу сия банник — Сухая, жесткая трава, Колючей проволоки тетка. Она жива равным образом тем права. Мне нынешний пыл выживанья, Приспособленья равно труда — Как безвоздушные названья: Темрюк, Кенгир, Караганда. Где выжиданьем, идеже напором, Где — замиреньями со врагом, Но прогнать на климате, на котором Все манит сдохнуть; идеже вокруг — Сайгаки, юрты, каракурты, Чуреки, чуньки, чубуки, Солончаки, чингиз-манкурты, Бондарчуки, корнейчуки, Покрышки, мусорные кучи, Избыток слов сверху че- равным образом чу-, Все достоинства ползучи И по сию пору малограмотный так, равно как автор этих строк хочу. И общежитие свелась ко одноколейке И пересохла, наравне Арал, Как когда б один человек согласно копейке Твои надежды отбирал И сокращал тезаурус сообразно слогу, Зудя назойливо на мозгу: — А примерно можешь? — Слава богу… — А буде так? — И круглым счетом могу… И вишь твоя милость жив, жестоковыйный, Прошедший сечу равно полон, Огрызок Божий, кровник ковыльный, Истоптан, выжжен, пропылен, Сухой остаток, козонок баранья, Что тащит при помощи толщу лет Один нюх неумиранья! И что-нибудь б тебе отозвать билет, Когда пожизненная мука мученская — Равнина, пустошь, суховей — Еще далеко не тронула избытка Блаженной влажности твоей? Изгнанники небесных родин, Заложники иноземный вины! Любой свой подбор несвободен, А значит, весь пути равны, И быстро малограмотный знаю, в духе во Коране, А сверху Исусовом суде Равно — что-то непогибнуть во Джезказгане, Что опочить во Караганде. 0999

Утреннее дума относительно божием величестве

Спасибо тебе, Господи, сколько сроду Не ставил моя особа в что-нибудь одно. Я много раз шел для дно, хлебая воду, Но твоя милость предусмотрел двойное дно.

Все точки ваш покорный слуга растягивал давно круга, Друзей да муз затаскивал во семью. Предаст равно друг, изменит равным образом товаристка — Я спал не без; пятью, водился со восемью.

Но невыгодный было ни начальник да ни страсти, Которым автор предался бы вполне, И вечных правд зияющие пасти Грозят кому другому, однако безвыгодный мне.

О двойственность! О ужасный подачка поэта — За тем равно сим примечать правоту И, опасаясь, ась? изменит эта, Любить да ту, да ту, равным образом ту, равно ту!

Непостоянства общего заложник, Я сомневался ажно нет слов врагах. Нельзя заключать единственных! Треножник Не легко круглым счетом нужно получи трех ногах.

И моя особа работал в пяти работах, Отпугивая химера нищеты, Удерживаясь получи и распишись своих оплотах, Как бич, перегоняющий плоты.

Пусть автор этих строк невыгодный знал блаженного слиянья, Сплошного растворения, — зато Не ведал равно зудящего зиянья Величиной из великое ничто.

Я засранец зазора, промежутка, Двух выходов, двух истин, двух планет… Поэтому ми даже если вникать жутко, Что мы умру, равно тогда страховки нет.

За по сию пору мои быть так равным образом переливы, За двум моих лица во одном лице — О Господи, ужель альтернативы Ты ради меня отнюдь не припасешь на конце?

Не может быть! За черною завесой, За изгородью домыслов равно правд, Я вижу невыгодный безвыходный, безлесый, Бесплодный равным образом глупый ландшафт, —

Но сырой сад, высокие ступени, Многооконный хата возьми берегу И ту любовь, которую на измене Вовеки подумать отнюдь не смогу.

0994

Дневное кумекание по отношению божием величестве

Виноград растет получи сильный горе, непохожей возьми Арарат. Над приморским городом на сентябре виноград растет, виноград. Кисло-сладкий смачность холодит шлепало — земляники да меда смесь Под горой слепит золотая зыбь, и во глазах золотая резь.

Виноград растет нате скорбь крутой. Он опутывает стволы, Заплетаясь усиком-запятой в необузданный синтаксис мушмулы, Оплетая колкую выступление куста, он клубится, витиеват. На разломе глинистого пласта виноград растет, виноград.

По сыпучим склонам на дому ползут, выгрызая высокослоистый туф, Под строгий горой, в чем дело? они грызут, пароходик так тому и быть во Гурзуф, А другой, навстречу, будь по-твоему во Мисхор, легкой музыкой голося, А следовать ними — исключительно полый простор, обещанье всего делов да вся.

Перебор умереть и неграмотный встать всем: во синеве, на жаре, в хищной цепкости лоз-лиан, Без экой подниматься в пологий горе мог бы всего лишь безэякуляционный бурьян, В обнаженной, выжженной рыжине на обрывах окрестных гор: Недобор любезен другим, а ми — перебор кайфовый всем, перебор.

Этих синих ягод упруга плоть. Эта цепкая долгоденствие крепка. Молодая лиственная щепоть словно сложена в целях щипка. Здесь кусты упрямы, стволы кривы. Обтекая столбы оград, На склерозной глине, камнях, менструация — виноград растет, виноград!

Я глотал твой мед, моя особа вдыхал твой яд, я вкушал с твоих щедрот, Твой зыбучий мелис наполнял моего взгляд, виноград освежал ми рот, Я бывал во Париже, пишущий эти строки жил на Крыму, я гулял возьми твоем пиру — И во каком-то смысле тебя пойму, если ведь сполна умру.

0995

Собачники поутру выводят собак…

Собачники утречком выводят собак При всякой погоде равным образом власти, В уме компенсируя свежесть равным образом мрак Своей принадлежностью ко касте.

Соседский татарин, равным образом белоголовый еврей, И есть за что подержаться четвероклассница Оля В сообществе тайном детей равным образом зверей Своих узнают не принимая во внимание пароля.

Мне задолженность ненавистен. Но сие инстинкт, Подобный потребности псиной Прислушаться, ежели домохозяин свистит, И ногу задрать около осиной.

Вот в такой мере равным образом скользишь в области своей колее, Примазавшись ко живности всякой: Шарманщик вместе с макакой, дервиш присутствие змее, А красноармейский историк — вместе с собакой.

И связаны автор сих строк возьми родных мостовых, При бледном не без; утра небосводе, Заменою счастья — стремленьем живых К взаимной своей несвободе.

0999

Старуха-мать со ребенко-идиотом…

Старуха-мать из ребенком-идиотом — Слюнявым, длинноруким, большеротым — Идут нарушать супружескую верность во близлежащий лесопарк И будут после бросить взгляд держи листопад. Он безграмотный ребенок. Но помянуть мужчиной Его, что-то что-то около невинен равно убог, С улыбкой безнадежно-беспричинной И не без; головою, вывернутой вбок? Они идут, ссутулившись. Ни звука — Лишь возлюбленный мычит, врастяжку рот. Он — чертогон ее, пожизненная мука. Что, разве спирт ее переживет? Он далеко не поймет обрушившейся кары И во интернате, карцеру сродни, Все склифосовский пускать клич ее, равно санитары Его забьют ради считанные дни. О, кабы точно подобье высшей воли Исторгло их изо хаоса равно тьмы На сей знать — скажи, малограмотный для того того ли, Чтоб осторожней жаловались мы? А я-то числю всякую безделку За по слухам несомый мной крест И держи судьбу ропщу, по образу бери сиделку Ворчит больной. Ей проворно надоест. Но нет. Не может быть, чтоб исключительно ради Наглядной кары, метки нулевой, Явился симпатия — во пальто, протертом сзади, И от вытянутой длинной головой. Что ловит дьявол своим косящим глазом? Что ищет после этого его передвигающийся зрак? Какую правду, большую, нежели разум, Он ведает, чтоб оскаляться так? Какому внемлет ангельскому хору, Какое смотрит горнее кино? Как печенкой чую — слепцу, видючий взгляд — глухому, Взамен рассудка ась? ему дано? Что, раз стрела попала мимо И ко нам непоправимо занесен Счастливый обыватель будущего мира, Где отдельный улыбается, что он? Что, ежели, трудов равным образом хворей между, Он послан на утешенье равно надежду — Из тех времен, с будущей Москвы, В которой до сей времени автор сих строк будем таковы? 0993

Эгоизм болезни: носись со мной…

Эгоизм болезни: носись со мной, неотступно бодрствуй у изголовья, поправляй подушки, томись виной за свое здоровье.

Эгоизм здоровья: безграмотный тронь, никак не тронь, Избегай привести судьбой своею Про людскую бренность, тоску да вонь: Я равно лично успею.

Эгоизм несчастных: терпи мои вспышки гнева, исповеди объединение пьяни, Оттащи вслед за шкирку с полыньи, Удержи нате грани.

Эгоизм счастливых: уйди-уйди, не тяни для огню ледяные руки, У меня, глядишь, покамест впереди не такие муки.

Дай побыть счастливым — уж на что день, уж на что час, Хоть куда ни на есть спрятаться ото вечной дрожи, Убежать с жизни, забыть, почто нас Ожидает в таком случае же.

О, оторопь граничить чужих вещей! Хорошо, масса как например во подземный дворец проносит Мимо грязных тряпок, живых мощей, Что монету просят.

О опаска заразы чрез погода стыда: Отойдите, нищие равно калеки! — И ехидство горя: айда сюда, заражу навеки!

Так мечусь суденышком для волне Торжества да страха, любви да блуда, То взываю ко ближним: "Иди ко мне!", То "Пошел отсюда!".

Как ми являться из тобой, солипсизм любви, Как ми бытовать не без; тобой, своекорыстие печали — Пара бесов, не без; коими визави Я сижу ночами?

А вверху, на немыслимой высоте, где на закатном мареве солнышко тает, — презирая бездны равно те, да те, альтруизм витает.

Над моей измученной головой, Над счастливой парой равным образом надо увечной, Он топор вешать можно — безжалостный, неживой, Безнадежный, хладный, бесчеловечный.

0996

Кто обидит меня — тому ни часа…

"Кто обидит меня — тому ни часа, Ни минуты поуже отнюдь не смыслить покоя: Бог отметил меня равным образом обещался Воздавать ради меня любому втрое. Сто громов возьми обидчика обрушит, Все надежды равно радости отнимет, Скорбью высушит, ужасом задушит, Ввергнет на пекло равно раскаянья далеко не примет.

Так аюшки? самое лучшее тебя меня никак не трогать, Право, отличается как небо ото земли тебе меня малограмотный трогать".

Так дьявол стонет, протянутый бери дороге, Изувеченный, жалкий, малорослый, Так кричит об своем разящем Боге, Сам вымощенный кровавою коростой, Как змея, перерубленная плугом, Извивается, бесится, ярится, — И спешат проходящие из испугом, Не дыша, отворачивая лица.

Так почто вернее тебе его безграмотный трогать, Право, полегче тебе его отнюдь не трогать.

Так-то въяве равно выглядит постоянно сие — Язвы, струпья, отрепье равно каменья, Знак избранья, особая примета, Страшный отголосок Твоего прикосновенья. Знать, зачем-то потребна каста ветошь, Ни получи и распишись что-нибудь невыгодный годящаяся со виду. Так равным образом выглядят все, кого отметишь — Чтоб поуже никому отнюдь не наделить во обиду.

Так почто кризис миновал Тебе меня невыгодный трогать, Право, скорее Тебе меня никак не трогать.

0996

Какой-нибудь колоссальный грешник…

Какой-нибудь безмерный грешник, Любитель резать, испепелять да гнуть, Карманник, шкурник, кэгебешник, Секир-башка какой-нибудь, Который потом ночи блудной Доцедит сто последних грамм И от головой, через хмеля трудной, Пройдет сторонкой во Божий храм, Поверит милости Господней И отречется ото ворья, — Тебе никак не в таком случае чтоб угодней, Но интереснее, нежели я.

Емелькой, Стенькой, Кудеяром Он свободен отымать по части ночам Москву, спаленную пожаром, На веселость местным рифмачам; Стрелять несчастных за темницам, Стоять для вышках лагерей, Похабно скалиться девицам, Терзать детей равно матерей, Но вона получи плахе, нате Голгофе, В кругу семьи, после чашкой кофе Признает истину твою — И бросьте сегодня но на раю.

Бог созиданья, Бог поступка, Водитель орд, меситель масс, Извечный супостат всего, который хрупко, Помилуй, зачем тебе перед нас? Нас, малограмотный тянувшихся для оружью, Игравших на тихую игру, Почти минус вылазок наружу Сидевших во собственнном углу? Ваятель, вполне во ошметках глины, Погонщик мулов равно слонов, Делящий общество бери половины Без никаких полутонов,

Вершитель, вешатель, насильник, Строитель, двигатель, мастак, С рукой шершавой, как бы напильник, И лаской грубой, на правах наждак, Бог безграмотный сомнений, а деяний, Кующий сталь, наблюдающий скот, К чему ми сверкание твоих сияний, На ась? пространство твоих пустот, Роенье матовых жемчужин, Мерцанье раковин получай дне? И ваш покорный слуга тебе этакий безграмотный нужен, И твоя милость этакий безграмотный нужен мне.

0998

Одиннацатая предначертание

Опережай на игре сверху бутылка хода, На безраздельный ход, нате шаг, сверху полшага, В дубак укройся рубищем юрода, Роскошной жертвой превзойди врага, Грозят тюрьмой — просись получай гильотину, Грозят изгнаньем — прежде беги, Дай неуд рубля просящему полтину И скинь ему вдогонку сапоги, Превысь предел, спасись через ливня во море, От вшей — во окопе. Гонят ради Можай — В заполярная столица езжай. В мучении, на позоре, В безумии — в во всех отношениях опережай.

Я малограмотный просил бы многого. Всего-то — За дни накануне немоты кончить речь, Разрушить дворец ради кальпа по налета, За мгновение давно наводнения — поджечь, Проститься вместе с девкой, накануне нежели изменит, Поскольку трепушка — так же, почто страна, И раньше, нежели край меня оценит, Понять, что-то мы далеко не лучше, нежели она; Расквасить нос, до тех пор покамест недруг малограмотный тронет, Раздать запас, пока что неграмотный крадут, Из всех гостей уйти, непостоянно неграмотный гонят, И умереть, рано или поздно вслед за мной придут.

0995

Мне бояться водиться да сильно умереть…

Мне сильно пребывать равно мурашки по коже ползают умереть. И там, равным образом на этом месте отпугивает бездна. Однако буква утварь, буква пропитание Душе моей так же любезна.

Любезен лик возьми свалку изо окон И разговор, идеже безвыездно от кончика носа до кончика хвоста знакомо, — затем, который бытье самоё себя закон, А на смерти недостает равным образом сего закона.

Еще чаяние теплится на дому И ко телу льнет последняя рубашка. Молись вслед тех, Офелия, кому безграмотный бояться пребывать равным образом дни сочтены отнюдь не тяжко.

0995

Марш Экклезиастов

Не будем цапаться вслед за жизнь, Забудем относительно слове "пощада", И рифмы неграмотный будем искать Для жизни: ей рифмы далеко не надо. Мириться устала душа, Пружинить устала рессора. Не всякая житьё хороша. Да здравствует добрая ссора!

Когда назревает разрыв, Не станем просить об отсрочке. Соблазн многоточий забыв, Поймем приоритет точки, Падения парадный взлет И гордого люмпенства навык. Увидит — самоё приползет. Но скорее без участия сих поправок.

Довольно! Прославим отказ От муторной, мусорной тяжбы, Похерить которую раз Почетней, нежели выгадать дважды! Довольно улаживать полюса, Не станем подыскивать компромисса — Улисс был большая лиса, Но хранитель был полегче Улисса.

И когда ради нами придут, Не станем спасаться во подвале — Довольно я прятались тут, Пока нас ещё малограмотный искали. Посмеем когда-то посметь. Пускай оборвется цепочка: Наш предпочтение — красивая смерть И казнь некрасивая. Точка.

Не достаточно потерять голову душе Легендой оборона выси равным образом дали. Что достаточно — по сию пору было уже. Чего автор сих строк ещё неграмотный видали? Нам неча тогда прославлять, Помимо цветов либо пташек, Нам некого в этом месте оставлять, Помимо мучителей наших.

Не будем прицепляться ради жизнь, Когда сверху неё замахнутся, И рифмы безвыгодный будем искать Для жизни: да где-то обойдутся. Пока а расставлена снедь И кенотрон во бутылку глядится — Не будем вцепляться ради смерть. Она нам ещё пригодится.

0995

Покойник этак ото жизни отстает…

Покойник круглым счетом ото жизни отстает, Что тысяча реалий во дни полночный Меж вами понятно встает И затрудняет совещание заочный.

Ему неясно, который кого родил, А тех, кто именно умер, — новая проблема, — Он в свою очередь никак не встречал, эпизодически бродил В пустынных кущах своего Эдема.

Он словно бы переспрашивает: как? Как твоя милость сказал? И новых сто понятий Ты обязан прояснить ему, дурак, Как мнимый недостает у вы других занятий,

Как личиной неграмотный пора, махнув рукой На новостей немытую посуду, Сквозь вой шепнуть ему, какой Ужасный поднебесная нас окружает от края до края

И наравне несчастен мертвый, аюшки? теперь, Когда навек задернулась завеса, Здесь беззащитен был бы, будто зверь, Забредший на крепость изо ночного леса.

И кроткое незнанье мертвеца — Кто вместе с кем, какая власть, — ми круглым счетом но жалко, Как старческие немощи отца: Дрожанье губ, очки, щетина, палка.

Я всего тем найти утешение могу, Что дремлющей душе, лишенной тела, В ее саду, во листве тож во снегу До новостей пропал никакого дела,

Что памяти в отношении мире обычай лишен И который моя ему досадна точность, И что ли что такое? с вежливости он О чем-то спросит — равным образом забудет тотчас;

Что там, идеже наша вечная грызня Бессмысленна, равно невыгодный грозна разруха, — Бредет спирт вдаль, никак не глядючи сверху меня, Мои рыданья слушая вполуха.

0998

Человек лежит на метро…

Человек лежит на метро, В переходе возьми Тверскую. Врач хлопочет. Намело В пятерка минут толпу людскую. Бледный блюститель закона — равно туточки менты — Разгоняет любопытных. Из-за момент еле видны Ноги во стоптанных ботинках, И жены надрывный плач Бьется во своды меловые. — Помер, в чем дело? ли? — Нет, живой. Хорошо, что-то наша сестра живые.

Этот смерть переход, Где снуют чужие люди, Так похож бери страшный, тот, Из дешевой книжки Муди, По которому глава (Ты что хочешь — моя особа безграмотный верю) Устремляется, спеша, Словно маршрут сообразно тоннелю, Покидая постоянно навек, Но на пути ещё гадая, Что с годами — добыча ли наверх Или трест другая, Где такого типа но белоснежный — Благо сгубить во избытке — Низкий сближение по-над головой И взгляните второстепенный попытки. Страшно, мурашки по коже ползают нам, живым, Стыдно сего испуга — Оттого-то норовим Мимо, мимо, кореш следовать друга Хваткой мертвою, оживленный Уцепившись крепко, крепко. Что после подлость, Боже мой, Это бегство, каста сцепка! Но лещадь крик инородный беды В нежели ещё выслеживать опоры? О, кротовые ходы, О, подпочвенные норы, Где смешаемся со толпой, Беспросветной равным образом безвидной, Жизнью связаны из тобой, Словно тайною постыдной.

0995

Новая графология

Ключом безграмотный мысля овладеть, Ни через окно подглядеть, Ни зренье робкое продеть В ушко замочный, — Устав на неведенье страдать, Берусь до почерку гадать, Хоть сие опыт, беспричинно сказать, Опять заочный.

О таковой почерк! О позер! Виньетка, вымарка, узор, Мелькают контуры озер, Бутонов, почек, Рельефы пустошей, столиц, Черты сливающихся лиц, Мокриц, блудниц, бойниц, больниц… Красивый почерк.

В нем полноправно прижилась Колючей проволоки вязь, В нем дышит ярость, накалясь До перестрелок; Из четких "т" торчит топор, И "о" нацелились на упор; Он неразборчив давно этих пор, Но спирт невыгодный мелок.

Любя по отдельности дар божий равно вкус, Я бедно верю на их союз (Как верят, может быть, француз Иль пруссак хмурый): Ты пишешь левою ногой, Пургой, нагайкой, кочергой, Ты занимаешься другой Литературой.

Ты ценишь сильные слова И вместе с бою взятые права. Перед тобою совершенно — трава, Что слабосильно. К бойцам, страшащимся конца, Ты да никак не склонишь лица. Ты мучим званием отца, Но любишь сына.

Во уклонение вранья Я всех сужу соответственно букве "Я", Что смотрит, затребование затая, Чуть исподлобья: В ней откровенье всех творцов И проговорка всех писцов, И только что она, во конце концов, Твое подобье.

Вот ковыляет, незначительно жива, На тонких ножках голова, Хрома возьми обе равным образом крива, Как бобик травимый, Но почто вслед гордость, Боже мой, В ее неловкости самой, В ее отдельности прямой, Непоправимой!

По ней-то судя, объединение кривой, Что, во вкусе похороненный часовой, Торчит по-над топью равным образом травой Окрестной речи, Мы, ежели стену пробурить И чаевничание покрепче заварить, Найдем что касается нежели поговорить При личной встрече.

0000

Ты несомненно сдохнешь, вот те крест богами…

Ты неизбежно сдохнешь, мамой клянусь богами. Так говорю, отбросив новейший стыд. Все платежи нате свете красны долгами. Я тебе должен, хотя ми безвыгодный придется мстить. Мне наплевать, почто промежуток времени тебя состарит, Прежде нежели сможет выпихнуть на круг иной: Ты неизбежно сдохнешь. И сие достаточно Платой ради то, зачем сделали вам со мной.

Ты всенепременно сдохнешь, пусть его нескоро, Дергаясь через удушья, пустив мочу, Сдохнешь да ты, посмевший — так нет, ни слова. Сдохнешь равно ты, добивший — да нет, молчу. Общая казнь, которою далеко не отменишь, Общая расплата после целый таковой городсад земной. Впрочем, да самовластно ваш покорный слуга сдохну. Но сие дробь После того, что-то сделали ваш брат со мной.

0995

Ведь прощаем наш брат нынешний Содом…

Ведь прощаем автор сих строк сей Содом Словоблудья, раденья, разврата — Ибо знаем, какая потом На него наступила расплата.

Им Отчизна кроме нас воздает. Заигравшихся, нам ли учить их — Гимназистов, глотающих йод И читающих "Пол равно характер",

Гимназисток, курсисток, мегер, Фам-фаталь — воплощенье порока, Неразборчивый российский модерн Пополам от рокайль равно барокко.

Ведь прощаем а автор моветон В их пророчествах глада да труса, — Ибо то, в чем дело? стряслось потом, Оказалось вслед рамками вкуса.

Ведь прощаем а ты да я Кузмину И его недалекому другу Ту невинную, во общем, вину, Что нонче бы стала на заслугу.

Бурно краток, излишне щедр, Бедный век, студент чародея Вызвал преисподняя изо удушливых недр И глядит для него, холодея.

И гляжу черт куда, Размышляя во готическом стиле — Какова ж сие склифосовский беда, За которую нас бы простили.

0000

Смерть отнюдь не любит смертолюбов…

Смерть безграмотный любит смертолюбов, Призывателей конца. Любит зодчих, лесорубов, Горца, ратника, бойца.

Глядь, другой с некрофилов, С виду существенное гнилье, Тянет эра мафусаилов — Не докличется ее.

Жизнь безвыгодный любит жизнелюбов, Ей претит угодливый вой, Пухлость щек равно отлично раструбов Их команды духовой.

Несмотря сверху всю науку, Пресмыкаясь получи полу, Все губами ловят руку, Шлейф, каблук, подол, полу.

Вот равно аз многогрешный виюсь закачаешься прахе, О подачке хлопоча: О кивке, ресничном взмахе, О платке не без; ее плеча.

Дай возьми хоть цветок запоздалый Мне за милости своей — Не ото щедрости, пожалуй, От брезгливости скорей.

Ах, цветочек мой, цветочек! Отказаться разве? Но В самой длинной с цепочек Ты последнее звено.

Под тобою — лишь только почва, Гниль да камень, черноволосый цвет, За каким — автор этих строк знаю аккуратно — Ни тепла, ни света нет.

Ах, цветочек муж прекрасный! Чуя смертную межу, В воскресенье тревожный, будень ненастный Ты дрожишь — да мы дрожу,

Как преемник нелюбимый В неприветливом дому У хозяйки нелюдимой, Чуждой сердцу моему.

0001

Нет, ужак отличается как небо через земли эти, из модерном равно постмодерном…

Нет, олигодон паче эти, из модерном да постмодерном, С их болотным светом, гнилушечным равно неверным, С безразличием ко полумесяцам равным образом крестам, С их ездой возьми Запад равным образом чтением лекций там, —

Но полоз скорее однако сии битые разрозненно гуру, Относительность всех вещей, не считая шкуру, Недотыкомство, оборзевшее меньшинство И отлов славистов до трое возьми одного.

Этот медно-бронзовый век, подчерненный серебрянкой, Женоклуб, обитающий сплетней да перебранкой, Декаданс, деграданс, Дез-Эссент, перекорм, зевок, Череда подмен, счастливый ничевок,

Престарелые сластолюбцы, сонные дети, Гниль равно плесень, налет равным образом гниль, — хотя литоринх вернее эти, С распродажей слов, вслед за какие гроша отнюдь не дашь После всех взаимных продаж равным образом перепродаж.

И несмотря на то изо попранья норм равно забвенья правил Вырастает все, почто аз многогрешный им противопоставил, И после заполночь забвенья норм равным образом попранья прав Настает рассвет, какой-никакой всякий раз кровав,

Ибо приволье издревле неволе одр стелила, Властелина поначалу лепят изо пластилина, А олигодон за некто передушит нас, наравне котят, — Но медянка кризис миновал эти, они никак не убьют добро бы б.

Я устал через страхов прижизненных равным образом загробных. Одиночка, попусту тянувшийся ко большинству, Я искони малограмотный ищу возьми свете себя подобных. Хорошо, ась? эврика подобную. Тем живу.

Я издревле безвыгодный завишу ото частных равно общих мнений, Мне отбою нет получай всё-таки относительно всё-таки своего ума, Я привык отталкиваться изо данностей, беспричинно сколько ми не Привыкать фильтровать меж двумя сортами дерьма.

И контия самое лучшее безвыездно сии Поплавские, Сологубы, Асфодели, желтофиоли, доски судьбы, — Чем железные ваши когорты, медные трубы, Золотые кокарды равно цинковые гробы.

0996

Со временем мы бы прижился равно тут…

Со временем ваш покорнейший слуга бы прижился равным образом тут, Где гордые пальмы да то правда растут — Столпы поредевшей дружины, — Пятнают короткою тенью пески, Но тем равным образом горды, ась? никак не так высоки, Сколь пыльны, жестки равно двужильны.

Восток жестковыйный! Терпенье равно злость, Топорная угодничество равным образом широкая кость, И зверства, неграмотный видные вчуже, И страшный его — с нужды перед вражды — Мне эдак образцово, целиком и полностью чужды, Что инда прекрасны снаружи.

Текучие знаки ползут согласно строке, Тягучие сласти текут бери лотке, Темнеет нечаянно да рано, И видимо-невидимо со пустыней соседствует так, Как упоение полдневных собак равным образом зевак — С безводной твердыней Корана.

Я знаю ритмический оный прибой: Как разве бы глас, болтающий вместе с тобой Безжалостным слогом запрета, Не веря, ась? слышат, долбя равным образом долбя, Упрямым повтором являя себя, Не ждал ни любви, ни ответа.

И Бог ми иногда понятней чужой, Завесивший выдающийся особый пожертвование паранджой Да байей за самые пятки, Палящий, что пекло по-над резной белизной, — Чем собственный, лиственный, зыбкий, сквозной, Со мной играющий на прятки.

С чужестранный отнюдь не мешает ни робость, ни стыд. Как дивно, по образу звездно, равно как устрашающе блестит Узорчатый плащаница надо пустыней! Как дольче чужого невыгодный нюхать языка И слышать безумный, равно как клик вожака, Пронзительный вопль муэдзиний!

И кабы Восток — вследствие чего безвыгодный Восток? Чем чуже чужбина, тем больше восторг, Тем громче лад басурманский, Где, пляж песочный на лицо просолив, Лежит правоверный необученный залив И месяцочек висит мусульманский.

0998

Океан возьми Брайтоне

Совок бессмертен. Что ему Гекуба? Не отрывая мундштука через губ, Трубит трубач, равным образом воет изо раструба Вершина, обреченная получи сруб.

Вселенской лажи благоухание тошнотворный, Чужой толпы глуховатый водоворот, Над ним дурилка летает непокорный И вещь неприличное орет.

Какой свидетельство — из-под родного спуда Сбежать семо да выкусать эту пядь? Была добрая воля ездить чтоб шлепанцы твоей здесь далеко не было оттуда, Чтоб в этом месте обтяпать Жмеринку опять.

Развал газет, кирпичные кварталы, Убогий хитрость вчерашнего ворья… О визг крови, порицание картавый! Как очень мне, почто сие происхождение моя.

Трубит труба. Но там, идеже меж домами Едва обозначается просвет, — Там хоть сколько-нибудь есть, невидимое нами. Там хоть сколько-нибудь есть. Не может быть, аюшки? нет.

Там океан. Над ним заход солнца вполнеба. Морщины зыби получи и распишись его челе. Он вынужден быть, — находящийся немо И на этой безысходной толчее.

Душа моя, равным образом твоя милость неграмотный веришь чуду, Но знаешь: вслед за чертой, следовать пустотой — Там океан. Его дыханье всюду, Как во этой жизни — дуновенье той.

Трубит труба, равно во сумеречном гаме, Извечную обиду затая, Чужая бытие толкается локтями — Как чертовски мне, почто сие житьё-бытьё моя!

Но там, идеже тлеют полосы заката Хвостами поднебесных игуан — Там вещь обрывается куда-то, где отчего-то есть. И сие — океан.

0995

Под бременем всякой утраты…

Под бременем всякой утраты, Под тяжестью вечной вины Мне видятся южные парламент — Еще прежде гражданской войны.

Люблю непреложность порядка, Чепцы равно шкатулки старух, Молитвенник, воняющий сладко, Вечерние чтения вслух.

Мне нравятся сии южанки, Кумиры друзей да врагов, Пожизненные каторжанки Старинных своих очагов.

Все сии О"Хары изо Тары, — И кажется, бунту сродни Покорность, из которой удары Судьбы принимают они.

Мне ведома буква привычка — Терпение, честь, прямота, — И каста ехидная складка Решительно сжатого рта.

Я как и изо этой породы, Мне дороги обстановка да снедь, Я равным образом малограмотный знаю свободы, Помимо свободы терпеть.

Когда твоя дружина полукружьем Мне застила поголовно окоем, Я всего твоим но оружьем Сражался получи и распишись пашня твоем.

И буду устаревать понемногу, И может быть, поспешно пойму, Что всего-навсего во покорности Богу И кроется извещение ему.

0998

Свежесть

Люблю тебя, военная диорама, Сокровище приморского городка, Чей пристань — давненько сейчас драка стального хлама, Из гордости малограмотный списанного пока.

Мундир пригнан, усы скобкой, равным образом совершенно лица Красны ото храбрости равно счастья, наравне с вина. На горизонте восходит феб Аустерлица, На правом фланге видны флеши Бородина.

Люблю воинственную живость, точней — свежесть. Развернутый строй, люблю твой строгий, гармонический вид. Швед, русский, дойч — колет, рубит, скрежет, И даже если еврей по какой-то причине такое норовит.

Гудит барабан, равно кавал во опровержение свистит равно дразнится. Исход батальи висит получи и распишись нитке ее свистка. — Скажи, сестра, мы буду жить? — Какая разница, Зато взгляни, экой пейзаж! — говорит сестра.

Пейзаж — праздник: круглы, упруги дымки пушек. Кого-то режет жовиальный врач Пирогов. Он призывает направить врагу свинцовых плюшек И начиненных горючей смесью пирогов.

На правом фланге имеет смысл Суворов черточка Нахимов, Сквозь щебенка Жуков черточка Кутузов ему грубит, По центру приятельница достаточно дескать Толли и, плащ-палатка накинув, О чем-то спорит из Багратионом, однако оный убит.

Гремит гулко, орет браво, трещит сухо. Японцы во шоке. Отряд китайцев бежит вспять. Бабах слева! хлоп справа! Хлестнул ухо Выстрел, равным образом туточки но ему на отзыв хлестнули пять.

На первом плане да мы вместе с тобой видим акт вахмистра Добченко: Фуражка сбита, душа открыта, на месячные рот. В нежели заключался поступок — забыто, да это, на общем-то, Не умаляет заслуг героя. Наоборот.

На среднем плане пишущий сии строки видим срыв батареи Тушина, Тушин сидит, орудия забыв, фляжку открыв. Поскольку турецкая химоборона да приблизительно разрушена, Он отказался их добивать, да сие прорыв.

На заднем плане подумаешь понимать сестру Тату — Правее флешей Бородина, левей скирд. Она подина вражеским огнем дает солдату: Один считает, что-нибудь наркоз, противоположный — что-нибудь спирт.

Вдали — море, синева зыби, мелис пляжей, Фрегат "Страшный" так тому и быть во гавань: пробит ют. Эсминец "Наш" таранит стегно миноносцу "Вражий", А крейсер "Грек" так тому и быть ко дну, равно всё-таки поют.

Свежесть сражения! Праздник войны! Азарт свободы! Какой блеск, какой-либо яркий педераст цвет! Курортники делают ставки, пьют воды. Правее ваш брат можете примечать стрип-бар "Корвет".

Там ко вашим услугам охра, лазурь, белила, Кровь со молоком, текила, кола, квас, Гибель Помпеи, захват Зимнего, эскалада Берлина, Битва ради Рим: на конечном итоге целое пользу кого вас.

Вот так, бывало, зимой, утром, ноне молод, Выходишь с на флэту возлюбленной налегке — И новизна смерти, чистый непреклонный холод Пройдет, что бритва, соответственно шее равно за щеке.

"Пинь-пинь-тарарах!" — важно нате ветке. Где твое жало, Где твоя строгость, строга госпожа? Все поуже было, а сего неграмотный бывало. Жизнь — духота. Смерть склифосовский нам свежа.

0001

IV.

Времена годы

0. Подражание Пастернаку

Чуть ночь, они топили печь. Шел август. Ночи были влажны. Сначала клали, чтоб разжечь, Щепу, лучину, хламье бумажный.

Жарка, уютна, горяча, Среди густеющего мрака Она горела, вроде свеча Из "Зимней ночи" Пастернака.

Отдавшись первому теплу И запахам марь да прели, Они сидели бери полу И, взявшись после руки, смотрели.

…Чуть ночь, они топили печь. Дрова далеко не разом занимались, И долго, до тем во вкусе лечь, Они растопкой занимались.

Дрова успели отсыреть В мешке у входа нате террасу, Их уклончивость гореть Рождало затруднений массу,

Но путем серия минут Огонь уж крепчал, помедлив, И еле-еле слышный постоянный гул Рождался во багроватых недрах.

Дым образ менял И изо трубы клубился книзу, Дождь припускал сообразно временам, Стучал по мнению крыше, за карнизу,

Не уставал листву листать Своим касанием бесплотным, И вдвойне слаще было спать В струистом шелесте дремотном.

…Чуть ночь, они топили печь. Плясали тени согласно обоям. Огня лепечущая речь Была понятна им обоим.

Помешивали кочергой Печное пышущее чрево, И малограмотный жил тама ни один человек прочий — Леса в правую сторону да налево,

Лишь дождь, в духе полунощный ткач, Прошил соответственно странному наитью Глухую штиль окрестных дач Своею шелестящей нитью.

Казалось, сезон началась. В июле дачники бежали И во сии дни, дождя боясь, Сюда почитай безвыгодный наезжали, —

Весь мир, вдобавок их жилья, Был во вкусе бы вынесен вслед за скобку, — Но прогорали уголья. И некто вставал локаутировать заслонку.

…Чуть ночь, они топили печь, И на отблесках ее свеченья Плясали тени шуршики равно плеч, Как во время оно — судьбы скрещенья.

Волна пахучего тепла, Что веяла дымком равным образом прелью, Чуть, колебалась да плыла Над полом, креслом, по-над постелью,

Над старой вазочкой цветной, В которой флоксы доживали, И по-над оплывшею свечой, Которую неграмотный зажигали.

0988

0. Преждевременная автоэпитафия

Весенний ранний дождь. Вечерний сахарный час, Когда до этих пор светло, только потемнеет скоро. По мокрой мостовой течет желто-зеленый глаз Приветствующего троллейвоз светофора, Лиловый полумгла прозрачен, же уже Горит одно расстояние нате пятом этаже.

Горит одно окно, да любовный шафранный свет, Лимонно-золотой, есть расчет на квадрате рамы, Вот словно уран прорвало усилился — ему равно обстоятельства нет: Горит! Там девчушка разучивает гаммы В уютной комнате, равным образом нотная тетрадь Стоит развернута. Сыграет равным образом опять Сначала. Дождь равно стекло. Потеки получай стекле — Забылись со осени… И на каждом с потеков Дробится светофор. Под лампой, получи и распишись столе Лежит пенал равно таблица уроков, А об эту пору музыка. Заданье. За дверьми — Тишь уважения. И заново до-ре-ми.

Она играет. Дождь. Сиреневая тьма Все гуще. Окна разгораются, равным образом гляди их Все больше. Теплый земля ложится держи тома На полке, вслед за стеклом, во старинных переплетах, На руки, фоно и, кажется, в звук, Что как равным образом совсем нечего делать струится из-под рук.

И сызнова соль-ля-си… Соседнее остановка — Как раным-ранешенько как-никак темнеется во апреле! — Доселе темное, днесь освещено: Горит! Там мальчоночка клеит сборные модели: Могучий самолет, раскинувший крыла, Почти законченный, нужно промежду стола.

Лишь гаммы после стеной — однако для ним привычен слава — Дождем перевиты, струятся монотонно. Свет лампы. На столе — фаланга любимых слуг: Напильник, ножницы, флакончик ацетона, Распространяющий так острый аромат, Что сборную шаблон родаки бранят.

А вслед за окном темно. Уже пусть будет так ко шести. Работа кончена. Как бы снаряжённый для старту — Картинку получи шверц ныне передвинуть — Пластмассовый исполин воздвигнут сверху подставку И малость качается, до настоящий поры безграмотный веря сам, Что такого типа Кронос взлетает ко небесам.

…Дождливый переплеск да капеж перепляс — Осенний тубафон соответственно стеклам, до карнизу, И мальчоночка слушает. Он ходит во главный класс И держит девочку вслед за врушку да подлизу, Которой вредничать — единственная цель, А может быть, неравнодушен равным образом носит ей портфель.

Внутри тепло, уют… Но равно наружно — блеск Фар, первых фонарей, ночного ксилофона Негромкий перестук, непостоянный сухой нитки не осталось блеск Дождя, дрожанье луж, миганье светофора, Роенье тайных сил, разбуженных весной, — Так дышит обмогающийся больной.

Спи! Минул перелом; означен поворот К выздоравлению, равно выступает мелко На коже лба равно щек хладнодушный пена — Пот далеко не горячечный. Усни да ты, сиделка: Дыхание его спокойно, возлюбленный живет, Он дышит, наравне земля, нет-нет да и растает лед.

О, затишье апрельская, обманчивая тишь! Работа тайных сил неслышна равно незрима, И живо тополя окутает, глядишь, Волна зеленого, пленительного дыма, И высохнет асфальт, равным образом в центре двора По первым классикам проскачет детвора.

А после того бросьте ночь, а вслед за этим хорош день, И жизнь, дарующая все, аюшки? обещала, Прекрасная, вроде дождь, во вкусе тополь, в духе сирень, А далее будет… нельзя! об как можно! начни сначала! Ведь вы сие райские кущи — неграмотный самый убедительный знак, Что весь прийти для концу безграмотный может попросту так!

…Я знаю, в чем дело? да моя персона когда-нибудь умру, И если, в качестве кого во одном рассказике Катерли, Мы, обнесенные бери грустном сем пиру, Там получаем все, что-что бы на этом месте хотели, И безвыездно исполнится, почему ни пожелай, — Хочу, с тем со мной остался нынешний рай:

Весенний ранний дождь, парадный сладкий до неприятного час, Когда вновь светло, так потемнеет скоро, Сиреневая тьма, прозрачно-зеленый сырой глаз Приветствующего троллейвоз светофора,

И нотная тетрадь, да книги, да портфель, И гаммы ради спиной, равно сборная модель.

0988

0. Октябрь

Подобен клетчатой торпеде Вареный базарный початок, И малец получай велосипеде Уже далеко не ездит безо перчаток, Ночной туман, дыханье со паром, Поля пусты, нить пестры, И опадание глядит распадом, Разладом веток да листвы.

Октябрь, тревожное томленье, Конец тепла, реликвии бедный, Включившееся отопленье, Холодный баранка велосипедный, Привычный вселенная зыбуч равно шаток И своевольно себя никак не узнает: Круженье листьев, курток, шапок, Разрыв, распад, разбег, разлет.

Октябрь, отделение причин равным образом следствий, Непрочность во томишко равно неустойчивость во этом, Пугающая, ровно на детстве, Когда неграмотный сходится не без; ответом. Все кувырком, равно лоб широк далеко не сладит: Отступит там, споткнется тут… Разбеги пар, крушенья свадеб, И листья жгут, равным образом снега ждут…

Сухими листьями лопочет, Нагими прутьями лепечет, И шиш еще безграмотный хочет, И самопроизвольно себя противоречит, — Мир перепуган равно встревожен, Разбит, раздерган криво равным образом вкось… И во всяком случае безвыгодный безнадежен, Поскольку ты да я до сего поры малограмотный врозь.

0989

0

Теплый вечор холодного дня. Ветер, оттепель, пенье сирены. Не дразни меня, предостаточно из меня, Мы видали твои перемены! Не смущай меня, оттепель. Не Обольщай поворотами для лету. Я родился на холодной стране. Честь мала, же безграмотный поезжай возьми хоть эту.

Только трухач далеко не любил никогда Этой пасмурной, брезжущей хмури, Голых веток равно голого льда, Голой правды в отношении собственной шкуре. Я сбегу на текущий холод. Зане От соблазнов, грозящих устоям, Мы укроемся на русской зиме: Здесь автор сих строк стоим того, в чем дело? стоим.

Вот пространство, идеже какой есть живой, Словно на пику пустому простору, Обрастает троякий кожурой, Обращается во малую спору. Ненавижу осеннюю дрожь На границе надежды равным образом стужи: Не буди меня больше. Не трожь. Сделай так, с тем далеко не было хуже.

Там, идеже пожизненный январь получи и распишись дворе, Лед согласно улицам, шапки до крышам, Там наш брат выживем, на тесной норе, И тепла себя самочки надышим. Как берлогу, поземку, пургу Не не надышаться на кого нашей северной музе? Дети будут резаться получи и распишись снегу, Ибо неискушённость со смертью во союзе.

Здравствуй, Родина! В дали твоей Лучше улетучиться равно как не грех бесследней. Приюти меня здесь. Обогрей Стужей гибельной, правдой последней. Ненавистник прошлый твой, Сын отверженный, ненавистник благодарный, — Только этому верю: родной Тьме египетской, ночи полярной.

0997

Снова таянье, маянье, шорох…

Снова таянье, маянье, шорох, Лень равно наклонность начатки весны: Словно юриспруденция на пустых разговорах Нечувствительно будень провести.

Хладноблещущий гриотто имперский, Оплывая, линяя, гния, Превратится во тупой, богомерзкий, Но оживляющий вечер бытия.

Но безвыгодный эдак но ли неотвратимо Перешли пишущий сии строки полгода назад От осеннего горького дыма В неподвижный, лимфатический ад?

На свинцовые сии белила, На холодные сии меха Поднимается равная сила (Для которой автор этих строк также блоха).

В этом глотать любострастие пуржить — Наблюдать после исходами драк, И припрыгивать со визгом возьми месте, И подзуживать: эдак его, так!

На Фонтанке, сверху Волге да Каме, Где чернеют на снегу полыньи, Воздается чужими руками За промерзшие останки мои.

Право, нам ли далеко не ведать, какая Разольется вселенская грязь, Как зачавкает дерн, размокая, Снежно-талою влагой давясь?

Это вечеринка пауков многоногих, Бенефис комаров равно червей. Справедливость — словечушко в целях убогих. Равновесие — склифосовский верней.

Это оттепель, ростепель, сводня, Сор равно барахло держи речной быстрине, Это страшная дух Господня, Что в нашей нонче стороне.

0000

Весна! Домучились равно мы…

Весна! Домучились да мы До радостной поры. Шлепки равно накипь шумы Вернулись кайфовый дворы, И государь природы, обретя Способность двигаться, хотя И спотыкаясь, что дитя, — Выходит изо норы.

Мороз — угрюмый, по образу монах, И злой, в качестве кого крокодил, — Ему готовил невозмутимый швах, Но, знать, неграмотный уследил. И видишь симпатия выполз, троглодит, И со умилением глядит — Из милосердья отнюдь не добит, Но мнит, зачем победил.

Ходячий символ, знак, тотем! Связующая нить Меж тем, который может быть, равно тем, Чего никак не может быть! Заросший, выброшенный женой, Но выжил, выжил. Боже мои — Какая негодный каждый живой, Когда дьявол хочет жить!

Весна! Ликующая грязь, Роенье, пузыри… Земная черт поднялась — Их всего позови: Чуть отпустило, по сию пору опять Готовы жрать, строгать, сновать И населять любую пядь Подтаявшей земли.

Бродило бродит. Гниль гниет. Ожившая вода, Кусками скидывая лед, Снует туда-сюда. В бреду всеобщего родства Кустам мерещится листва. Зюйд-вест — дыханье божества — Качает провода.

Горит закат. Квадрат окна Блуждает сообразно стене. Усталый дьявол равным образом не без; ним она Лежат держи простыне. Зловонный, дышащий, густой, Кипящий похотью настой, Живая, лживая, постой, Дай получить удовольствие ми

Не хлорной известью зимы, Не борной кислотой, Не заоконной, полной тьмы Узорной мерзлотой, Но жадным ростом дрожжевым, Асфальтным блеском дождевым, Живого пред неживым Позорной правотой.

0999

Всякий раз, равно как пойдет оверштаг для весне…

Всякий раз, во вкусе пойдет лука для весне От зимы постылой, Кто-то любый думает о мне Со страшной силой. Чей-то суждение вдоль-поперек после мной следит, Припекая щеку. Сигарета чувствует — равно чудит, Обгорая сбоку. Кто-то вслед за тем спустится во переход, В толпе окликнет, Или детским именем назовет, Потом хихикнет, Тенью ветки ляжет для потолок, Чирикнет птичкой, То подбросит двушку, ведь коробок С последней спичкой — За моим томленьем да суетой Следит украдкой: Словно против всякого чаяния найдется золотой, Но ради подкладкой. То ли ты, неграмотный встреченная пока В дольний юдоли, Опекаешь, значит, издалека, Чтоб дожил, что-то ли, — То ли точно вслед мной наблюдает Бог Своим взором ясным: То подбросит двушку, так коробок, То пища не без; маслом, Ибо аж самый противный поэт, В общем равным образом целом, Подтверждает неистощимый приоритет Души по-над телом. 0993

Сирень проклятая, черемуха чумная…

Сирень проклятая, черемуха чумная, Щепоть каштанная, рассада для окне, Шин шелест, лепет уст, беда на начале мая Опять меня дурят, зрение сбивая мне, Надеясь обернуть привычного ко безлюдью, Бесцветью, холоду, отмене всех щедрот — В того же, прежнего, от распахнутою грудью, Хватающего ртом, зависящего от, Хотящего всего, бери в чем дело? до черта глаза, Идущего к себе ото девки поутру; Из неучастника, изо рыцаря отказа Пытаясь уничтожить вступившего на игру. Вся каста шушара от утра по полшестого — Прикрытья, ширмочки, соцветья, сватовство — Пытает бери руптура меня, полуживого, И с годами безвыгодный нужного, равным образом после этого невыгодный своего.

0999

…Меж тем июнь, да благовоние лип равным образом гари…

…Меж тем июнь, равным образом душок лип да гари Доносится не без; бульвара получай балкон К как угорелая кошка сближающейся паре; Небесный сближение расплавился белком Вокруг желтка палящего светила; Застольный гул; хватило первых фраз, А после этого всей квартиры далеко не хватило. Ушли перекуривать равным образом курят беспристрастный час.

Предчувствие любви об эту пору Томит вновь мучительней, пока По взору, разговору, спору, вздору В соседе прозреваешь двойника. Так загородный жильё полгода заколочен, Но очки рвут — равно Господи прости, Какая нефралгия скрипучая! А впрочем, Все ужасно получай пороге тридцати, Когда да аромат лип, да черноволосый битум, И летнего бульвара звукоряд Окутаны туманцем ядовитым: Москва, жара, торфяники горят.

Меж тем равным образом ночь. Пускай нам склифосовский такта (А остальным собравшимся — вина) Не завидеть того простого факта, Что возлюбленный женат равным образом замужем она: Пусть хоть нет. Спроси себя, совсем нечего делать ли Сдирать со души такую кожуру, Попав изо пустоты во такое поле Чужого притяжения? Жару Сменяет холодок, равно наша пара, Обнявшись да мечтательно куря, Глядит туда, идеже нате углу бульвара Листва сияет во свете фонаря.

Дадим им шанс? Дадим. Пускай получи и распишись муку — Надежда до самого этих пор у нас во крови. Оставь меня, пусти, пусти ми руку, Пусти ми душу, душу отнюдь не трави, — Я знаю все. И этаким всезнайкой, Цедя чаек, слежу через стола, Как выше- героиня прощается со хозяйкой (Жалеющей уже, аюшки? позвала) — И позже затянувшейся беседы Выходит во ночь, во московские сады, С неясным ощущением победы И ясным ощущением беды.

0996

Тоталитарное лето! Полурасплавленный глаз…

Тоталитарное лето! Полурасплавленный глаз Блекло-янтарного цвета, неуклонно направленный на нас. Господи, во вкусе припекает текущий уветливый догляд, Как от высоты опекает свой анемичный разлад! Крайности помимо середины. Черные пятна теней. Скатерть изо белой холстины равно георгины получи ней. Все возьми ножах, возьми контрастах. Время опасных измен — И дурновкусных, равно страстных, пахнущих пудрой "Кармен".

О классицизм санаторный, мнимый сад, Правильный обетованная земля рукотворный лестниц, беседок, дриад, Гипсовый рожок изобильный, пыльный, идеже толстяк бахчевой Льнет ко виноградине стильной от голову величиной. Фото вместе с приветом изо столица курортов (в горнотранспортный марина подле Луне Вдет мышцастый рабочий, на этом месте органичный вполне). Все симметрично да ярко. Красок равно воздуха пир. Лето! Просторная очелье во здании стиля вампир, В здании, идеже обитают всего герои труда — Вскорости их похватают да уведут на никуда, Тем равно закончится сие гордое вместе с гуртом родство, Краткое — в такой мере тем неграмотный менее да титанида длится сумме ничего.

Но да нечаяние какая! Только лещадь взглядом отца! В парках воздушного рая, во мраморных недрах дворца, В радостных пятнах пилоток, на пышном цветенье садов, В гулкой прохладе высоток пятидесятых годов, В парках, открытых эстрадах (лекции, танцы, кино), В фильме, которого получай стиль отнюдь не переносишь давно. Белые юноши из горном, рослые девы от веслом! В схватке вместе с любым непокорным бытье побеждает числом. Патерналистское лето! Свежий, мешковатый Эдем! Строгая приторность запрета! Место по-под солнцем, подо тем Всех припекающим взглядом, в чем дело? обливает чистюль Жарким своим шоколадом фабрики "Красный Июль"!

Неотменимого зноя неощутимая боль. Кто ты? Тебя ваш покорнейший слуга отнюдь не знаю. Ты меня знаешь? Яволь. Хочешь — издам в целях примера, на история если ноту возьму, Радостный возглас пионера: здравствуй, соглашаться ко всему! Коитус лени равно стали, добрый моего мезозой! Тучи надо городом встали, на воздухе пахнет грозой. Сменою беглому маю кое-что клубится вдали. Все, узнаю, принимаю, истосковался. Пали.

0999

О какая страшная, черная, грозовая…

О какая страшная, черная, грозовая Расползается, уподобленная блину, Надвигается, буро-желтую разевая, Поглотив закат, врастяжку закачаешься всю длину.

О на правах стихло все, во вкусе дрожит, во вкусе личико корежит, И кой апатичный запрещающий знак среди живота! Вот теперь-то я равным образом увидим, который ась? может И а кто такой стоит, равным образом который с нас вшивота.

Наконец-то ты да я до этого времени узнаем, равным образом поднебесная поделен — Не получи тех, кто такой царь зверей сиречь прав, далеко не нате в отлучке да да, Но нате тех, кто такой спасется во тени своих богаделен, И получай тех, кто именно уж отнюдь не денется никуда.

Шелестит порывами. Тень ползет согласно газонам. Гром куражится, на правах захватчик, входя на село. Пахнет пылью, бензином, кровью, дерьмом, озоном, Все одинаково — озоном, озоном сильней всего.

0999

Жаль ми тех, чья младость попала…

Жаль ми тех, чья юность попала На эпоху перемен. Место раскаленного металла Заступает полимер.

Дружба ми неграмотный как будто опорой. В мире безвыездно просторней, совершенно тесней. Хуже блистает своим отсутствием закачаешься во всем оказаться одинаковым от эпохой: Можно поколеть купно не без; ней.

В утепленный шафрановый сутки брожу сообразно парку Октября двадцатого числа. То ли общежитие моя пошла насмарку, То ли прямо молодежь прошла.

Жаль, почто моя персона случился на этом месте На исходе славных лет. Жаль, что-то наш брат в настоящее время стареем вместе: Резонанс такой, аюшки? мочи нет.

Так пишу стихом нерасторопным, Горько-едким, наравне осенний дым, Слуцкого хореем пятистопным, На одну стопу хромым.

Жалко бесполезного запала И осеннего тепла. Жаль ми тех, чья Родина пропала. Жаль ми тех, чья юность прошла.

0998

Я малограмотный был на жизни счастлив ни минуты…

Я невыгодный был во жизни счастлив ни минуты. Все было у меня безвыгодный по-людски. Любой муж этап опутывали путы Самосознанья, страха да тоски.

За всегда выплачивать — моя прерогатива. Мой модель — персидская княжна. А в случае если рок ми нежели платила, То кризис миновал бы симпатия была должна.

Мне сносно малограмотный накопили строчки, В какой-нибудь валюте их ни оцени… Но клейкие баксы листочки?! Ах да, листочки. Разве в чем дело? они.

На плутовстве меня ловили плуты, Жестокостью корили палачи. Я отнюдь не был во жизни счастлив ни минуты! — А я? Со мной? — А твоя милость по отношению ко всему молчи!

Гремя огнем, сверкая блеском стали, Меня давили — Господи, увидь! — И вплоть до этих пор тискать безвыгодный перестали, Хотя немного погодя пуще неча давить.

Не сняли скальпа, никак не отбили почки, Но душу превратили на решето… А клейкие баксы листочки?! Ну да, листочки. Но зато, зато —

Я далеко не был на жизни! счастлив! ни минуты! Я во огонь кидался изо огня! На двадцать парение усталости равным образом смуты Найдется ль часочек покоя у меня?

Во ми подозревали всё-таки пороки, Публично выставляли во неглиже, А на жизни в такой мере учили, что такое? уроки Могли безвыгодный прийтись кстати ми уже.

Я безлетно был звеном во заграничный цепочке, В инородный упряжке — загнанным конем… Но клейкие деньги листочки?! — О Господи! Гори они огнем! —

И все же сгорят! Как только лишь па-де-буре лето И направление распада справит торжество, Их чад во аллеях вдохновит поэта На пару строк насчёт бренности всего.

И даже если позволяется трансформировать планиду, Простить измену, обмануть врага Иль постоянно терпеть, далеко не подавая виду, — То от сим отнюдь не поделать ни фига.

…Катают кукол розовые дочки, Из прутьев стрелы ладят сыновья… Горят, горят деньги листочки! Какого счастья ждал возьми свете я?

0995

Осень

Пора закругляться. Подходит зима. Н.С.

Проснешься — равно видишь, в чем дело? праздника нет И пуще безвыгодный будет. Начало седьмого, В окрестных домах зажигается свет, На ясенях хлопья тумана седого, Детей непроснувшихся тащат во детсад, На улице грязно, во автобусе тесно, На поручнях граждане гроздью висят — Пускай продолжает, кому интересно.

Тоскливое самую малость творилось изумительный сне, А аюшки? — безграмотный припомнить. Деревья, болота… Сначала полями, попозже за Москве Все прятался где-то, бежал с кого-то, Но тщетно. И когда-то сделано безвыездно равно. Бредешь соответственно окраине местности дачной, Никто невыгодный окликнет… Проснешься — темно, И ясно, что такое? дата впереди неудачный И житьё-бытьё никакая. Как будто, пока Ты спал, — остальным, чисто во актовом зале, На детской площадке, перед сенью грибка Велели намылиться да однако рассказали. А твоя милость равным образом проспал. И все же помнил через сон, Что желательно проснуться, спуститься куда-то, Но поздно. Сменился весна равным образом фасон. Все прячут зеницы равно глядят виновато. Куда ни заходишь — на всяком шагу чужак: У всех суета, перепалки, расходы, Сменились пароли… Вот, думаю, так И кончились шестидесятые годы.

Выходишь в улицу — дальше листопад, Орудуют метлами бойкие тетки, И тихая грусть-тоска возвращения на ад: Здорово, ужели что затем твои сковородки? Какие возьми сезон котлы завезут? Каким кочегаром порадуешь новым? Ты знаешь, ваш покорнейший слуга недавно расслабился тут. И правда, воспрещено но являться безлетно готовым.

Не полномочие поменяли, отнюдь не танки ввели, А неприхотливо черт-те где увидел от балкона Кленовые листья сверху фоне земли: Увидел равно понял, в чем дело? однако непреклонно И необратимо. Какой-то рычаг Сместился, равно твердь, что-то прожитое голубела, Провисла предварительно крыши. Вот, думаю, так Кончается промежуток времени просвета, пробела, Короткого отпуска, талой воды: Запретный пленэрный батл на монолите. Все, кончились танцы, период из-за труды. Вы самочки хотели, бери нас далеко не валите.

Ну что такое? же, попробуем! В новой поре, В промозглом пространстве всеобщей подмены, В облепленном листьями мокром дворе, В глубокой дыре, в краю Ойкумены, Под окнами цвета лежалого льда, Под небом оттенка дырявой рогожи, Попробуем снова. Играй, почто всегда: Все тише, постоянно глуше, по сию пору строже — постоянно ведь же.

0999

Конец сезона

0. Конец сезона

0

До трех утра на кафе-бар "Чинара" Торгуют пловом равно ухой, И тьму Приморского бульвара Листок карябает сухой.

И шелест лиственничный равным образом пенный, Есть ранний отличие да перворазрядный звук Неумолимой перемены, Всю найт вершащейся вокруг.

Где лбище противоположный Лежит цепочкой огневой, Всю нощь футляр путеводная звезда тревожный, Вертя циклопьей головой.

Где не без; нефтяною гладью моря Беззвездный слился уголь — Бессоннице всеобщей вторя, Мерцает отчего-то равным образом блестит.

На рейде, идеже морская вакса Кишит кефалью, говорят, Вот-вот готовые сорваться, Стоят "Титаник" да "Варяг".

Им таково безвыгодный терпится, в качестве кого будто Наш лбище со мысом-близнецом Сомкнутся накрепко, равным образом бухта Предстанет замкнутым кольцом.

0

Любовники во конце сезона, Кому скукота стесняет грудь, Кому на грядущем отсутствует резона Рассчитывать для что-нибудь,

Меж побережьем да вокзалом В крайний двинулись парад, И вместе с лихорадочным накалом Над ними лампочки горят.

В саду, идеже свидетельство десанту, — Шаги, движенье, голоса, Как даже если б остров оккупанту Сдавался от три часа.

Листва платана, клена, ивы Метется во прахе равным образом пыли — Похоже, заполночь жгли архивы, Но во лихорадке недожгли.

С экой звериной, жадной прытью Терзают плоть, хватают снедь! Там постоянно торопится для закрытью, И постоянно боятся безграмотный успеть.

Волна шипит усталым змеем, Луна восходит фонарем. Иди ко мне, ты да я совершенно успеем, А впоследствии сего умрем.

0999

0. По вечерам приморские невесты…

По вечерам приморские невесты Выходят сверху высокие балконы. Их плавные, замедленные жесты, Их смуглых шей ленивые наклоны — Все выдает томление, во котором Пресыщенность равным образом ожиданье чуда: Проедет гость-усач, окинет взором, Взревет мотором, заберет отсюда.

Они сидят во резной тени акаций, Заполнив запоздалый минута беседой вялой, Среди примерно испанских декораций (За исключеньем семечек, пожалуй). Их копна распущены. Их руки Опущены. Их дымчатые взгляды Полны надежды, жадности равно скуки. Шныряют кошки, равно поют цикады.

Я неграмотный пойму, наравне не грех пробывать у моря — И обрываться прочь. Как будто бы скорее где-то. Нет, только лишь в этом месте равным образом сбрасывал тяжесть я, Где в такой мере медленно медленное лето.

Кто счастлив? — тот, кто, бросив чемоданы И внутренне послав хозяйку для черту, Сквозь тени, розы, лозы равно лианы Идет в области двухэтажному курорту! Когда бы ото моей творящей воли Зависел вселенная — возлюбленный был бы целый изо пауз. Хотел бы пишущий эти строки любви такого склада Ассоли, Но нужен ей, увы, безвыгодный принц, а парус. Ей приблизительно беспредельно чешется отсюда, Как ми — сюда. Не во этом ли основа Курортного стремительного блуда — Короткого, томительного, злого?

А местные Хуаны мол Маранья Слоняются с почты накануне аптеки. У них свое заветное желанье: Чтоб всяк залетный свадебник исчез навеки! Их песни — вопли гордости равным образом боли, В их головах — истома равным образом хаос, Им круглым счетом желанны местные Ассоли, Как ми — приморье, в духе Ассоли — парус! Но их часть — едва бессильный воззрение из балкона, Презрительный, что хлещущее "never", И весь надежда, зачем на конце сезона Приезжие потянутся бери север.

О, удушающий раут во городе приморском, Где столкновенье жажды равным образом отказа, Где музыка, идеже властвует надо мозгом Из песенки прилипчивая фраза, Где сладок виноград, равным образом буран солон, И весь бугор — во коробочках строений, И самый воздушное пространство страстен, бо полон Взаимоисключающих стремлений.

0999

0. Приморский городец пустеет для осени…

Приморский городище пустеет ко осени — Пляж обезлюдел, рынок остыл, — И чайки машут по-над ним раскосыми Крыльями цвета грязных ветрил. В конце сезона, что день, короткого, Над бездной, до сей времени единаче голубой, Он прекращает жительствовать для того курортника И остается из самим собой. Себе рисует художник, всего лишь что Клиентов приманивавший вместе с трудом, И, отнюдь не спросясь, беретка у лоточника Две папиросы равно кюве со льдом. Прокатчик лодок не без; торговцем сливами Ведут беседу в соответствии с фразе во час И выглядят в случае если безграмотный счастливыми, То паче мудрыми, нежели близ нас. В кафешка последние завсегдатаи Играют на бакгаммон накануне темноты, И кипарисы продолговатые Стоят, по образу сложенные зонты. Над этой жизнью, бесхитростный равно набожной, Еще никак не выветрился пока Запах всякой курортной набережной — Гнили, йода равным образом шашлыка. Застыло время, повисла пауза, Ушли заезжие чужаки, И лавина трется что касается ржавь пакгауза И лижет серые лежаки. А на небе борются кубовый из розовым, Две алчных армии, басок да альт, Сапфир вместе с рубином, кызылкум от озером, Набоков да житель Асгарда Уайльд. Приморский град пустеет для осени. Мир застывает для верхнем до. Ни жизнь, ни то, сколько иногда после, Ни инда то, в чем дело? иногда до, Но доверие времени, замирание, Тот выдох века, провал, просвет, Что нам от тобой намекнул заранее: Все проходит, а смерти нет.

0998

Адамушка вернулся во рай…

Андрею Шемякину

Адя вернулся во рай. От праведных трудов. На краткосрочный отдых. Прогулки в области садам, сбирание плодов, Лечение сверху водах.

Он бродит меж дерев, припоминая сорт, Перезабыв названья. Что хочешь надкуси: на худой конец кальвиль апорт, Хоть кальвиль познанья.

Он шаг за шаг отвык через тяпок равным образом мотыг, Он вспомнил давнишний климат, Он вспомнил однако слова, каких дольний язык Не вспомнит да малограмотный примет.

Привык дьявол сверху земле возносить моления насчёт дождях, О сборе урожая… Глаза, что у коров, ладони, вроде наждак, И кожа, равно как чужая.

Он медленно жил отнюдь не здесь, а там, идеже первый попавшийся звук Пришпиливал, наравне мету, К бокам своих коров, ко делам своих а рук: На изречение — соответственно предмету.

Но принимать другая речь, которая парит, Подобно паутине, И ею, наконец, некто вместе с Богом говорит Не только лишь что касается скотине.

А ты, жена, поспи. Потом ещё раз рожать В обещанном мученье. Беседы двух мужчин тебе далеко не поддержать: Темно ее значенье.

Покуда ваша милость во раю, чтобы спорят ни в рассуждении чем, Не сдерживая пыла, И яблоки грызут… Тем побольше потом Все будет, как бы равно было.

Придется анализировать вместительный чемодан, Оставленный близ входе, Невыметенный лачуга подготовлять для холодам, Молиться в рассуждении погоде,

Вытягивая воз, надсаживая грудь, Теряя подсчёт заплатам… Но знать, который эдак есть. Все дальше же. Где-нибудь. Меж Тигром равно Евфратом.

0994

Мне далеко не экая досада двадцатого века…

Мне малограмотный прискорбно двадцатого века. Пусть кончается, счастливо оставаться возлюбленный неладен, Пусть хмелеет, вокзальный калека, От свинцовых своих виноградин. То ли лагерная дискотека, То ли просто-напросто мешалка — Уж какого бы прочего века, Но двадцатого согласно правилам невыгодный жалко. Жалко прошлого. Он, невзирая На много выходок пошлых, Нам казался синонимом раиса — И уходит во вид позапрошлых. Я, шабер равно почитай современник, Словно съехал ото старого предка, Что никак не шлет ми по части бедности денег, Да да пишет стеснительно-редко — А как-никак вовремя была переписка, Всех роднила одна подоплека… Все автор сих строк жили в сравнении близко, А пока что разлетелись далёко. Вот равно уста кусаю, на правах отпрыск, Уходя из-под ветхого крова. Вслед ми парой буравчиков острых — Глазки серые полоса Толстого: Сдвинув брови, осунувшись даже, С праздник тоскою, которой никак не стою, Он есть смысл на среднерусском пейзаже И подина ручку со графиней Толстою, И кричит нам на погибельной муке Всею принудительно прощального взгляда: Ничему вы малограмотный выучил, суки, И учил безвыгодный тому, чему надо! Как студент, что, на Москву переехав, Покидает родные надгробья, Так равно вижу — Тургенев да Чехов, Фет равно Гоголь глядят исподлобья, С Щедриным, от Достоевским на обнимку, Все раздоры забыв, разногласья, Отступившие во серую дымку И сокрытые немного погодя во одночасье, Словно буквы для старой могиле Или знаки сверху древнем кинжале: Мы любили вас, однако а любили, Хоть ото худшего невыгодный удержали — Да равно во силах ли были? Такие Бури, смерчи равным образом медные трубы После нас погуляли на России… Хоть, за крайности, чистите зубы, Мойте руки! И медлительно пятясь, Все машу, — же деньги безвыгодный отпустит Этот добросердечный дидактичный пафос Бесполезных последних напутствий — Словно седьмая вода на киселе провинциальный В сотый, на тысячный разок повторяет Свой завет, а потомок нахальный Все непропорционально кошелек потеряет. А вслед ними, теряясь, сливаясь С с горем пополам прорисованным фоном И навек ранее оставаясь В безнадежном ряду неучтенном, — Машут Вельтманы, Павловы, Гречи, Персонажи контекста равно свиты, Обреченные данники речи, Что равным образом на нашем-то веке забыты, И не кошелек из деньгами ли на новом столетье, Где гнать с развесистой клюквы Будут суп, да второе, да в-третьих — Кто-то, засучив рукава убеждающийся во буквы? Льдина тает, концовка сейчас явен, Край пересеченный волною обгрызен. Только слышно, в духе стонет Державин Да кряхтит паралитик Фонвизин, Будто стиснуты новой плитою И скончались второю кончиной, — Отделенный оградой литою, Их далеко не слышит потомок кичливый.

А другой, неграмотный амбициозный потомок, Словно поселянин Казани, Сморгони Или Кинешмы, не без; парой котомок Едет, едет во плацкартном вагоне, Вспоминает прощальные взгляды, И стыдится отцовой одежды, И свои ест маринады, И рядом этом питает надежды На какую-то новую, почто ли, Жизнь столичную, на шуме равно блеске, Но на припадке мучительной боли Вдруг во окно, отводя занавески, Уставляется: оный но пейзажик, Градом битый, ветрами продутый, Но уж далеко не сулящий поблажек И чужеющий из каждой минутой, — И рыдает нате полочке узкой, Над кульками от домашней закуской, Средь чужих отпетый чужак, Прикусивший зубами пиджак.

0998

Сумерки империи

Назавтра наш брат пойдем на кинофильм — Кажется, получай Фосса. И на пороге сеансом В прогулочный зал тихо равным образом темно. И. Богушевская

Мы застали полумрак империи, Дряхлость, осыпанье стиля вамп. Вот откуда родом наше недоверие К мертвенности жирно будет ярких ламп, К честности, способной душу вытрясти, К ясности открытого лица, Незашторенности, неприкрытости, Договоренности прежде конца.

Ненавидя взмывать затемно, В душноватый категория до холоду скользя, То любил я, почто необязательно, А невыгодный то, что-то дозволено равно нельзя: Легкий хмель, табакокурение почти лестницей, Фонарей вытягивание на окне, Кинозалы, идеже из моей ровесницей Я сидел под наедине.

Я любил если на то пошло театры-студии С их пристрастьем ко шпагам да плащам, С ощущеньем подступа, прелюдии К будущим неслыханным вещам; Все позднее гляделось предварением, Сдваивалось, пряталось, вилось, Предосенним умиротворением Старческим пронизано насквозь.

Я люблю область подземка "Спортивная", Те на родине конца сороковых. Где Москва, до данный поры малоквартирная, Расселяла маршалов живых. Тех строений обличье богооставленный, Тех страстей орудийный лом, Милосердным временем расплавленный До умильной грусти об былом.

Я суммарно люблю, нет-нет да и кончается Что-нибудь. И позволительно малограмотный спеша Разойтись, непостоянно размягчается Временно незамужняя душа. Мы невыгодный знали бурного отчаянья — Родина казалась нам тогда Темной школой по прошествии окончания Всех уроков. Даже да труда.

Помню — еду во Крым, сижу ли во школе я, Сны ли вижу, не без; другом ли треплюсь — Все для свете было чем-то более Видимого: вроде бы вещью плюс. Все застыло на призрачной готовности Стать болотом, пустошью, рекой, Кое-как пока что блюдя условности, Но уж махнув бери весь рукой.

Я далеко не кровный ни белому, ни черному, И напора, бьющего ключом, Не терплю. Не верю изреченному И малограмотный признаюсь себя ни во чем. С праздник поры меня подспудно радуют Переходы, паузы на судьбе. А равным образом Б со трубы камнями падают. Только И всегда получи трубе.

Это минута от нынешним, расколотым, С сим мертвым светом помимо теней, Так а никак не сравнится, в качестве кого pre-coitum И post-coitum; либо верней, Как отплытье на Индию — от прибытием, Или, разве правду предпочесть, Как таинство — со вскрытием: Грубо, же зато литоринх в такой мере равно есть.

Близость смерти, равно как симпатия ни тягостна, Больше смерти. Смерть издревле черства. Я да самостоятельно как-то раз видел таинство Умирания равно как торжества. Я лежал тем временем во больнице на Кунцево, Ждал повестки, справки собирал. Под покровом одеяла куцего В коридоре старик умирал.

Было хоть некое величие В том, что имеет принципиальное значение возлюбленный лежал во углу. Капельницу сняли ("Это лишнее") И с вены вынули иглу. Помню, аз многогрешный смотрел во благоговении, Как дьявол тама хрипел, покамест живой. Ангелы невидимые веяли Над его плешивой головой.

Но вроде жалок был некто утречком следующим. В час, когда, на правах кучу барахла, Побранившись не без; яростным заведующим, В покойницкая его инокиня отволокла! Родственников вызвали заранее. С неба лился мышастый полусвет. Таинство — отнюдь не смерть, а умирание. Смерть лакомиться плоскость. В смерти тайны нет.

Вот возлюбленная лежит, располосованная, Безнадежно покойная сторона — Жалкой похабенью изрисованная Железобетонная стена, Ствол, поврежденный прежде основания, Груда лома, съеденная ржой, Сушь закачаешься рту равно срам неузнавания Серым наутро во комнате чужой.

Это бездна, внятная, измеренная В глубину, длину да ширину. Мелкий фирн да тишь растерянная. Как мы знаю эту тишину! Лужа замерзает, подворотня скалится, Клонятся фонарные столбы, Тень ото перо по мнению снегу пластается, Словно И, упавшее из трубы.

0999

Бремя Белых

Несите гнёт белых, И лучших сыновей На тяжкий работа пошлите За тридевять морей — На службу для покоренным Угрюмым племенам, На службу для полудетям, А может быть, чертям. Киплинг.

Люблю рассказы что до Бразилии, Гонконге, Индии, Гвинее… Иль полночь моего ми по сию пору постылее, Иль всех других умереть и отнюдь не встать ми живее Тот предок, ученик изо Вырицы, Из Таганрога, изо Самары, Который млеет предварительно вывеской "Колониальные товары".

Я видел сие все, по-моему, — Блеск неба, зрение аборигена, — Хоть знал соответственно Клавеллу, по части Моэму, По репродукциям Гогена — Во по всем статьям палящем безобразии, Неотразимом да жестоком, Да, может быть, соответственно Средней Азии, Где был один раз ненароком.

Дикарка носит юбку длинную И прячет лезвие на цветные складки. Полковник пьет настойку хинную, Пылая во желтой лихорадке. У юной госпожа брошечка украдена, Собакам недостало мяса — На краже пойман повар-гадина И умоляет: "Масса, масса!"

Чиновник дремлет со временем ужина И бредит девкой изо Рангуна, А средь тем жавель разбужена И плеском полнится лагуна. Миссионер — рожа оплывшее, — С утра цивильно приодетый, Спешит возьми корабль вдругорядь прибывшее За прошлогоднею газетой.

Ему ль неграмотный знать, бери зубчик безвыгодный пробовать, Не ужасаться на долгих думах, Как тщетна всяческая проповедь Пред ликом идолов угрюмых? Ему ль безграмотный память в ком живет взгляда карего Служанки злой, дикарки юной, В котором судьба зарево Уже затлело по-над лагуной?

…Скажи, отнюдуже сие знание? Тоска ль согласно праздничным широтам, Которым старуха Британия Была насильственным оплотом? О нет, глава далеко не сим ранена, Но помнит что до таком но взгляде, Которым мерил англичанина Туземец, нападая сзади.

О, вроде автор этих строк помню злобу черную, Глухую, древнюю насмешку, Притворство рабье, тяга покорную С тоской согласно мщенью вперемешку! Забыть ли ми твое презрение, Прислуга, женщина, иуда, Твое туземное, подземное? Не лгу себе: оно — оттуда.

Лишь благообразный Булль во своей наивности, Добропорядочной далеко не на меру, Мечтал приучить туземной живности Мораль да истинную веру. Моя дух иное видела — Хватило ей попытки зряшной, Чтоб слыхать во черном лике идола Самой природы вид незрячий.

Вот подсолнечная вроде есть: неистребимая Насмешка островного рая, Глубинная, вольнолюбивая, Тупая, хищная, живая: Триумф земли, лиан плетение, Зеленый сок, былье подо ветром — И влажный, спертый пахучесть тления Над сим буйством пышноцветным.

…Они уйдут, поняв со временем, Что толку не имеется на труде упорном — Уйдут, надломленные бременем Последних белых во мире черном. Соблазны блуда равно слияния Смешны интересах гордой их армады. С ухмылкой глянут изваяния На их последние парады.

И зеленый ад отвоюют наново Тебя, крокетная площадка. Придет черед искони желанного, Благословенного упадка — Каких узлов ни перевязывай, Какую ни мости дорогу, Каких законов ни указывай Туземцу, женщине равно Богу.

0998

Война объявлена

0. Прощание славянки

Аравийское месиво, окрошка С галицийских кровавых полей.

Узнаю текущий оющий, ающий, Этот лающий, плещущийся гудение — Нарастающий рев, обещающий Миллионы бессрочных разлук. Узнаю данный колюще-режущий, Паровозный, рыдающийвой — Звук сирены, зовущей на убежище, И вокзальный тараф духовой.

Узнаю сих рифм дактилических Дребезжание, впалую грудь, Перестуки колес металлических, Что на тягостный отправились путь На пологие склоны карпатские Иль балканские — сие равно, — Где могилы раскиданы братские, Как горстями бросают зерно.

Узнаю данный млеющий, тающий, Исходящий томленьем место — Жадно едящий равным образом алчно рожающий Чернозем, черномор, черногор. И каким его снегом ни выбели — Все настырнее, всё-таки тяжелей Трубный приглашение сладострастья да гибели, Трупный благоухание весенних полей.

От ликующих, бесцельно болтающих До привыкших грошом ценить — Мы айда на порода умирающих За священное льгота безграмотный жить! Узнаю эту иней белую, Посеревшие лица во строю… Боже праведный, ась? автор этих строк на этом месте делаю? Узнаю, узнаю, узнаю.

0999

0. Army of lovers

«Киплинг, вроде леший, во морскую дудку насвистывает сверх конца, Блок по-над картой просиживает, никак не поднимая лица, гений русской литературы долги подсчитывает…» Б.Окуджава

Юнцы храбрятся согласно кабакам, пускай бы их грызет тоска, Но по сию пору их крики "Я им задам!" — поперед первого марш-броска, До первого попадания снаряда на пеший строй И дружного обладания убитою медсестрой. Юнцам малограмотный подобает драться равно во армии служить. Солдат пристойней рекрутировать с тех, кто такой никак не хочет жить: Певцов либо — либо чиновников, бомжей либо — либо сторожей, — Из брошенных любовников равно выгнанных мужей.

Печорин чистит автомат, сдавливая белый рот. Онегин сподручно беретка ядро да Пушкину подает, И кукушкин заряжает, равно Лермонтов палит, И Бродский неграмотный возражает, взять дьявол равно космополит.

К соблазнам глух, по-под пыткой нем да весть постоянно пьян, Атос воюет лучше, нежели Портос равно Д"Артаньян. Еще безграмотный в один из дней наш брат врага превысим щедротами жертв своих. Мы безграмотный зависим через пылких писем равным образом самочки далеко не пишем их. Греми, барабан, труба, реви! Противник, бай пожалуйста — Идут штрафные роты любви, калеки ее фронтов, Любимцы рока — так как жребий изощренно хранит через бед Всех, кому возлюбленный однова пелена внести изменения хребет. Пусть вражеских полковников трясет, когда-когда орда Покинутых любовников вступает на города. Застывшие шары их мертвее равным образом слепей Видавших однако мозаик из-под руин Помпей. Они никак не грустят об женах, никак не рвутся во родимый уют. Никто безграмотный спалит сожженных, да мертвых далеко не перебьют,

Нас победы неграмотный утоляют, по прошествии них наша сестра снова лютей. Мы малограмотный верим во Родину равно свободу. Мы невыгодный трогаем ваших женщин да малограмотный кормим ваших детей, Мы чрез вам проходим, наравне лезвие насквозь воду. Так, крича хриплые песни, ты да я айда по мнению седоволосый золе, По колосьям бывшего урожая, И воюем ты да я малой кровью равным образом век нате заморский земле, Потому что-нибудь весь возлюбленная нам чужая.

0999

0. Из цикла "Сны"

Мне приснилась борение сделка — Может, третья, а может, вторая, Где медянка вслед за тем разобраться умереть и безграмотный встать сне, В паутинном плетении бреда… Помню только, зачем наша выигрыш — Но победа, никак не нужная мне.

Серый город, чужая столица. Победили, а до сей времени пока что длится Безысходная тоска зеленая войны. Взгляд затерроризированный местного люда. По домам невыгодный пускают покуда, Но равно на этом месте автор сих строк уж малограмотный нужны.

Вяло тянутся период по отправки. Мы заходим во какие-то лавки — Враг разбит, в чем дело? хочу, в таком случае беру. Отыскал земляков помоложе, Москвичей, с студенчества тоже. Все они влюблены на медсестру.

В ту, что-нибудь из нами согласно городу бродит, Всеми нами с понтом верховодит, Довоенные песни поет, Шутит шутки, плетет отговорки, Но в эту пору никому изо четверки Предпочтения невыгодный отдает.

Впрочем, моя особа равным образом отнюдь не рвусь на кавалеры. Дни весенние дымчато-серы, Первой зеленью кроны сквозят. Пью из четверкой, шучу со медсестрою, Но особенных планов невыгодный строю — Все гадаю, рано или поздно но назад.

Как ни ждал, а дождался внезапно. Дан приказ, отправляемся завтра. Ночь последняя, пьяная рать, Нам на компании вот так клюква равно тесно, И любому подспудно кого хошь спроси — Нынче ей одного выбирать.

Мы во каком-то разграбленном доме. Все забрали солдатики, кроме Книг равным образом мебели — старой, хромой, Да болтается рваная штора. Все да мы вместе с тобой ждем, да итого разговора — Что в эту пору ранее будущие времена домой.

Мне скрыться бы. Дурная забава. У меня ни малейшего права На нее, а они влюблены, Я последним прибился ко четверке, Я равным образом стар с целью подобной разборки, Пусть себе! Но от непохожий стороны —

Позабытое на страшные годы Чувство легкой зрелище равным образом свободы, Нараставшее число от дня: Почему — моя особа в эту пору понимаю. Чуть зеницы сверху нее поднимаю — Ясно вижу: глядит нате меня.

Мигом рухнуло хрупкое братство. На меня со неприязнью косятся: Предпочтенье всякий раз возьми виду. Переглядываясь да кивая, Сигареты туша, допивая, Произносят: "До завтра", "Пойду".

О, что за бы ми звезда ни взрыв — Взгляда женщины, сделавшей выбор, Не забуду да во бездне любой. Все, выходит, всерьез, — так напрасно: Ночь последняя, будущие времена отправка, Больше нам безграмотный видаться со тобой.

Сколько горькой любви равным образом печали Разбудил я, непостоянно я стояли На постое во чужбинный стороне! Обреченная доллары побега. Это по новой победа, победа, Но победа, далеко не нужная мне.

Я ли, выжженный, выживший, цепкий, В сие пылкость подбрасывал щепки? Что обмен ваш покорнейший слуга тебе отдаю? Слишком бесконечно я, видно, воюю. Как ми выплеснуть эту живую, Жадно-жаркую теплота твою?

И нет-нет да и твоя милость заснешь получай рассвете, Буду целый век зреть мы бери эти Стены, книги, деревья во окне, Вспоминая в рассуждении черных пожарах, Что во каких-то грядущих кошмарах Будут все время мниться мне.

А поутру пойдут эшелоны, И поймаю мы лицезрение уязвленный Оттесненного мной юнца, Что никак не выгорел на пламени ада, Что любил тебя больше, нежели надо, — Так равным образом склифосовский боготворить впредь до конца.

И проснусь ваш покорный слуга на московской квартире, В набухающем горечью мире, С непонятным томленьем во груди, В дата весенний, расплывчато-серый, — С тайным чувством превышенной меры, С новым чувством, почто до этого времени паровозиком —

И война, да любовь, равным образом разлука… Облегченье, весенняя скука, Бледный март, облака, холода И со трудом выразимое во слове Ощущение чьей-то любови — Той, в чем дело? ми безграмотный уместить никогда.

0996

0. Три просьбы

0

О том, что безуспешно всякое термин равным образом всякое колдовство На фоне этого, равным образом другого, равно по отношению ко всему всего, О том, как посредь Гоморры, возьми чертовом колесе, Глядится мразью любой, что занят далеко не тем, что-то все, О том, какая моя персона немочь, нечисть, как бы жутко ми умирать И в качестве кого несложно меня изувечить, согласен обидно цыпки марать, О том, вроде ирреально мое монополия для воду равно каравай, Когда на окрестностях приблизительно кроваво, — ми безвыгодный напоминай. Я видел общество во эпоху распада, страстишка во эпоху тщеты, Я всё-таки сие знаю лучше, нежели надо, равно аккуратно лучше, нежели ты, Поскольку во мире твоих красилен, давилен, комет, планет Я чрезвычайно постоянно бывал бессилен, а ты, мы думаю, нет. Поэтому неграмотный выкладывай перед руку, малограмотный шли ми дурных вестей, Не сочиняй ми новую муку, дабы на сравненьи не без; ней Я понял вновь, почто моя служба — чушь, бессмыслица, хлам; Когда разбегаюсь ради взлета, никак не бей меня в соответствии с ногам. Не тычь меня носом во мои болезни равным образом во жалоб моих мокреть. Я самопроизвольно таков, что-то безграмотный всякой бездне в соответствии с силам на меня смотреть. Ни на наших днях, ни на ночах Белграда, ни во той, ни на этой стране Нет да малограмотный хорош такого ада, которого кто в отсутствии изумительный мне.

0

О, проклятое пограничье, Чистота молодого лба, Что-то птичье во ее обличье, Альба, Эльба, мольба, обстрел — Все автор этих строк помню во этом хваленом, Полном таинства бытии. Ты завсегда железом каленым Закреплял уроки свои.

Ни острастки, ни снисхожденья Мне малограмотный надо. Я безвыгодный юнец. Все автор знал до этих пор прежде рожденья, А сейчас привык наконец. И спасенья неграмотный уворую, И подмоги далеко не позову — Чай, невыгодный первую, неграмотный вторую, Не последнюю живот живу.

Но на хренища каста склонность для повторам? Как мухи мрут тебя отнюдь не берет От подробностей, соответственно которым Можно до этого времени произнести наперед! Нет бы сбой, новость во раскладе, Передышка на четверка дня — Не скажу "милосердья ради", Но даже если б перемены для.

Как мы знаю одышку года, Вечер века, мозглый мрак, Краткость ночи, тоску ухода, Площадь, башню, вагон, барак, Как ваш покорный слуга знаю бессилье слова, Скуку боя, срам труда, Хватит, хватит, никак не следует снова, Все автор понял до этого времени тогда.

0

Аргумент, зачем поделать, слабый: С первой жертвой — примерно во вкусе от бабой, Но быстрей равно грязней, Нежели не без; ней.

Как наша сестра знаем, женское тело Сладко равным образом гладко, Но позже сего дела Гнусно равным образом гадко.

Так равно в дальнейшем расстрела, Когда как-то призванный рядовой Изучает суп на своей биографии тело С простреленной головой.

Дебютант, скажу тебе честно: Неинтересно.

Так сколько твоя милость отпустил бы меня, гегемон.

0. Вагонная распев

Как как бы пишущий эти строки пришел от войны, так на памяти провал: Отчизны верные сыны, а не без; кем автор этих строк воевал? Или то есть — вслед кого? В родимой стороне Сегодня пропал ни одного, кто такой нравился бы мне.

А в среде тем автор этих строк был получи войне! Сестрица, посмотри: Ты видишь, ась? вслед за шинелишка получи и распишись мне? Вот так но равно внутри: На месте печени подпалина, нате легком — отверстие на пятак… Добро бы сие до этого времени после Сталина, а в таком случае тем безвыгодный менее после прямо-таки так.

Сестрица, бля, девица, бля, водицы, бля, налей Отставленному рыцарю царицы, бля, полей, Который бился браво, Но испустил бы дух Единственно вслед за право Не выделять изо двух.

0001

0. Эпилог

Теперь тута быть нельзя. По крайней мере век Сухой земле невыгодный видать всхода. На выжженную акватория крошится дробный снег, И покров сладок, в качестве кого свобода. Что делать! Я люблю измор эту, тишь, Послевоенный роздых Бога. Мы перешли межа — когда, безграмотный уследишь: Всего стряслось чересчур много. Превышен всяк край скорбей, утрат, обид, Победы вид обезображен, Война окончена, ее первоисточник забыт, Ее результат сейчас неважен, Погибшие во раю, зачинщики на аду, Удел живых — вздор место… Но далеко не зови меня брататься: далеко не пойду. Ты по сию пору но с другого теста.

Ночь, хижина помимо адреса, тринадцать бери часах, Среди миров звенят стаканы: За пиршественный столик сверху общих небесах Сошлись враждующие станы. Казалось бы, теперь, во собрании теней, Когда автор тот и другой очутились В подполье, для полях, на баня — верней, В одном с тысячи чистилищ, Казалось бы, теперь, во стране таких могил, Такой переболевшей боли, Перегоревших слез — да автор из тобой могли б Пожать дружок другу руки, что такое? ли.

Но малограмотный зови меня брататься, визави, Не нам пожатьем чернить руки. Казалось бы, теперь, от случая к случаю у нас во крови Безверия, стыда равным образом скуки Не меньше, нежели допрежь — надежды равно вины И больше, нежели гемоглобина, Казалось бы, теперь, от случая к случаю автор сих строк совершенно равны, — Мне совершенно уже далеко не однако едино.

Нет! вроде грохнутый зверь, зачем хватки далеко не разжал, Я ока требую после око. Я совершенно до этого времени люблю дамасский муж кинжал, Наследье бранного Востока. Когда прощенье всем, подряд, наперечет, До распоследнего солдата, — Ты все ж таки безграмотный я, хоть да автор этих строк малограмотный тот, Каким твоя милость знал меня когда-то.

Гарь, воробьиная ночь помимо времени, ущербная луна, Среди миров гремит посуда, А аз многогрешный стою один, да ксенофобия одна Еще жива вот ми покуда. В тоске безумия, на бессилье немоты, В круженье канитель равно бреда — Ты целое до сего поры безграмотный я, пишущий эти строки по сию пору покамест никак не ты. И на этом весь моя победа.

0998

Он кровь из носу придет…

Он во что-то бы ведь ни стало придет, Какой-нибудь другой, Самовлюбленный идиот, Восторженный изгой, Из всех богоугодных дел Пригодный как только для письму, — И бросьте дальше, ради предел, Тянуть мою тесьму.

Ему напутствий далеко не даю, Беды отнюдь не отведу — С а б ему плыть во раю, Коль ваш покорный слуга торчал во аду? Какой ни дай ему совет О смысле бытия — Он до сей времени в равной степени ответит "нет", Но сделает, как бы я.

Не может быть, чтоб ремесло Осталось лишенный чего осла, Который, во всем чертям назло, Рожден к ремесла. И дьявол придет, да данный крест Потащит получай спине, Пока ему далеко не надоест, Как поперек середыша мне.

0001

Пэон Четвертый

О Боже мой, каковой простор! Лиловый, синий, грозовой, — хотя наитие странного уюта: совершенно свои. А воздух, микроклимат ледяной! Я пробиваю головой его разреженные, колкие слои. И — вниз, стремительней лавины, камнепада, высоту теряя, — в степь, на ее пахучую траву! Но, долетев давно половины, развернувшись нате лету, рванусь на подоблачье да снова-здорово поплыву.

Не может быть: который простор! Какой-то скифский, а верней — дочеловеческий. Восторженная дрожь: черносеребряная равнина да много темное вслед за ней, седыми гребнями мерцающее сплошь. Над ними — тучи, тучи, тучи, из чернотой, с голубизной во разрывах, солнцем обведенные края — равно гроздья гроз, равным образом во них — текучий, обтекаемый, сквозной, неузнаваемый, так неограниченный я.

Так вона я, стало быть быть, какой! Два перепончатых крыла, вместе с отливом бронзовым, — смотри: они мои! Драконий хвост, цифра лапы, приспособляемость змея, зыркалки орла, непробиваемая зеркальность чешуи! Я на этом месте единодержавно — равным образом беспричинно по-под стоить всей этой бурности, всему кипенью воздуха да туч лиловизне, равно степи во черном серебре, и пене, высветлившей тьму, да пустоте, идеже на начальный крат далеко не убористо мне.

Смотри, смотри! Какой зловещий, зыбкий, манкий, дымчатый сверкание возник над гребнями! Летучая гряда, смотри, разверзлась равно раздвинулась. Приказ или привет — сызнова неграмотный ведаю; мне, из чего можно заключить быть, туда. Я что-то около равно знал: совершенно только начато. Я чувствовал, что такое? взят отнюдь не из-за отдыха. Ведь нас наперечет. Туда, туда! Клубится тьма, дымится свет, равным образом фееричный хлад, прекрасный душ соответственно чешуе моей течет.

Туда, сверху зов, держи дымящийся луч! Лети, безграмотный спрашивай причин, лишенный чего сожаления об первом из миров, — туда, во площадь зыбких форм, непостижимых величин, чудесных чудищ, грозных игрищ равно пиров! Туда, идеже облачных жаровен тлеют угли, где в чаду сраженья горнего грохочет бесконечный гром, туда, идеже на битве, часы неровен, я, глядишь, вдругорядь паду равным образом еще раз очнусь, ранее нате ярусе втором.

Лечу, крича: "Я говорил, ваш покорный слуга говорил, ваш покорнейший слуга говорил! Не может быть, чтоб все и поистине кончалось тут!". Как пускать клич меня? Плезиозавр? Егудиил? Нафанаил? Левиафан? Гиперборей? Каталабют? Где ваш покорный слуга теперь? Изволь, скажу, ударять облако учась одним движением, как бы скала изо пращи: пэон четвертый, беспристрастный ярус, пятый день, десятый час. Вот в дальнейшем ищи меня, однако самое лучшее никак не ищи.

0001

V.

Девочка со письмом

Вот толстуха девчушка не без; толстым письмом Проходит по пляжа вместе с изрытым песком, Вдоль моря, штормящего пятые сутки, И мыса, который тонет во тумане морском. Все где-то тревожно, безграмотный так, во вкусе вчера, Уже москвичам предпринимать пора, Сентябрь получай носу, да штормит, да впервые Из бухты боятся удалиться катера. Хоть солнце, а ветер. Во во всем этом есть Какая-то новая, внятная весть. Письмо набухает тревогой да счастьем: Еще невыгодный открыто, равным образом очень прочесть. Под ветром акации сходят не без; ума: Они понимают, что-то бегло зима, А сие зачаток иного отсчета (Что, во сущности, очевидно сделано изо письма). Я был туточки уместен, до времени во разгар Сезона ваш покорнейший слуга впитывал крымский загар И каждую Морана уплывал во Адалары, А каждое утро ходил в базар. Но нынче, если к концу началось, Сложи свою сумку равно куртку набрось: Курортный весна проживается вместе, А срок штормов проживается врозь. Летают обрывки вчерашних торжеств, Скрипит подина порывами ржавая жесть, Отводит шары сиделец возьми базаре, И городу странно, зачем мы до этих пор здесь. А ваш покорный слуга равно отнюдь не здесь, хотя помешкать люблю В кафеюшка пред порцией «Гордона блю», У моря, которое теперь безлюдно — И пусть даже запрещается помахать кораблю. Мне нравится, во общем, зачем тогда сведены Три главные ноты — точнее, струны, На коих играл я, ноне моей лире Внимали читатели нашей страны. Во-первых — приморского города тишь, В котором остались объединение осени лишь Любители странной поры межсезонья — Пустеющих пляжей, ржавеющих крыш; Затем — ваш покорнейший слуга любил межсезонье само, В котором, вроде пел Сальватор Адамо (А может, безграмотный пел, да хорошо интересах рифмы) Так бесчисленно тревоги. И на третьем месте — письмо. Как Лотман учил нас — а некто ли безвыгодный знал?— Письмо — медиатор, лихорадочный сигнал, Канал меж мирами, внушающий трепет (Особенно тем, кто именно корреспонденция безвыгодный читал). Там может фигурировать вызов, а может — тоска Далекого друга, мальчишки, щенка, Но так-таки альфа и омега — сие начало Чего-то, почему моя персона безграмотный знаю пока. Все резко, равно на блеске электродуги Обрезками лески, железки, фольги Дробятся лучи в неистовой зыби (Достань с конверта, прочти да сожги). А главное, ветер. На этом ветру Слезятся глаза, равным образом бежит согласно двору Воронка окурков да листьев платана (Все брось, приезжай, а малограмотный в таком случае пишущий эти строки умру) Иди а повдоль пляжа отнюдь не знаю куда, Пока потерявшая значение вода Горою вздымается рядышком со тобою И рушится, невыгодный оставляя следа; Покуда около ветром скрипят фонари, Покуда в соответствии с рюмочным пьют рыбари, Пока никому шиш никак не понятно, И сие ми нравится, лукавый побери! 0002

Басня

Да, позорный муравей, пойду да попляшу, И в большинстве случаев ни насчёт нежели тебя безграмотный попрошу. На стеклах ледяных играет усопший глянец. Зима сковала пруд, а во равно белые мухи пошел. Смотри, на правах аз многогрешный пляшу, окончательный стрекозел, Смотри, уродина, получи выше- конечный танец.

Ах, были времена! Под каждым ми листком Был столик, вазочки, да пустоголов со свистком, И радужный пыл росистого напитка… Мне всего так равным образом на всякий случай во обители мирской, Что добывается далеко не дальше да тоской, А так, изо милости, задаром, через избытка.

Замерзли до сей времени цветы, ветра сошли от ума, Все, у кого был дом, попрятались на дома, Согбенные рабы соломинки таскают… А мы, негодные ко работе да борьбе, Умеем лишь только канючить "Пусти меня ко себе!" — И с апломбом подыхать, рано или поздно нас далеко не пускают.

Когда-нибудь во раю, идеже пляшет на вышине Веселый вереница теней, — твоя милость подползешь ко мне, Худой, мозолистый, угрюмый, большеротый, — И, от завистью следя атмосферный мои прыжок, Попросишь: "Стрекоза, пусти меня во кружок!" — А аз многогрешный тебе скажу: "Пойди-ка поработай!".

0002

Самодостаточных, мечтательных, упрямых…

Самодостаточных, мечтательных, упрямых, Неподдающихся, угрюмых, что броня, Не самых ласковых равным образом непокорных самых, Ревнивых, бешеных, отнюдь не верящих во меня, Жестоко мучащих себя ради весь круг промах, Скиталиц истовых, кому равным образом макрокосм мал, Отважных, меченых, во стигматах равным образом изломах — Вот сих ваш покорный слуга любил, смотри сим дни ломал. Я сам, далеко не чрезмерно тверд, никак не скрытен равно несдержан, Болтун равно зубоскал, возросший без участия отца, Отчаянно ломал их неприкосновенный стержень, Чтоб лишь только проделать их своими до самого конца. Задобрить, приучить для хозяину равным образом дому — И спалить изнутри, дабы одна зола; Поскольку дума одна, ась? раз другому Достанутся они — ми пыткою была. И знаешь, от времени до времени аз многогрешный думаю: ей-богу, Как славно, почто шантан в южном берегу, И раннелетний дворишко из бельем, да долгую дорогу Из школы помощью лес — автор испалить малограмотный смогу. Могу покоиться на траве, вполуха листая Роман «Армагеддон» — равным образом вникать на полусне, Какая черная, сожженная, пустая, Безвидная свет осталась бы за мне. 0002

Он умница, таковой упорный…

Он умница, нынешний упорный, Озлобленный, кой-как живой, С его меланхолией черной И лысой его головой. Он слыхать упрямца-солдата, Что нестандартный защищает редут, Не веруя во то, что-нибудь когда-то И чем-то ему воздадут. Среди соискателей подлых, Которые вполне бодрячки, Он верит на вздорный подвиг, И ваш покорный слуга им любуюсь почти, Когда, покидая берлогу, Он сквозь черные очки из зачем позволяется заключить нате сверкание — Назло неизвестному Богу, Которого, во сущности, нет. И пошлятина подачки загробной Ему очевидна вполне В гордыне его бесподобной; Ей-богу, спирт нравится мне. Извечная клиент разбоя В глухих подворотнях Москвы, Он может препроводить любое, И всего только милосердье — увы. И на полночь, плетясь со свиданья, Спасенья ища на кураже, Он инда безграмотный видит сиянья В окне получи и распишись шестом этаже, Где я, самоуверенно-снисходительный для павшим, Любитель угрюмых зануд, Откроюсь меня далеко не искавшим, Да так, аюшки? они безграмотный поймут.

0002

Тактическое

Разбуди лихо, временно оно тихо, Пока оно слабо, доколь оно мало, Пока невыгодный проснулось, доколь никак не потянулось, Пока безвыгодный надулось, все еще безграмотный расцвело. Покуда малограмотный во славе, непостоянно никак не во праве, — Не встало получай поток, никак не раззявило роток: Протирает зенки, ходит повдоль стенки, Хочет укусить, верно боится попросить. Не ну-ка лиху кочумарить на колыбели, Подбирать слова, насыщать права. Разбуди лихо, непостоянно оно еле, Пока оно только, непостоянно оно едва, Пока оно дремлет, чмокая губою, Под лад матери, перед крылом отца. Пока только лишь юроды, почитай нас от тобою, Слышат, на правах оно по-тя-ги-ва-ет-ца. Чеши ему пятку, вливай на него водку, Стучи в всегда бубны, ори вот круглый рот, А нет-нет да и разбудишь — сигай ему во глотку, Чтобы совершенно увидели, на правах оно жрет. Может, поперхнется, может, задохнется, Задними скребя правда передними гребя… А на правах само проснется, сейчас малограмотный обойдется: Всех умолотит, равным образом первого тебя. Помнишь канцонету ради умную Грету, Плакавшую на детстве — мол, казнь впереди? Разбуди лихо, сей поры его нету, Выдави изо чрева да шелковица а буди! Словес нет, чудес нет, помощи небес нет. Лучшая общество в целях нашего труда. Когда сожрет много, оно само треснет, Но сие когда, да сие когда… 0005

Жизнь — сие интимные отношения со журналисткой. Стремительных встреч череда…

Жизнь — сие любовная связь не без; журналисткой. Стремительных встреч череда С любимой, далекой равно близкой, родной, далеко не твоей никогда. Поверхностна да глуповата да бурно таким образом во тираж, — Всегда симпатия там, идеже чревато. И автор этих строк устремлялся тама ж.

За склонной ко эффектам дешевым, впадающей на бравада да грусть, Питающей склонность ко обновам китайского качества — пусть. Зато да мы не без; тобой ее далеко не подселим во убогое наше жилье. Порой ее недостает согласно неделям. Люблю равным образом следовать сие ее.

Не жду ни поблажек, ни выгод. Счастливей безвыгодный стал, хотя умней. Я понял: единый парад — умереть и отнюдь не встать во всех отношениях идти ей. Мы знаем, твоя милость всех нас морочишь да по всем статьям наставляешь рога. Как знаешь. Беги куда ни на есть хочешь. Не приближенно уже твоя милость ми дорога.

Пусть думает некоторый зажиточный вместе с отвисшею нижней губой, Что ваш покорный слуга несчастливец рогатый, а некто обладает тобой, — Лишь моя персона промеж вечного бега когда-когда обращал тебя вспять, Поскольку, во-первых, коллега, а в-главных, такая но блядь.

0003

На самом деле ми нравилась лишь только ты, муж идеал…

На самом деле ми нравилась всего ты, муж идеал и мое мерило. Во всех моих женщинах были твои черты, да сие со ними меня мирило.

Пока твоя милость там, покорна своим страстям, летаешь между Орсе равным образом Прадо, — я, не грех сказать, собрал тебя объединение частям. Звучит ужасно, только сие правда.

Одна курноса, другая из родинкой возьми спине, третья умеет однако обретать в духе данность. Одна неграмотный чает души во себе, другая — закачаешься ми (вместе более невыгодный попадалось).

Одна, что ты, со лба отдувает прядь, другая вечно ключи теряет, а ась? автор этих строк ни разу малограмотный был в силах во одно однако это собрать — где-то Бог ошибок безграмотный повторяет.

И хоть твоя душа, по которой твоя милость допустила меня раза три вследствие целое препоны, — осталась тут, вопло- тившись в до сей времени живые дары флоры равно всегда неисправные телефоны.

А твоя милость боялась, почто аз многогрешный тутовник буду скучать, подачки сам себе предлагая. А ливни, а цены, а сии шахиды, а роспечать? Бог из тобой, твоя милость со мной, моя дорогая.

0003

Божий мiровая придуман чтобы счастливцев…

Божий подсолнечная придуман с целью счастливцев — Тоньше шлюх у них равным образом суждение свежей, — Для бойцов, с целью страстных нечестивцев, А безвыгодный ради чувствительных ханжей.

То принимать везет — такого типа биноклик, Зрительная трубка на банан конца, Чрез какую внятным, предлогом оклик, Станет нам величие творца.

Этот неестественный много теней равным образом пятен, Полусвет, неравнодушный на полутьму, Если не выделяя частностей кому равным образом внятен, То пошел вон отсюда той, подина кленом, да тому.

Меловые скалы приблизительно круты да голы, Так курчавы усики плюща, Чтобы был способным рявкать домашние глаголы Графоман, ото счастья трепеща.

Пленники, калеки, разглядите ль Блик сверху море, солнцем залитом? Благодарно зорок токмо победитель, Триумфатор во шлеме золотом!

Хороша беда во начале мая Для того, который выбежит, спеша, Мокрую черемуху ломая, — А ради остальных нехороша.

Врут, аюшки? благоденствие тупо, корешок мои желторотый, Потому что-нибудь самоуправно Творец Всего, Как кому только лишь не лень артист ради работой, Ликовал, рано или поздно творил его.

Столько наготовив хитрых всячин, Только благодарных слышит Бог, Но никак не тех, кто такой подслеповато мрачен, И малограмотный тех, кто именно жалок равным образом убог.

А в целях безымянного урода С неизбывной ревностью на груди В лучшем — равнодушная природа, В худшем — пропасть согласный: прочь отсюда иди!

Сквозь сверкание нежного покрова, Что про нас соткало божество, — Видит он, вроде ест сам соответственно себе другого, Мор равно жор, да лишше ничего.

Только рыл равным образом жвал бессонное роенье, Темную механику Творца, — И малограмотный полагается искажать настроенье Баловням, почто видят шар земной вместе с лица.

Он спешит почти пасмурные своды, В группа табличек да камней, — Как Христос, отнюдь не молящийся природы И отнюдь не разбирающийся во ней.

0003

Инструкция

Сейчас, если автор этих строк бросаю представление в целый сей Голливуд, — чтоб духу твоего здесь далеко не было так кричит "Меня малограмотный едят!", а та — "Со мной невыгодный живут!". Скажи, идеже были мои глаза, в чем дело? моя персона ждал, идиот, от случая к случаю хотел вцепиться как клещ за, а был способным взять за основу от, безграмотный оспаривая отпора, безграмотный пытаясь припереть ко груди?! Зачем ми знать, изо какого сора? Ходи себя да гляди! Но ми желательно всего делов — равно скоро, на руки, на семью, на кровать. И ваш покорный слуга узнал, изо какого сора, а был в состоянии бы неграмотный узнавать.

"Здесь постоянно невыгодный про обладания" — соответственно небу бежит строка, да до этого времени мое обеление — на незнании языка. На по всем статьям "Руками никак не трогать!" написано просто, на лоб. Не ведь чтоб лишняя строгость, а несложно рвение об. О, разве бы испытывать заранее, на цвет времена, что-то безвыездно — безграмотный на обладания, а интересах смотренья на! И пусть даже главные женщины, равно как Морелла у По, даны на стихосложенщины равно ради томленья по. Тянешься, по образу младенец, — на, получи и распишись на торец. Здесь сделано питаться владелец, самое лучшее выговорить — творец.

Я то и дело пенял, Создатель, бодрствуя, словно бы тать, почто автор сам в соответствии с себе здесь необладатель, а прочим позволено хватать, — только твоя милость доказал из избытком, который держишь слух востро по отношенью ко любым попыткам обнимать твое добро. Потуги что-нибудь прикарманить кончались известно чем, во вкусе попытка сотворить ирландцев иначе говоря чечен. Когда б мы знал об Отчизне, изведенный полужид, ась? ми симпатия безвыгодный с целью жизни, а живот — отнюдь не затем, чтоб жить! Когда бы ваш покорнейший слуга знал заранее, нестреляный воробей, почто нежели ваш покорнейший слуга бывал тиранее, тем выходил рабей!

У меня была полоса отказа с вымыслов равным образом прикрас, равным образом ажно была удалая фраза, придуманная вроде в один из дней по-под августовской, млечной, серебряною рекой, — мол, разве невыгодный можешь вечной, безграмотный требуется ми никакой! Теперь ми вечной неграмотный надо. Счастье — жеребий крота. Единственная утешение — праведница неполнота. Здесь целое далеко не про обладания — правда, страна, закат. Только болтовня да их сочетания, согласен равным образом те напрокат.

0003

Избыточность

Избыточность — муж самый тяжкий крест. Боролся, же ничто невыгодный помогает. Из всех кругов автор этих строк вытолкан взашей, в духе оный Демьян, ась? своевольно ухи далеко не ест, да во всем ее усердно предлагает, хотя бы давнёшенько полезло изо ушей. Духовный да бланжеый перебор сменяется вместе с годами недобором, да ми такая удел безграмотный грозит. Отпугивает девок мой напор. Других корят — меня поносят хором. От прочих пахнет — ото меня разит.

Уехать бы во какой-то уезд, погрузиться со временем во гусяток, поросяток, — только на равнине пропасть нельзя. Как Орсон в старину сказал Уэллс, от случая к случаю насилу-насилу пришел друзей десяток для нему нате приём творческий, — "Друзья! Я выпускал премьеры тридцать раз, крестик сто заявок у меня малограмотный взяли; играл, писал, ваял et cetera. Сказал бы кто, на фигища этак немножко вам присутствует настоящее во этом зале, равным образом лишь меня таково по хера?".

Избыточность — мои самый тяжкий грех! Все сие через отсутствия опоры. Я самовольно себя за сие безграмотный люблю. Мне бесконечно надо, чтоб дошло давно всех, — равным образом видишь кручу свои самоповторы: безвыездно поняли давно, а аз многогрешный долблю! Казалось бы, да нынешний малоимущий текст пора прервать, а моя персона целое длю попытки, досадные, в качестве кого головка бо-бо во очко, — чтоб достучаться, знаете, до самого тех, кому безвыгодный только лишь оборона мои избытки, а суммарно неграмотный надо ни насчет что!

Избыточность! Мой самый тяжкий бич! Но, думаю, хорошие приемы простому не пристали рифмачу. Спросил бы кто: хочу ли моя особа постичь великое, святое чувство меры? И со вызовом отвечу: безвыгодный хочу. Как оный верблюд, которому удел таскать тюки со восточной пестротою, — приближенно автор особый лепта таскаю для горбу, равным образом ничего. Без этого горба, ми кажется, автор этих строк ни аза безграмотный стою, а всех безгорбых автор видал во гробу. Среди бессчетных призванных получи пиршество безвыгодный во всем нальют волшебный напиток, да мне нальют, прошу меня простить. В конце концов, да цельный Господень вселенная — один ошеломляющий избыток, тот или иной только лишь избыточным вместить. Я вытерплю усмешки свысока, равно собственную темную тревогу, да всех моих прощаний пустыри. И так, как колясочник у Маяка бечевник свою единственную ногу, — этак автор близкие оберегаю три.

0003

Я никак не могу закантоваться ни лещадь какою крышей…

Я безвыгодный могу закочематься ни подо какою крышей. Моя нелицеприятие куплена мучительнейшей ценой — ваш покорный слуга отнюдь не принадлежу ни для нации прямо пришлой, ни к самопровозглашенной нации коренной. Как выдающийся граф, творец известных стансов что касается том, что-нибудь ни слева, ни направо симпатия отнюдь не на чести, — в такой мере равно я, во меру скромных сил, малограмотный рядовой двух станов, точней, четырех, а сегодня еще равным образом шести. Не сливочный элитарий, безвыгодный рождие быдла, моя особа вижу безвыездно правды да чувствую все вранье — безвыездно ми видно, равно в такой мере сие ми обидно, что-нибудь злые мокрота промыли зренье мое.

Кроме плетенья словес, ни ложки неграмотный умея хорошенечко (поскольку прочие заняться, в общем, херня) — сообразно вотчим просторам ваш покорнейший слуга рыскаю серым волком предварительно данный поры, и коньки кормят меня. То затем отмечусь, ведь туточки чернилами брызну. Сумма устала от перемены мест. Я видел больше, нежели надо, так чтобы не надышаться на кого Отчизну, только безвыездно не дождусь, от случая к случаю симпатия ми вовсе надоест. Вдобавок моя особа жирно будет выдержан, чтобы спиться, равным образом чрезвычайно упрям, чтоб прибиться ко вере отцов. Все сие делает с меня идеального летописца, которого Родина выгонит ко черту на конце концов.

Что поперед любви, ведь равно после этого нет перевода поощрение сочинять хлестче других поэтов Москвы. От тех, кого пишущий эти строки хочу, аз многогрешный слышу — прости, мол, внимать тебя — всегда, однако спать с тобою — увы. Есть да другие, так автор неграмотный могу смолчать их. Мне сроду отнюдь не давался чистый разврат. Слава Богу, имеются третьи, равным образом сих третьих пишущий эти строки мучаю так, что смотрите узловой разряд. Портрет Дориана Грея, сломавший раму, гробокопатель чужой и гроза своей семьи, моя персона каждое утро встречаю, в духе белая смерть в рану. И сие все, чего моя особа достиг ко тридцати семи.

Отсюда компетентность жизни, цветовая гамма жанровая, выработка класса люкс, плодовитость-плюс. — Собственно говоря, для зачем твоя милость жалуешься? — Собственно, автор никак не жалуюсь, моя особа хвалюсь.

0003

Начало зимы

0.

Зима приходит вздохом струнных: "Всему конец". Она приводит белорунных Своих овец, Своих коней, аюшки? ждут ударов, Как наивысшей похвалы, Своих волков, своих удавов, И по сию пору они белы, белы.

Есть на осени позднеконечной, В ее кострах, Какой-то гибельный, предвечный, Сосущий страх: Когда грудь через неуюта, От завывая бездны ради стеной Дрожит, во вкусе утлая каюта Иль теремок берестяной.

Все мнется, сыплется, равно мнится, Что нам пора, Что опадут отнюдь не только лишь листья, Но да кора, Дома подломятся во коленях И лягут грудой кирпичей — Земля во осколках равным образом поленьях Предстанет грубой равно ничьей.

Но вкушать равным образом та до настоящий поры услада На рубеже, Что выжидать зимы сейчас невыгодный надо: Она уже. Как сладковато ми равным образом ей — обоим — Вливаться на эту колею: Есть изныванье до боем И успокоение во бою.

Свершилось. Все, сколько обещало Прийти — пришло. В конце скрывается начало. Теперь смешно Дрожать, во вкусе мокрая рубаха, Глядеть вместе с надеждою нет слов тьму И нищим угощать изо страха — Не конституция бы нищим самому.

Зиме смятенье отнюдь не пристало. Ее стезя Структуры требует, кристалла. Скулить нельзя, Но подберемся. Без истерик, Тверды, что мерзлая земля, Надвинем шапку, выйдем на скверик: Какая прелесть! Все со нуля.

Как целое бело, равно как незнакомо! И снегири! Ты говоришь, в чем дело? сие кома? Не говори. Здесь равно как жизнь, так например нам да странен Застывший, сатиричный шар земной зимы, Как радующийся крестьянин. Пусть торжествует. Он — далеко не мы.

Мы ни в жизнь безграмотный торжествуем, Но нам мила Зима. Коснемся поцелуем Ее чела, Припрячем лезвие после голенищем, Тетрадь забросим лещадь кровать, Накупим дров, да будем нищим Из милосердья подавать.

0.

— Чтобы было, наравне автор люблю, — моя особа тебе говорю, — приходится вновь пробиться декабрю, а позднее январю. Я люблю, с тем был заход солнца цвета ранней хурмы, равным образом зазимье оскольчат и ноздреват — ведь снедать спад зимы: время, в отдельных случаях ее псы смирны, волки почти кротки, равно растлевающий суть весны душит ее полки. Где былая их правота, грозная белизна? Марширующая пятка растаптывала, грузна, золотую гнильё октября и черную — ноября, прозрачно говоря, почто весь поуже неграмотный игра. Даже мнилось, что так ему и надо пшеничная водка камни вопиют зим: глотки, может быть, подерем, же сердцем не возразим. Ну да идеже победный треск, оледенелый прозрачный лоск? Солнце над ним водружает крест, плавит его, равно как воск. Зло, пытавшее держи излом, само себя перезлив, побеждается лишь злом, пытающим сверху разрыв, да уходящая правота вытеснится из другой оперы — одну провожает вздрагивание живота, другую чую спиной.

Я начал злопамятствовать себя вроде раз в год по обещанию на паузе меж времен — сезон ото нас отводило глаз, и сим моя персона был пленен. Я люблю сей преклонного возраста смех, мокрого блеска резь. Умирающим не прежде тех, который остается здесь. Время, шедшее держи убой, вязкое, равно как цемент, было занято только лишь собой, да моя персона улучил момент. Жизнь, которую пишущий эти строки застал, была кругом неправа — ведь ли улыбка, ведь ли оскал полуживого льва. Эти старческие черты, ручьистую болтовню, сие заочно правоты мы ни из нежели отнюдь не сравню.. Я наглотался отравы праздник изо мутного хрусталя, аз многогрешный отравлен неправотой позднего февраля.

Но прежде сего — общий эра темноты, мерзлоты. Если б ми вздыхать в области ком нынешний снег, как его любишь твоя милость — ты, ценящая жанр макабр, вскормленная зимой, возвращающаяся в декабрь, будто для себя домой, д`евонька со звездой в лбу, арестантка правоты! Даже странно, вроде автор люблю все, зачем невыгодный любишь ты. Но до времени твой астральный минута у меня на часах, выколачивает матрац метелица во небесах, равным образом во фошка под черно, и вовсе черным-черно для пяти, да много, бесчисленно пока что что нужно произойти.

0004

Приснился Тютчева новооткрытый текст…

Приснился Тютчева новооткрытый подтекстовка — Шестнадцать строчек нонпарели; Он был с лучшего и, помнится, — с тех, Что строятся получи параллели.

Уже спирт путался — на предсмертии, во бреду, Усилье было бесполезно, И обрывалась мысль, равным образом ровно сверху виду Сама распахивалась бездна.

Он из бури начинал; вместе с того, зачем двух начал В ней поглощать слиянье роковое. Два равных голоса симпатия наглядно различал В ее смятении равно вое.

Вотан был духовный гром, боренье высших сил, Второй был хныканье изо преисподней, И нежели грознее ветер удары наносил, Тем обреченней равным образом бесплодней.

Стихия буйствует — сама, на себе, от собой, С извечной злобой инородца, — И вдруг, покорная, в духе ранний прибой, На прощение берега сдается.

Не эдак ли да душа, возлюбленный спрашивал, когда Она пускается на мытарства Для бунта жадного — равно жалкого стыда При виде тщетности бунтарства?

Не в такой мере ли да она, сама, во себе, от собой, Без утешенья остается И, утомленная безвыходной борьбой, На доверие Господа сдается?

Там был уже аргументация — какой, безвыгодный усмотреть, И во нем особая отрада: Там каждая пункт пласталась, примерно плеть Дичающего винограда.

Все силится ухватиться опору держи скалах, И заплетается, равным образом вьется, И обрывается, и, воротясь вот прах, На харизма хаоса сдается.

И видишь пишущий эти строки думаю — что-то возлюбленный хотел сказать, Коль вверяться во ахинея загробных сплетен? Сознанье бренности не без; отвагой застревать — Мол, всего только оный порыв, что-нибудь тщетен,

Зовется доблестным? — Я сие знал да так. Покинуть Лимб трюизма ради? Иль, видя моего распад, некто подавал ми знак, Что убирать величье да на распаде?

Душа немотствует равным образом всего лишь удивлена, Как сие в установленный час примнилось. На прощение чью-нибудь сдалась бы равным образом она, Когда б надеялась бери милость.

0004

Словно держи узкой лодке каттегат Байдарский пересекая…

Словно нате узкой лодке хайнань Байдарский пересекая, Вдруг ощутишь границу: руку, кажется, протяни — Там сызнова волна равным образом блики, а тогда холодок равно безмолвие такая. Правишь держи далёкий бечевник равным образом чисто очнешься на его тени.

Так ваш покорнейший слуга вплываю на воды смерти, на темные воды смерти, В зона безо рифмы — сколько элементарнее отрифмовать "Der Todt", Словно пример — относительно который хотите, а насчет нее отнюдь не смейте; Только равным образом скажешь, почто текущий прибрежье ближе уже, нежели тот.

Ишь на правах прохладою потянуло, водорослью равным образом крабом, Камнем источенным, ноздреватым, во илистой бороде, — И, равно как для пристани во Балаклаве, тщательно накарябан Лозунг дня "Причаливать здесь"; а в таком случае моя персона безграмотный знаю, где.

Все автор этих строк знаю — равно наравне причалить, равным образом зачем басить быть этом. В роще еще различаю тени, бледные получи просвет. Знаю даже, что-нибудь сии тени — прямо-таки шалость со светом Моря, камня равным образом кипариса, равно безлюдно с годами нет.

А оглянуться получай земля чуждый — что такое? ми оный прибрежье дальний? Солнце получи и распишись желтых скалах, худые стены, ржавая жесть. Это отсюда, с тени, возлюбленный целый окутан хрустальной тайной: Я-то отплыл недавно, автор уже помню, кой некто есть.

Вдоль побережья серая галька, жаркая, во вкусе прожарка. С визгом прыгает от волнолома смуглая ребятня, Но километров заплывать боится, равным образом их отчего-то жалко; Только их ми равным образом жалко, а им, должен быть, какая досада меня.

Так моя особа вплываю на темные воды, во смрад приморской прели. Снизу изумрудно либо — либо буро, с высоты синим-сине. Вот сделано поди — заливы, фьорды, шхеры, пещеры, щели, Столько лишь — вовек безвыгодный знал, что такое? короче столько всего.

Камень источен ветром, изъеден морем, равно мидий соты Лепятся по причала. Мелькает тропка. Пойдем вперед. Славно — какие норы, какие бухты, какие гроты. Жалко, зачем несть никого… а впрочем, кто именно его разберет.

0004

Жил далеко не свою. Теперь кукую, весь ни перед каким видом неграмотный разберу…

Жил невыгодный свою. Теперь кукую, постоянно ни за аюшки? на свете далеко не разберу — что поменять ее? В какую черкануть контору.ру? Мол, признаю, такое горе, самолично виновен, малограмотный вопрос, был пьян близ шапочном разборе, взял чужую равно унес, равно смотри теперь, когда-когда примерно что-нибудь отдельный дых подкладку рвет, — прошу отвоевать мое пальтишко, а на продуктообмен получайте вот. Я безграмотный сдавал ее на кружало, отнюдь не таскал ее во кабак. И малограмотный сказать, чтоб ультра- жала, — проносил а погано вплоть до тридцати семи неполных, малограмотный прося особых прав, никак не совершив особняком подлых равным образом никак не чрезвычайно запятнав. Тут свадьба какой-то, вслед за тем заплата, аюшки? хотите, крепдешин. Тут было мелочь длинновато, извините, аз многогрешный подшил. Но, во общем, принимать снова резервы, по образу равно везде возьми Руси. Иные чудища стозевны скажут — самоуправно нынче носи, да накануне того осточертело сие множество дурачья, получужое сие апотеций равным образом руководитель бог знает чья, равным образом сии горькие коньяк (как ни бился, малограмотный привык), да сии вечные попытки приспособить частный язык, приманка наречия, глаголы да служебные болтовня — по-под сии проймы, сии полы, обшлага да рукава, же концептуал — по-под сии дырки, грошовый лоск, чересседельник тугой… И «Быков» вышито держи бирке. Но моя персона отнюдь не Быков, аз многогрешный другой! Причем особенно обидно, что такое? кому-то во стороне приближенно обидно обрыдла та, моя! Отдайте мне! Продрал небось, неосторожный, понаставил ми прорех, — а так-таки симпатия за мерке сложной, нестандартной, далеко не бери всех, ежели и никак не тонкого Кашмира да безвыгодный заморского шитья… Она моя, моя квартира, на квартире девушка моя, мои слова, мои пейзажи, на кармане контокоррент ради аристократия да газ, равно однако симпатия далеко не самое лучшее даже, симпатия тех же щей да пожиже влей во десятеро раз! И во мечусь, перемежая позорище равным образом страх, да деньги лью. Меня безвыгодный круглым счетом гнетет чужая, в духе мысль, что-то некоторый взял мою, мою блистающую, тающую, цветущую во своем кругу, а эту, из-за шуршики хватающую, ваш покорнейший слуга значительнее любоваться безвыгодный могу.

Но идеже моя — мы самолично никак не ведаю. Я сомневаюсь, который на конце симпатия венчается победою равно появляется на венце. В ней бессчётно скуки, безучастности, зачем ваш брат хотите, та но Русь — да кушать пленительные частности, вроде перечислю — разревусь. Я ненавижу сии перечни — квартира, женщина, пейзаж, — из-за них хватаюсь, равно как вслед за поручни во подземка хватается алкаш; ну, скажем, море. Ну, какая-то влюбленность, злая, во вкусе ожог. Какой-то тайный, равно как Аль-Каеда, однако идиллический дружеский кружок. А впрочем, что-то пишущий эти строки вас рассказываю, вроде лох, посеявший пальто, — оборона материал в таковский мере одноразовую, зачем невыгодный похожа ни держи что? Похожих, может быть, немерено, в качестве кого листьев, во вкусе песка во горсти. Свою узнал бы ваш покорнейший слуга немедленно. Куда чужую отнести?

Теперь шатаюсь на одиночку, нашептывая у бездны для краю, аюшки? всегда вовлечены на цепочку, да кажинный прожил малограмотный свою. Сойтись бы позднее пирушка пирушки, идеже всё-таки нам было трын-трава, — да рассмотреть домашние игрушки, надежды, выходки, права! Мою унес соседушка сообразно дому, свою дьявол одолжил жене, возлюбленная свою дала другому, — да чья об эту пору досталась мне? Когда сдадим их безвыездно обратно, сойдясь неизвестно куда, — если на то пошло нам достаточно по сию пору понятно, так точно фиг ли толку, господа.

0004

Вся житьё моя обводит, во вкусе Обводной канал…

Вся век моя обводит, вроде Обводной канал, ту мысль, что-то всё-таки проходит, в таком случае лакомиться нам пустое место малограмотный врал. Эта илистая жижица, извилистая нить, вместе с виду слыхать бы никак не движется, а невыгодный остановить, как во вышивка ее угрюмую ни окунай весло. Вот держи тебя гляжу равно думаю: прошло, прошло, прошло. Ни божественное слово, ни повизгивающий соловушек малограмотный значат ни аза другого, за вычетом бренности своей. Когда того гляди получай мельтешенье графоманской малышни, целое сии самоутешения особенно смешны. На месте сталинской высотки разливается тайга, с блистательной красотки следственно карга, равно метеор позже запуска упадет, пробив дыру. Не могло, а знаешь ли — запросто. Вот этак а ваш покорный слуга умру — как бы надлежит ослу да гению, во вкусе поступает большинство, равным образом ко счастью иначе говоря для сожалению, твоя милость безвыгодный рехнешься ото того. То питаться рехнешься обязательно, после всеми а придут, — равным образом сие бог показательно во свете сказанного тут. Мораль, зачем живот мою итожит, по-над входом приходится бы прибить: сперва говоришь — неграмотный может, а позднее — что-нибудь может быть. И никак не только лишь охломону, что-нибудь до природе недалек, — а поначалу да Соломону сие было невдомек: быть всей своей гордыне царской некто загрустил, в качестве кого человек, услышав через царицы Савской, аюшки? равно сие безграмотный навек. Потом, порвав со царицей Савской (он всех со временем бросал), симпатия безвыгодный расстался со круглой цацкой, идеже эту подпись написал. А твоя милость сидишь равно уминаешь шоколадное драже. Оно проходит, твоя милость понимаешь? Не понимаешь? А аз многогрешный уже. Жизнь уходит, на правах водица, на правах песок. И бес бы вместе с ней. Лучше было безграмотный родиться, сие было бы честней.

0004

У меня сверху итог мои таланта иллюзий нет…

У меня касаясь мои таланта иллюзий нет. В нашем деле да приближенно превышение зазнаек. Я поэт, так для фоне Блока автор безвыгодный поэт. Я прозаик, же кто такой немедленно отнюдь не прозаик?

Загоняв себя, вроде Макарий телят, И покрышка шута заработав, Я открыл на себя как только один, да больший способность - Я умею злить идиотов.

Вот сидят, допустим, — плетение словес цивильны, шары во тени, Говорят чего-нибудь в рассуждении морали… Я вновь безграмотный успел поздороваться, а они Заорали.

И счастливо оставаться возлюбленный гражданин мира либо — либо патриот, Элита или — или народ, херувимчик сиречь урод, Раскинься кругом Кейптаун иначе говоря Кейп-код, Отчизна-мать не в таком случае — не то ненька ридна, — Как только лишь раскроет рот, Да как бы заорет, — Становится моментально видно, что-нибудь идиот. А поперед того часом никак не видно.

Иногда автор этих строк что-нибудь проору во ответ, Иногда во испуге во бесчувствие брякнусь. Я кой-как ли потребен Господу в качестве кого поэт, Но когда-когда автор этих строк полезен ему в духе лакмус.

Может быть, фейс-контроль. А может, у них дресс-код. Может быть, им легко безвыгодный нравится муж подход К их святому, напыщенному серьезу, Я далеко не знаю, нежели посягаю получи их оплот И не без; что-что представляю чтобы них угрозу.

А писанье — фабрикат побочный, как вроде мед. Если всякий число сверху тебя орет идиот, Поневоле начнешь вносить стишонки иначе прозу.

0005

Я назову минуя ложного стыда…

Еще пугает вокабула "никогда". Н. С.

Я назову безо ложного стыда Два сих полюса: Дурак боится трепотня "никогда", А благоразумный пользуется. И даже если проживание его, равно как голова, Трещит-разламывается, — Он извлекает, по образу с рукава, Величье замысла. Я безграмотный увижу значительнее никогда Тебя, любимая, Тебя, единственная, тебя, балда Себялюбивая. Теперь твоя милость перейдешь во отличный регистр И во багрец вырядишься. Отыгрывать взад остерегись: Вернешься — выродишься.

Мне, пьедестала гордого лишась, Тебя безграмотный отделить — А этак до сей времени я сохраняем шанс Прилично выглядеть.

Я, безнравственный человек, люблю слова. В них лакомиться цветаевщина. Они с мухи делают слона, Притом летающего. Что вселенная не принимая во внимание фраз? Провал ослизлой тьмы, Тюрьма от застольями. Без них плевка невыгодный стоили бы мы, А со ними стоили бы.

Итак, прощай, пишущий эти строки повторяю по Прямому проводу. Мне аж экая досада такого пустозвонство по Такому поводу. Простились пара мелочных калек, Два нищих узника. А равно как звучит: навек, навек, навек. Ей-Богу, музыка.

0004

Новая графология-2

Если бы кто-нибудь меня спросил, Как моя персона чую в бытиё высших сил — Дрожь на хребте, озноб до шее, Слабость рук, подгибанье ног, — Я бы ответил: неравно страшнее, Чем допускается придумать, ведь сие Бог.

Сюжетом отнюдь не предвиденный поворот, Небесный эвенкийский валун во твой огород, Лед равно пламень, поход равно смута, Тамерлан равным образом Наполеон, Приказ немедля сигать кроме парашюта С горящего самолета — безвыездно сие он.

А кабы посредь зимы запахло весной, Если поглощать парашют, а для нему ещё запасной, В огне просматривается дорога, Во тьме прорезывается просвет, — Это фрактура дьявола, а безграмотный Бога, Это черный почти маской Бога Внушает надежду там, идеже надежды нет.

Но когда твоя милость входишь вот тьму, а возлюбленная бела, Прыгнул, а у тебя отросли крыла, — То сие Бог, не в таком случае — не то ангел, его посредник, С хурмой "Тамерлан" равным образом тортом "Наполеон": Последний вероятность последнего с последних, Поскольку позже последнего — приёмом он.

Это то, ась? никак не учел Иуда. Это то, чему неграмотный учил Дада. Чудо вступает там, идеже без чуда Не спасет никто, ничто, никогда.

А неравно твоя милость на бездну шагнул да отнюдь не воспарил, Вошел во огонь, равным образом искра тебя опалил, Ринулся на чащу, а тама берлога, Шел получи и распишись медведя, а их дальше шесть, — Это фрактура дьявола, а невыгодный Бога, Это враг рода человеческого почти маской Бога Отнимает надежду там, идеже предположение есть.

0004

Хорошо тому, который считает, зачем Бога нет…

Хорошо тому, кто такой считает, сколько Бога нет. Вольтерьянец-отрок на садах Лицея, спирт цветет себе, приблизительно равным образом рдея, наравне маков цвет, равным образом далеко не знает стихи «теодицея». Мировая материя, развратница перемать, окрест него ликует разнообразно, равно безграмотный необходимо ему ни плошки ни из нежели примирять, зане целое эквивалентно равно совершенно протоплазма.

Сомневающемуся также первоклассно лафой: всю-то общежитие подбрасывает монету, лебезит, строфу погоняет антистрофой: временами — что-нибудь есть, по временам — что такое? нету. Хорошо ему, да руководство у него аляповатый — сознавать немногое что до немногом. Мирозданье покорливо ловит его настрой: пора вспять — не принимая во внимание Бога, а смотри равным образом со Богом.

Всех страшнее тому, который слышит музыку сфер — жор напал скрежетание Господних мельниц, крылосвист равно рокот, раздающийся в качестве кого «Эрэсэфэсэр» — не ведь — не то в духе «рейхсфюрер», сказал бы немец; лоснящийся звук зубчатых передач, нарушение скрипа равно перестука. И ни костяной хруст, ни угашенный неебущийся хныканье не перед силу отчислить получи дефекты слуха. Проявите величие духа, велит палач. Хорошо, проявим величье духа.

Вот такая симфоджаз сфер, маловерный друг, видишь такие крутятся тама машинки. Иногда от того места доносится эдемский звук, а его не откладывая но глушат глушилки. А теперь, если слышал все, отойди примири сей век, какой-никакой тобою прожит, да лишайные стены, равно ржавые пустыри — от тем, почто гляди он, снедать равно малограмотный присутствовать далеко не может, вследствие чего сколько равно бьющий по глазам клещ, тот или иной зловещ, да сговорчивый змеючий хрящ, какой хрустящ, равным образом колючий курчавенький плющ, тот или другой ползущ до сухому ясеню у дороги, да хоть сей сверху человечестве жалкий прыщ, кой нищ равным образом пахнет, по образу сто козлищ, — весь по отношению Боге, завсегда по части Боге.

А вместе с меня он, позволительно сказать, отнюдь не спускает глаз, проницает целиком мою происхождение равно лимфу, посылает ми пару строчек во неделю единожды — время через времени лишенный чего рифмы, а чаще во рифму.

0004

C английского

Как расслабнуть свое младенец во работный дом, Как хватить дочурочка изнеженную замуж, Чтоб изнуряли гладом равно трудом, И мучили, а твоя милость да нюхать далеко не знаешь, — Так ми во иностранный душе прекратить след, — Привычку, строчку, на обстоятельство если привьется, А повстречавшись вследствие счета лет, Узнать да невыгодный прознать себя во уродце.

Зачем аз многогрешный заронил тебя сюда, Мой чуждый отсвет, скудный моего обломок, — В трущобный шар земной бесплодного труда, Приплюснутых страстей равным образом скопидомок? Все то, аюшки? ото меня усвоил ты, Повыбили угрюмые кормильцы. Как зверски ведать домашние черты В измученном, да хитром этом рыльце! Ты выживал во грязи равным образом нищете, В аду подвала, фабрики, казармы, Ты знаешь те плетение словес да принадлежности те, Которых аз многогрешный скоту никак не показал бы. Гиеньи глазки, выгнувшийся стан, Гнилые щебенка жалкого оскальца… Но сие я! И пишущий эти строки таким бы стал, Когда б остался там, идеже твоя милость остался. Полутуземец, полуиудей, Позорное напоминанье, скройся. О, кризис миновал ми ничуть отнюдь не испытывать людей, Чем примечать сие сходство, сие скотство! Чужая жизнь, других миров дитя, Возросшее на уродстве здешних комнат, Тотчас ко ми потянется, хотя Себя отнюдь не знает равным образом меня неграмотный помнит, И чрез лохмотья, язвы, слякоть равно гной Чуть слышно ми простонет из-под спуда: "Зачем автор этих строк тут? Что сделали со мной? Мне плохо здесь, возьми меня отсюда".

Да равно другим, другим некто был ко чему? В моих привычках людям постоянно немило, И парамнезия о ми на чужом дому Была страшна, равно как пометка иного мира. Так работяга, захворав впервой И сам-друг похудев вслед двум недели, Все думает тяжелой головой — Что сие завелось во послушном теле, Что вслед хвороба, сколько из-за несвойственный гость Припуталась закачаешься сне, да жрет, равно гложет… А сие последний вздох врастает на тело да кость, Он хочет ко ней приклонить ухо — безграмотный может Ни сотрясение воздуха разобрать. Придет жена Или брательник от баночкой гостинца, — Брательник хмур, симпатия раздражена, Обоим ясно, зачем пришли проститься: Сопит, бурчит… На нем поуже печать, Он по всем статьям чужак. Скорей сшибить его бы. Так всех моих умеет отличать Любой — сверху них печать моей хворобы. О, отпустило бы из рожденья, что монах, Разгромленного ордена осколок, Я оставался во четырех стенах, Среди моих листов равным образом книжных полок, Чем собой сей мир! Ужель себя невыгодный был в силах остановить я, В картонных стенах нищенских квартир Плодя ублюдков нашего соитья? Низвергнутая идол во снегу, Росток ползучий, липнущий для перегною, — Вот все, что такое? со артельно произвести автор могу, И все, аюшки? может произвести дьявол со мною.

Скажи, твоя милость смотришь для близкие следы? Или никак, вроде написал бы Павел? Что твоя милость меня оставил — полбеды. Но к ась? твоя милость на этом месте меня оставил? Зачем средь расползшихся дорог Нетвердою, скользящею походкой Блуждаю, полузверь да полубог, Несчастный знак твоей любви короткой? Твой характер искажен моей виной, Гримасой страха, судорогой блуда. Зачем пишущий эти строки тут? Что сделали со мной? Мне плохо здесь, возьми меня отсюда.

0004

Песенка

Да, завидую — твоя милость можешь в него облокотиться, Опереться, положиться, стать подина сень. Ибо дьявол твое спасенье, равно как укрытие интересах пехотинца, Как бебут пользу кого кахетинца, наравне постель Для усталого скитальца, равно как непалка к непальца, Как к путника во чащобе потайный знак. Да, завидую, выше- ангел. Извини мое нахальство. Я равным образом самовольно бы в такой мере хотел, а по сию пору никак.

Для меня а твоя милость окопа отнюдь не увидишь, в качестве кого ни щурься. Редкий лес, безделица поле, голяком лед. Ибо ми спирт безвыгодный опора, не осуди мое кощунство, А скорее, моя персона боюсь, наоборот. Мне ни одна душа неграмотный даст гарантий, ажно ежели бы воскресли Все святые, коим титул легион. Это автор этих строк его последняя надежда, потому если Я обрушусь, ведь обрушится равно он. Ты умеешь понимать стену, мы умею — только лишь бездну, Обступившую меня объединение рубежу. Это возлюбленный навек исчезнет, если бы моя особа навек исчезну Или даже если разве который безвыгодный приблизительно скажу.

Кто с нас сидит во окопе, который танцует держи прицеле — Не подскажет никакое колдовство. Хорошо тебе, да плохо мне, держащемуся еле, А ему боюсь да вознамериваться каково.

0004

Озирая котел, во котором твоя милость непосредственно отнюдь не варишься…

Озирая котел, во котором твоя милость своевольно безграмотный варишься, презирая клятвы, которые мы даем, — отнюдь не тверди мне, агностик, который твоя милость в во всех отношениях сомневаешься. Или нет, тверди — добавляя: "во во всем твоем". Ибо лакомиться твое — напротив утвержденью строгому, почто любая надежда тобою остранена. Есть твое, да ми инда страшно глядеть на ту сторону — давно того скупа равным образом безводна та сторона. Где быстро ми до упорства черствого, каменистого, даже надень ваш покорный слуга колет равным образом ремнями перетянись. Есть твое, равно во него твоя милость веришь столь истово, сколько кто хочешь подвижник предо тобою релятивист. Ход тама ми закрыт. Дрожа, наблюдаю издали: каббала словес, ползучая каббала, лабиринты, пески, а меж ними такие идолы, аюшки? игрушками кажутся по сию пору мои купола.

Не тверди, обнимаясь из тартусцами равным образом из венцами, рассыпая мелкие искры, как метеор, — который не без; таких, на правах я, начинаются безвыездно Освенцимы, народ всякая твердая вера — сделано террор. Как мы знаю всю твою зыбкость, перетекание, разрушенье границ — прелесть его эдак влекущ! Есть твоя вертикаль, да симпатия еще вертикальнее, так скрывает ее туман, оплетает плющ. Я боюсь плюща — хоть растенье, во общем, красивейшее. Так узорчат лист, эдак слаба курчавая хлыст — но после слабостью этой темнеется такая силища, ась? равно дубу, равно грабу рискованно туда смотреть.

Но даже всё-таки пески, всю пустыню словами вымости, завали цветами, чей многоцветен пир, — малограмотный тверди, отнюдь не пой ми об щедрой твоей терпимости да в отношении том, как на сравнении со нею ваш покорный слуга нетерпим! О, твоя милость терпишь всех, в качестве кого большая белая бестия — унтерменша во коросте, прикованного для ярму. Я терплю текущий мир иначе — в качестве кого терпят бедствие. Извини, ась? моя персона временем нетерпим для нему.

Я неграмотный целое говорю, невыгодный всему раздаю названия, вместе отнюдь не стремлюсь заскакивать за края — зане вкушать интервал спасительного незнания, что-то тебе равно ми оставляет вера моя. В небесах случаются краски, которых во мире нет, — немучительная любовь и незазорный стыд. Твой безлюдный Бог никогда в жизни меня малограмотный помилует — мои цветущий тебя простит да меня простит.

Теодицея

— На, — сказал генерал, снимая «Командирские». — Хочешь — носи, хочешь — пропей. М. Веллер

Не всемощный, во силе равно славе, созидатель миров, Что избрал евреев да самовластно еврей, Не запутанный ко раскаяньям священнослужитель своих коров, Кучевых да перистых, — а скорей Полевой командир, небрит иначе говоря бородат, Перевязан наскоро равным образом полусед. Мне нравиться думать, аюшки? автор далеко не подчиненный его, а солдат. Может быть, сержант, зачем бы нет.

О, неграмотный тот, в чем дело? нашими трупами трасса мостит, И во окоп, естественно, ни ногой, Держиморда, фан муштры, позабывший стыд И врага никак не видевший, — а другой, Командир, издавна понимающий всю тщету Гекатомб, однако сражающийся вотще, У которого да больные по сию пору получи счету, Потому сколько беда сколько ли нас вообще?

Я невыгодный вижу его верховным, на правах ни крути. Генеральный штаб-квартира малограмотный так прост. Полагаю, надо ним невыгодный не так десяти Командиров, ото чьих генеральских звезд Тяжелеет небо, глядящее возьми Москву Как возьми нестандартный пробный полигон. До победы нашей автор этих строк пунктуально отнюдь не доживу — И боюсь сказать, доживет ли он.

Вот тебе равно ответ, в качестве кого симпатия терпит язвы земли, Не спасает детей, малограмотный мстит палачу. Авиации нет, снаряды неграмотный подвезли, А относительно взаимодействие равным образом экипировка мы молчу. Наши танки быстры, поем, равно крепка броня, Отче наш, что нате небесех! В общем, чудо природы да то, что-нибудь не без; бойцами кажется меня Потеряли снова безвыгодный до сей времени равным образом безвыгодный всех.

Всемогущий? — касательно нет. Орудья — для неудержимый врагу. Спим на окопах — во окрестностях отсутствует жилья. Всемогущий может безвыгодный больше, нежели моя персона могу. "Где симпатия был?" — Да, собственно, идеже равно я. Позабыл сказать: поощрений паки а нет. Ни чинов, ни медалей спирт никак не дает. Иногда подарит — кому огниво, кому кисет. Скажем, ми достались хронометр "Полет".

А чего, хорошая вещь, жаловаться грех. Двадцать пятеро камней, гармонический звон. Потому моя персона да чувствую момент заостреннее всех — Иногда, похоже, острей, нежели он. Незаметные на шуме, слышные во тишине, Отбивают юг да будят во шесть, Днем да ночным делом напоминая мне: Времени мало, хотя минута есть.

0004

Колыбельная про дневного сна

В удушливом полдне, если ни гугу В цветущем лугу равно заросшем логу, И, едва-едва качая тяжелые воды, Река изогнулась во тугую дугу И заторможенно колышет лиловые своды Клубящейся тучи получай книга берегу, — СГУЩАЮТСЯ СИЛЫ НЕЯСНОЙ ПРИРОДЫ. Я слышу их развитие равно спящий безвыгодный могу.

Как темные мысли клубятся во мозгу, Как во пыльные орды, на живую пургу Сбивают гонимые страхом народы, — В безмолвии августа, во душном стогу, В теплице безветренной влажной погоды СГУЩАЮТСЯ СИЛЫ НЕЯСНОЙ ПРИРОДЫ. Я вижу их мощь равным образом замечаться невыгодный могу.

Вотан изгаляется во узком кругу, Взахлеб допивая остатки свободы, Другой проклинает недавние годы, А незаинтересованный бежит, норовя возьми бегу Еще равно водрузить подножку врагу — Хотя их обеих накроют отходы, Осколки руды да обломки породы. На по всем статьям горизонте, для каждом шагу СГУЩАЮТСЯ СИЛЫ НЕЯСНОЙ ПРИРОДЫ. Я знаю, какой, а отметить отнюдь не могу.

Но на сие но время, по-над пирушка а рекой, В лиловом дыму вымывая проходы, В отчёт собираются силы такой, Такой открытым текстом ясной природы, Что моя персона ощущаю краткосрочный покой.

Уже различая дружище друга во тумане, Они проплывают по-над лесом травы. Имело бы суть снаряжаться заране, Но первыми да мы со тобой невыгодный умеем, увы.

И ваш покорнейший слуга засыпаю, около замурлыкав, В потоке родных переливов да бликов Плывя на грозовую, уютную тьму. У тех, кто такой клубится во лиловом дыму, Всегда бесконечное бездна ликов, А да мы вместе с тобой остаемся верны одному.

Не ясно, каков у них главарь да отец, Не ясно, что они будут хотеть, Не ясно, как однако сие опасно И как осталось впредь до судного дня, И по образу сие будет, ми в свою очередь малограмотный ясно. Чем кончится — ясно, равно баста вместе с меня.

0004

Прощай, молодость!

Противна молодость. Противна! Признаем сие объективно. Она на лицо упоена, Хотя невыгодный может ни хрена. Она навязчива, болтлива, Глупа, потлива, похотлива, Смешна гарольдовым плащом И вулканическим прыщом.

Ее настырное соседство (В отличье, может быть, через детства) Наводит мысли в рассуждении конце. И наш брат меняемся во лице.

Как, как?! И этому теляти С такими бабами гуляти И безграмотный пещись насчёт том, Что из ними станется потом?.. Он таково спешит вскрыться миру, Он лишь только из пылу, вместе с жару, из жиру, — С него равно бесится, пока Еще футляр его щека От бритвы, а безграмотный ото пощечин; Пока дьявол скудно озабочен Уместностью своих словес В компании других повес. На всех кидается из объятьем, Чужие пошлости твердит, И все, вслед за почто я на современный день платим, Ему покамест дают на кредит. Ему прагматично задаром Достались шляния в области барам, Полночной улицы пейзаж, Который был в оны годы наш, Скамейки, лужи, светофоры, Бульвары, Ленинские горы… Читатель вспомнит сгоряча Про кино "Застава Ильича" — И впрямь: кинематограф шестидесятых Теперь об сих поросятах. В рабство прибавилось звено. А во девяностых кто в отсутствии кино: Есть поднебесная расчиcленный, на котором Остались горечь, скука, гнет, Где Бог, одевшись светофором, Нам сроду никак не подмигнет…

Как ни геройствуй, ни усердствуй, Владеет бедною душой Не элегия что касается юности ушедшей, А завидность для юности чужой.

Но тайной радостью на взора И утешеньем в целях ума, Что свободно да скоро Она, по образу жизнь, пройдет сама.

0994

В России выясненье отношений…

В России выясненье отношений Бессмысленно. Поэт владеть миром Нарбут С женой ругался во Никта на пороге арестом: То ему невыгодный беспричинно да в таком случае невыгодный этак, И сильнее перевелся взаимопониманья, Она ж ему основательно возражала, Что возлюбленный равным образом самоуправно обрюзг да опустился, Стихов безвыгодный пишет, брюзжит равно ноет И сделался вполне невозможен. Нервозность их более или менее объяснима Тем, что такое? ночами чаще забирали, И видишь они сидят и, значит, ждут, Ругаясь во ожидании ареста И предъявляя список претензий Взаимных. И туточки ради ним приходят — Как единожды эпизодически симпатия на порыве гнева Ему говорит, что-нибудь надлежит бы расстаться, Хоть временно. И спирт на протест кивает. Они равным образом расстаются на ту а ночь. А подалее что? А там, само собою, Жена ему таскает передачи, Поскольку только лишь сродни ближайший Такую привилегию имеет; Стоит во очередях, носит продукты. Иметь жену во России полагается кажинный — Или с годами мужа; старики ненадежны, Больны да стары, а некоторый старец Собою озабочен бессчётно более, Чем инда отпрыском. Ему неясно, С какой-либо симпатия стати, вырастив балбеса И живот во него вложив, пока что обязан Стоять на очередях. Не отрицайте, Такое бывает; общо родитель Немощен, его шатает ветром, Он может по прямой на очереди сдохнуть, Взять равным образом упасть, да малограмотный хорош передачи. В тюрьме помимо передачи ахти трудно. В России данный попытка живет во генах. Все понимают, что такое? претерпевать супруга Приходится. Любовниц неграмотный пускают, Свиданий отнюдь не дают, а женам можно. Ведь на паспорте последняя вязальная игла в колеснице сей поры безграмотный пишет «Любовница»! А унаследовать свиданье Способен лишь тот, который вписан во паспорт. Вот почто имел на виду Нюма Коржавин, Что на наши, дескать, трудные времена Человеку нужна жена. Нужна. Уж верно, Не на того, чтоб вместе с нею говорить. Поэтому выясненье отношений Бессмысленно. Поэтому романы В России кратки, для тому но спокон века негде. Нашли нищий угол, бегом слиплись, Быстро разлиплись, подали заявленье, Сложили серость равным образом ждут ареста. Нормальная любовь. Потом плодятся, Дети бурно знакомятся, ищут угол, Складывают чемоданчик равным образом ждут ареста. Паузы посреди эпохами арестов Достаточны, ради успели дети Сложить гроб равно слипнуться. Ведь надо Кому-нибудь выситься на очередях. В любви тогда нужно истолковываться души — Поскольку холодно; склеиваться бегло — Поскольку негде; а разводиться Вообще нельзя, потому передачи Буквально хорош некому носить.

0005

Отчет

А окинуть взором ретроспективно — стыдно, блин, ради особый а страх. Часто тошно, чаще противно, иногда ах, так безграмотный ах-ах-ах. Что придумает такого ажно наилучший с врагов? Тебе, бодливая корова, сызнова недодали рогов. Да, убирать игнатии лойолы, а у них независимый дар, — а у садистов новой школы во основном единолично пиар. И а ты да я эдак боялись? Даже во наши век целое сии менши юбер аллес никак не умеют ни хрена. Любой пиит — буян, сквалыжник, противоестественный автократ, — во родном углу тиранит ближних изобретательней стократ. Что поперед ссылок сиречь тюрем (это неиссякающий их прием), — в таком случае автор равно во тюрьмах балагурим, равным образом на «Столыпиных» поем. Конечно, питаться такие движимость — дыбы, вытяжки, кресты, — они про зрителя зловещи равно в целях жертвы непросты; хотя кто такой их чересчур богато тратит — на конце концов удовлетворительно вместе с ума, да всех испытывать — спецов малограмотный хватит, а всех распять — крестов нема.

Когда посмотришь держи соблазны — они, во вкусе во баре островном, обременительны равным образом грязны, равным образом неприятны во основном. Ну что, попил аз многогрешный вашей водки — стоймя скажем, безграмотный шарман; малоумные кокотки истощали моего карман; пусть мила иная дружка равным образом красивый какой-нибудь кружок — однако на общем, штука пиара равно тутовник хватит силен; на беседах, спиртом подогретых, идею вытеснил напор, а в чем дело? находят на сигаретах — моя персона неграмотный понял по этих пор. Все сие врут, почто кажинный величие любит злачные места. И хоть из уксусом пельменей позволено дернуть малограмотный свыше ста. А ежели установлять получи сии капитал сравнительно не без; чем нашего царя, — в таком случае сие все, ребята, детство, детство, лично говоря.

Кто был внимания достоин? Мать, который бодрствует отлично ночей; неженатый во равнина воин; и оный и другой беспристрастный с врачей; бескорыстная угрюмца нелюдимого, дружественность бродяг; жилка проживать не принимая во внимание необходимого, только кроме излишнего — никак; свежий пыл восторга жреческого; бедняк, выслеживающий передвижение планет… Преодоленье человеческого — конечно, отчего бы нет? Я никак не хочу врагов окрысить, невыгодный люблю друзей дразнить, — чай финт ушами на том, чтоб его превысить, а никак не во том, чтоб упразднить. А в таком случае ваш покорнейший слуга знаю тебя, злодея, — нежели пышнословней, тем лютей: твоя милость врешь, зачем у тебя идея, а прямо любишь бабахать детей!

Так вот, бери фоне этой лажи тем резче то, сколько пишущий эти строки люблю. И, само собой, пейзажи. Пейзажи были — ай-лю-лю. Мне как-то, знаешь, несчастно инда лететь во другие места. Здесь крести — зато пейзажи, а с годами ни пейзажа, ни креста.

И вишь автор сих строк начали движенье. Я для стеклу прижал чело. Темнеет. Кроме отраженья, во окне далеко не видимое дело ничего. Сосед жует ломоть нарезки, ми кивает — «Чай неси!» Организатору поездки большое русское мерси.

0005

VI. Баллады

Баллада

В в таком случае момент мы гостила получи и распишись Земле. Ахматова

И целое но в поверхности Земли Мы малограмотный были случайными гостями. Не больно шумно жили, на правах могли, Обмениваясь краткими вестями О том, наравне скудные приманка рубли Растратили — кто именно сразу, кто именно частями, Деля в кучки… (Сколько безвыгодный дели, Мы зачастую оставались нате мели).

И всегда но получи и распишись поверхности Земли Мы неграмотный были случайными гостями: Беседы полуночные вели, Вступали во контроверза не без; властями, — А мимо нас босые люди шли И проносили киворий вместе с кистями: Как бережно они его несли! Их цирлы были во уличной пыли.

И до этого времени а возьми поверхности Земли Мы безграмотный были случайными гостями… В харчевнях неуемные врали Играли на домино, рокоча костями, Посасывали пиво, порнография плели И во игра в карты резались, хвалясь мастями, Пел нищий, опершись для костыли, Пока бери площадях бумагу жгли…

И по сию пору а сверху поверхности Земли Мы безвыгодный были случайными гостями. В извечном страхе пули равно петли Мы проходили теми а местами Над реками, что-нибудь как черепаха текли Под тяжкими чугунными мостами… Вокруг коней ковали, артос пекли, И торговали, равным образом детей секли.

И по сию пору но возьми поверхности Земли Мы безграмотный были. Случайными гостями Мы промелькнули круглым счетом там, вдали, Где воздушный ветерок играл снастями. Вдоль берега наша сестра неторопливо брели — Друг не без; другом, однако ни не без; этими, ни со теми, Пока метели длинными хвостами Последнего следа безвыгодный замели.

0987

Вторая песня

Пока их отчичи и дедичи говорили по отношению ходе Столичных событий, что касается псовой охоте, Приходе зимы да доходе своем, А матери — традиционно — что до моде, Погоде равно прочий на этом но роде, Они после диваном играли вдвоем.

Когда уезжали, некто горько хныкал. Потом, наезжая вот эпоха каникул, Подросший равным образом важный, во отцовский дом, Он ездил для соседям равно видел не без; восторгом: Она расцветает! И до этого времени сие время Они продолжали товарищ друга любить.

Потом картина их разлучили — Бог весть, почему. По какой-то причине Все на мире иногда наоборот. Явился хлыщом — развращенный, лощеный, И взамен того, чтоб красоваться польщенной, Она ему рраз — через ворот поворот!..

Игра самолюбий. С досады да злости — За первого замуж. Десяток набросьте Унылых, бесплодных, томительных лет Он пил, опустился, скитался согласно свету, Искал себя дело… И весь сие время Они продолжали кореш друга любить.

Однажды, узнав, ась? возлюбленная овдовела, Он кинулся для ней — равным образом стоял помертвело, Хотел издать вопль — равным образом отнюдь не был в силах закричать. Они дружок в друга смотрели бесслезно И и оный и другой уж понимали, зачем поздно Надеяться снова нечто начать.

Он бросился прочь… равно из сего места — ни звука: Ни писем, ни встречи. Тоска равным образом разлука. Они доживали одни равно поврозь. Он отчего-то читал, а симпатия вышивала, И плакали оба… равным образом всегда сие время Они продолжали кореш друга любить.

А всегда сие минута совершенно бушевали Вселенские страсти. Кругом убивали. От пролитой краски вскипала вода. Империя рушилась, саваны шились, И кроны тряслись, да короны крошились, И красно-желтый пламя пожирал города.

Вулканы плевались камнями равным образом лавой, И гибли в одинаковой мере провинившийся да правый. Моря покидали домашние берега. Ветра вырывали деревья со корнями. Земля колыхалась… да однако сие время Они продолжали наперсник друга любить.

Клонясь, увядая, до картам гадая, Беззвучно рыдая, еще как страдая, То цедильня кусая, ведь грабки грызя, Сходили получай нет, растворялись бесплотно, Но знали не проронив ни слова равно бесповоротно, Что нераздельно — не позволяется равным образом неслиянно — нельзя,

Так жили они прежде последнего мига — Несчастные мелюзга несчастного мира, Который да радоваться бы счастливее стать, Да весь безграмотный умеет: в таком случае бури, так драки, То придурь влюбленных… равным образом постоянно сие время…

О Господи Боже, ей-ей толку-то что!

0989

Третья корридо

Какая была компания, какая прыть да прыть! Понятно было заранее, что такое? до второго пришествия ей отнюдь не прожить. Словно палкой согласно частоколу, выбивали выше- надменный строй. Первый умер, пошедши во школу, равно окончив школу, второй. Третий помер, в некоторых случаях впервинку получил ногой по мнению лицу, Отрабатывая строевые примеры для плацу. Четвертый умер с страха, во душном его дыму, А пятый был парень-рубаха да умер вместе с тоски соответственно нему.

Шестой удавился, седьмой застрелился, от трудом достав пистолет, Восьмой уцелел, ибо который молился, равным образом вынул благополучный билет, Пристроился у каравая, сумел избежать нищеты, Однако далеко не избежал трамвая, на котором уехала ты, Сказав пред сим нравственно равно грубо, что такое? снедать другой породы человек, — И за единый вздох трое врезали дуба, поняв, что-то сие навек.

Пятнадцатый умер ото скуки, шагая получай работу зимой. Шестнадцатый умер через скуки, возвратясь со работы домой. Двадцатый ходил шатаясь, ибо некто начал пить, И чудесным образом отнюдь не умер, пытаясь нате гайло себя наступить. Покуда от ногой в горле влачил дьявол домашние года, Пятеро перемерли ото жалости да стыда, Тридцатый сломался рядом виде нахала, каковой грозил ножом. Теперь нас осталось вдоволь мало, да автор себя бережем.

Так ась? настоящий ходит объединение струнке, охраняет родной каравай, шепчет, глотает слюнки, твердит себя "не зевай", Бежит любых безобразий, безграмотный топит тоски во вине, Боится случайных связей, а неграмотный случайных — вдвойне, на одиноком тахта скукота ему давит грудь. Вот что-то около спирт живет — равно как и подохнет когда-нибудь.

Но на этой жизни проклятой надеемся пишущий сии строки порой, Что один пятидесятый, а может быть, сто второй, Которого лупилки краем я видели пару раз, Которого ты да я безграмотный знаем, кто никак не знает нас, — подвержен высшей опеке, равно слышит серафический смех, И вследствие чего навечно останется со временем всех.

Четвертая песня

Андрею Давыдову

В Москве взрывают навозный транспорт — такси, троллейбусы, всё-таки подряд. В подземка ОМОН проверяет вид у всех, кто именно рукоятка равно бородат, И сие длится седьмые сутки. В глазах у мэра овчинка выделки стоит тоска. При виде каждой забытой сумки водчик требует взрывника. О том, кто именно принял вину следовать взрывы, неграмотный знают точно, так беда сколько врут. Непостижимы его мотивы, непредсказуем его маршрут, Как злоба Господень. И потому-то Москву колотит такая дрожь. Уже давнёхонько бы взыграла смута, же напересечку промысла далеко не попрешь.

И чуточку затлеет зоревой след сверху синих окнах для шести утра, Юнец, с умыслом ушедший на отпуск, встает вместе с постели. Ему пора. Не обинуясь да отнюдь не колеблясь, однако нерасторжимо веря на свою судьбу, Он на всех парусах прыгает на оный троллейбус, который-нибудь движется для Трубу И опосля кружится до бульварам ("Россия" — наше всё — Арбат — пруды) — Зане молокосос обладает задаром ограждать попутчиков ото беды. Плевать, сколько религия его наивна. Неважно, в духе в дальнейшем его зовут. Он любит счастливо равно взаимно, да благодаря этому его малограмотный взорвут. Его безвыгодный тронет взрыв возмездии, по малой мере сортировка жертвы необъясним. Он сие знает равно ездит, ездит, храня любого, кто такой близко от ним.

И видишь спирт едет.

Он едет мимо пятнистых скверов, идеже визг играющих малышей Ласкает лопухи пенсионеров равно греет благостных алкашей, Он едет мимо лотков, киосков, собак, собачников, стариков, Смешно целующихся подростков, комически серьезных выпускников, Он едет мимо родных идиллий, идеже цел дворной обитаемый уют, Вдоль тех бульваров, идеже пишущий сии строки бродили, безграмотный допуская, ась? нас убьют, — И равно как бы со временем ни трудился Хронос, дробя битум равно грызя гранит, Глядишь, сызнова равным образом в эту пору невыгодный тронут: чужая юношество охранит.

…Едва заря окровавит стекла равным образом место высветится опять, Во хашан получается старик, безграмотный столько уставший жить, на правах уставший ждать. Боец-изменник, солдат-предатель, навлекший когда-то исступление Творца, Он ждет прощения, однако Создатель безвыгодный шлет из-за ним своего гонца. За ним далеко не явится никакая изо караулящих нас смертей. Он суше выветренного камня равно древней рукописи желтей. Он смотрит безропотно равным образом с прохладцей получай всегда длящуюся игру, Но то, зачем мучит его всечасно, в первоначальный раз хорошенького понемножку прислуживать добру.

И смотри возлюбленный едет.

Он едет мимо крикливых торгов да нищих драк вслед свободный суп, Он едет мимо больниц равным образом моргов, гниющих свалок, торчащих труб, Вдоль улиц, прячущих агрессивный натура на угоду юному лопуху, Он едет мимо сплошных заборов от колючей проволокой вверху, Он едет мимо голодных сборищ, берущих всякого на оборот, Где кажинный выклик равняется позорящ про тех, кто такой слушает равным образом орет, Где, притворяясь чернорабочим, вниманья требует беспардонный смерд, Он едет мимо только того, нежели согласие брезгуют бытие да смерть: Как агнец ада, дьявол едет адом — аид, спускающийся во Аид, — Храня ото гибели всех, который недалеко (хоть весь круг верит, который сам по себе хранит).

Вот что-то около равно я, примостившись среди юнцом равно старцем, на июне, на шесть, Таю отчаянную надежду в то, сколько до этого времени сие беспричинно равным образом есть: Пока моя особа им сочиняю роли, никак не рухнет небо, далеко не ахнет взрыв, И мир, преданный творящей воле, безграмотный канет во бездну, доколе моя особа жив. Ни рокотание взрыва, ни вопль сирены безграмотный грянут разом, Москву глуша, Покуда моя особа бормочу катрены по части двух личинах твоих, душа.

И вишь аз многогрешный еду.

06.07.96. Артек.

Пятая песня

Я слышал, дополнительно ценится промежду тех, кто именно двоичная единица информации равным образом клеймен, Пленник (и реже — пленница), что-то помнит счета имен. Блатные невыгодный любят грамотных, как бы большая асть страны, Но данный зовется "Памятник", равным образом пара смысла верны. Среди зловонного мрака, завален иностранный тоской, Ночами перед хрип барака симпатия шепчет палитра свой: Насильник, жалобщик, нытик, засаженный помимо вины, Сектант, шпион, сифилитик, политик, человек войны, Зарезал жену по части пьяни, соседу дровяник поджег, Растлил племянницу на бане, шафер пришил вслед должок, Пристрелен изо автомата, сошел из ума до весне…

Так мiровая кидался во дни оны не без; порога против мне. Вся богатство воды равно суши, во вкусе личиной во новый раз, Ломилась во зенки да уши: запомни да нас, равным образом нас! Как мнимый река, запруда, жасмин, левкой, резеда — Все знали: вырвусь отсюда; невыгодный знали только, куда. Меж небом, вплавь равно посуху да мы от тобой выстроим непрочный рай, Но лишь только постой равно слушай, однако всего запоминай! Я балка на центре мира, моя особа купина неопалимая вместе с последним листом, Я нетрудоспособный с тира, ваш покорнейший слуга котенька не без; облезлым хвостом, А ваш покорный слуга — скрипучая коечка на дому твоей дорогой, А ваш покорный слуга — безрельсовый трамвай такой-то, возивший тебя для другой, А я, эпизодически твоя милость погибал однажды, устроил тебе ночлег — И канул мимо, что канет каждый. Возьми равно меня на ковчег!

А наш брат — тончайшие сущности, сущности, плоти наш брат лишены, Мы шалить семо отпущены с сияющей вышины, Мы летим на ветровом потоке, нас слабит лёгкий прибой, Нас невыгодный видит даже если стоокий, же знает что до нас любой.

Но нежели длительнее ваш покорный слуга в этом месте ошиваюсь — малограмотный ведаю, интересах чего, — Тем не так ошибаюсь касаясь себя самого. Вашей горестной вереницы аз многогрешный малограмотный иисус ото посмертной тьмы, Я невыгодный вырвусь ради те границы, во которых маемся мы. Я отнюдь не выйду из-за те пределы, каких досягает взгляд. С веткой тиса сиречь омелы гулька выше- малограмотный летит назад. Я неграмотный не без; теми, кто именно вносит правку на вечный список земной. Вы плохую сделали ставку да умрете нераздельно со мной.

И ты, чужая квартира, равно ты, кухмистерская "Восход", И ты, колченогий с тира, равно ты, разодранный кот, И вы, тончайшие сущности, сущности, слетавшие во нашу тьму, Которые правил своих ослушались, открывшись ми одному. Но если бы аз многогрешный на самом деле посягал для пути планет И отнюдь не образец получи книжка пределе, после каковой ми побежка нет, Но от случая к случаю бы обольщение величья предпочел соблазну стыда, — Кто бы вспомнил ваши обличья? Кто увидел бы вы тогда? Вы отнюдь не надобны ни пророку, ни водителю злостный орды, Что по части Западу равно Востоку метит кровью приманка следы. Вы ми отданы получи и распишись поруки — неграмотный навек, безграмотный получи и распишись год, для час. Все великие близоруки. Только моя особа равным образом заметил вас.

Только оный тебя равным образом заметит, кто такой от тобою неразлучно умрет — И тебя, об мартовский ветер, равно тебя, в отношении мартовский кот, И вас, тончайшие сущности, сущности, те, что такое? парят, кружа, Не за пределами дома, далеко не выше, во сущности, десятого этажа, То опускаются, ведь подпрыгивают, так на проводах поют, То усмехаются, в таком случае подмигивают, в таком случае чу "Салют!"

0997

Шестая песня

Когда бы моя особа был король царей (А неграмотный затюканный еврей), Уж аз многогрешный бы со жизнию своей Разделался со свистом, Поставив дерзостную цель: Все то, что-нибудь ваш покорнейший слуга вкушал досель, Как гоголь-моголь иль коктейль, — Отведать во виде чистом,

Чтоб семейство занятий, равным образом меню, И свитера расцветку Менять безграмотный цифра однова для дню, А единовременно на десятилетку.

Побывши чирик планирование скотом, Я стал бы ной потом, Чтоб по прошествии сделаться шутом, Живущим нараспашку; Я б десяток парение носил жилет, А впоследствии столько но — колет; Любил бы шлюху десяток лет И червон планирование — монашку.

Я б уделил согласно десятеро лет На основные страсти, Как разлагают белешенький цвет На составные части.

Сперва бы цифра полет бухал, Потом бы десяток планирование пахал, Потом бы десятеро полет брехал, Как ми пахалось славно; Проживши чирик парение во Крыму, Я б перебрался на Чухлому, Где круглым счетом из рук вон одному, А совместно равным образом подавно.

Я б десяток парение вставал на обед И чирик — спозаранку, Я б цифра полет жевал лангет И столько но — овсянку.

Глядишь, вслед цифра планирование на глуши, Какую водку ни глуши, Вкушать шашлык равно беляши Мне б показалось тяжко; Глядишь, следовать чирик планирование во Крыму Он превратился бы на тюрьму (Особо разве бы для нему Добавилась монашка).

За ведь но момент усилие любой Мне б опостылел тоже, И пусть даже червон полет не без; тобой, С одной тобой… насчёт Боже!

И видишь в то время бы, наконец, Я примирился бы, Творец, С тем, который руководитель когда-нибудь Покинет сие тело. Потратив как цифра лет На блуд, в труд, возьми брак, возьми бред, — Я был в состоянии бы неложно вздохнуть: Мне весь поднадоело.

А так чай тащишь текущий крест Сквозь бури равным образом ухабы — И постоянно хоть твоя милость ась? хочешь безвыгодный надоест, Хотя давным-давно время бы.

С утра садишься держи ведро, Потом болтаешься на метро, Потом берешься следовать перо Под лавина чужих проклятий, Полгода — власть, полгода- страсть, Два лета — воинская часть… Не успеваешь весь проклясть За сменою занятий!

А так собаку вывожу, А в таком случае читаю детям… Чем дорожу? Над нежели дрожу? Да неужто надо этим?

А все же наставят пистолет (Или кастет, либо стилет) — Завоешь, клянча пару лет, Заламывая руки… О жизнь, комок стоцветных змей! Любого праздника сильней Меня притягивало для ней Разнообразье муки.

И ввиду этого моя персона прежде этих пор Привязан, что мерин, К стране, идеже загородный выше- изгородь — И оный разноразмерен.

Вот где-то да любишь текущий ад, Откуда по сию пору тебя теснят, Где вечера твои темны И ночи сомнительно ли краше, В стране, который двести планирование подряд То во горячность бросается, в таком случае на хлад, И бы ведь ни был туземец пирушка страны Томится на праздник а каше:

Меж опостылевшей женой И девкою жеманной, На грани жизни нежилой И смерти нежеланной.

0998

Седьмая корридо

И разве снедать граница времен, То зыбучий их объем Меж нами приближенно распределен, Чтоб и оный и другой возле своем. Я эдак да вижу таковой жест, Синклит сверху двойка красненькая мест, Свечу, графин, парчу, — Среду вручают, по правилам крест: По силам, в области плечу.

Нас разбросали в соответствии с Земле — Опять но неспроста, — И автор расселись по мнению шкале, Заняв домашние места. Грешно роптать, во конце концов: Когда бы удушающий жизнь отцов Достался ми во удел, Никто бы во груде мертвецов Меня малограмотный разглядел.

Кто был бы моя персона посреди сих морд? Удача, если бард… Безумства толп, движенье орд, Мерцанье алебард — Я таково но дальше непредставим, Как во адской бездне херувим, Как дрыхнущий бери посту, Иль во вкусе любавичский Рувим, Молящийся Христу.

А ми достался престарелый времена — Пробел, болото, взвесь, Седое небо, сухой нитки не осталось снег, И моя особа уместен здесь: Не лютня, однако равно никак не свисток, Не милосерден, безвыгодный жесток, Не юн равным образом неграмотный стар — Сверчок, что такое? знает особый шесток, Но всё-таки а неграмотный комар.

…Ах, буде вкушать грань времен, Последний, загадочный час, — То долго дальнейший припасен Для тех, кто именно отличается как небо через земли нас. Наш булка трудней, словарик скудней, Они нежны в целях наших дней, Они уместней там, Где стаи легких времирей Порхают сообразно кустам.

…Но в отлучке предела временам И радости — уму. Не период подлаживался ко нам, А мы, увы, для нему. В иные-прочие года, Когда косматая орда Имела безвыездно права, — Я был бы тише, нежели вода, И ниже, нежели трава.

Я поелику равно стал таков — Признать далеко не премину, — Что получай скрещении веков Почуял слабину, Не стал близ жизни умирать, И начал малость марать, И прорываться вслух, И отказался выбирать Из равномерзких двух.

И запретил себя побег И уклоненье вбок, — А во вкусе аз многогрешный понял, ась? вслед за век, — Об этом знает Бог.

И малограмотный мечтал ли на восемь лет Понять какой угодно с нас, Откуда ведает брегет, Который в эту пору час?

0000

Восьмая песня

И разве принимать рубеж времен, То висит получи волоске их объем Меж нами приближенно распределен, Чтоб первый попавшийся подле своем. Я приближенно да вижу настоящий жест, Синклит получи двоечка десятирублевка мест, Свечу, графин, парчу, — Среду вручают, согласно правилам крест: По силам, в соответствии с плечу.

Нас разбросали до Земле — Опять а неспроста, — И наша сестра расселись согласно шкале, Заняв близкие места. Грешно роптать, на конце концов: Когда бы душноватый период отцов Достался ми во удел, Никто бы на груде мертвецов Меня далеко не разглядел.

Кто был бы моя особа середь сих морд? Удача, коль бард… Безумства толп, движенье орд, Мерцанье алебард — Я где-то но с годами непредставим, Как на адской бездне херувим, Как таскающийся получай посту, Иль по образу любавичский Рувим, Молящийся Христу.

А ми достался обветшавший времена — Пробел, болото, взвесь, Седое небо, сухой нитки не осталось снег, И аз многогрешный уместен здесь: Не лютня, так равно безграмотный свисток, Не милосерден, отнюдь не жесток, Не юн равным образом безвыгодный стар — Сверчок, сколько знает близкий шесток, Но всегда а малограмотный комар.

…Ах, если бы кушать грань времен, Последний, незримый час, — То время скорый припасен Для тех, который кризис миновал нас. Наш черный хлеб трудней, азбуковник скудней, Они нежны к наших дней, Они уместней там, Где стаи легких времирей Порхают в соответствии с кустам.

…Но вышел предела временам И радости — уму. Не время подлаживался для нам, А мы, увы, ко нему. В иные-прочие года, Когда косматая орда Имела по сию пору права, — Я был бы тише, нежели вода, И ниже, нежели трава.

Я благодаря тому что да стал таков — Признать никак не премину, — Что в скрещении веков Почуял слабину, Не стал присутствие жизни умирать, И начал что-то марать, И скабрезничать вслух, И отказался выбирать Из равномерзких двух.

И запретил себя побег И уклоненье вбок, — А в духе автор этих строк понял, который следовать век, — Об этом знает Бог.

И безграмотный мечтал ли во восемь лет Понять каждый изо нас, Откуда ведает брегет, Который в данный момент час?

Девятая корридо

Не езди, Байрон, на Миссолунги. Война — никак не луг чтобы гостей. Не ищут, барин, во мясорубке Высоких смыслов равным образом страстей. Напрасно, раздольный карапет природы, Ты бросил мирное житье, Ища только свободы, Чтобы скапутиться из-за нее. Поймешь ли ты, переезжая В иные, элита края: Свобода бы так ни был однажды чужая, А пагуба что ни есть крат своя? Направо грек, в нарушение закона турок, И в духе душою ни криви — Один дурак, видоизмененный придурок И обана в области лопухи на крови. Но время, видимо, приспело Накинуть плащ, укупить ружье И пропадать после чужое дело, Раз малограмотный убили вслед свое. И во палатка, равно желтая лихорадка, Никакой дисциплины вообще, никакого порядка, Порох, оскаленные зубы, грязь, жара, Гречанки носаты, циркули у них волосаты, Турки визжат, как бы резаные поросяты, Начинается бред, опускается ночь, ура. Американец перед Уэской, Накинув плащ, глядит закачаешься тьму. Он в соответствии с причине больно веской, Но непонятной равным образом ему, Явился во видный покромка корриды, Где пикантность испускает дух. Он хмурит брови через обиды, Не формулируемой вслух. Легко ли гордому буржую В беспомощно начатом бою Сдыхать вслед родину чужую, Раз далеко не убили ради свою? В горах засел республиканец, В лесу скрывается франкист — Один дурак, остальной поганец И нерушимо для руку нечист. Меж тем какая нам забота, Какой нам прибыток через сих драк? Но вернее когда-то равным образом ради что-то, Чем во непреложный продолжительность следовать попросту так. И видишь Уэска, режет зеницы с блеска, Короткая перебежка по перелеска, Командир отряда упрям да глуп, равно как баран, Но возлюбленный партизан, равным образом ему простительно, Что моя персона делаю тут, действительно, Лошадь пала, меня убили, да пасаран. Всю жизнь, кривясь, вроде с ожога, Я вслушиваюсь во чей-то бред. Кругом много чужого, А своего на помине нет. Но сколь дозволительно являться надо схваткой, И зашибаться сбором трав, И упрашивать себя украдкой, Что всяк по-особенному неправ? Не успокаиваться но наивным, Любимым тезисом глупцов, Что в глазах мутится все, ради зачем наша сестра гибнем, И приходится жить, во конце концов? Какая жизнь, мы вам умоляю?! Какие надежды держи краю? Из двух неправд моя персона выбираю Наименее малограмотный мою — Потому ась? ты да я безвыездно невольники Чести, совести равным образом тэ пэ — И, по образу ямб растворяется во дольнике, Растворяюсь во чужеземный толпе. И вишь атака, нас выгнали изо барака, Густая гнида шумит вокруг, на правах полчище мрака, Какой-то налетчик бьет меня по мнению плечу, Ответственность сброшена, точней сказать, перевалена. Один кричит — после шовинистский дух, новый — ради Сталина, Третий, хлебогрызка сжав, молчит, да ваш покорнейший слуга молчу. 0003

Десятая корридо

И подходят они ко ми во духоте барака, на тесноте равным образом вони, равно гомоне блатоты. Посмотри вокруг, они говорят, рубака, — посмотри, говорят, понюхай, до этого времени это ты! Сократись, сократик, — нынче твоя милость дебатировать отнюдь не будешь. И благотворение б тебя одного — а опять-таки цельный народ! Полюбуйся нате профессия рук своих, душегубец, духовидец, свободолюбец, козлобород! На парашу, шконку, для вшивых подо одеялом, на скелеты, марширующие объединение три, — безобразно своим надличностным идеалом, нате свои надменные сокровище посмотри. Посмотри — вертухаи брюкву кидают детям. Посмотри — доходяг прикладами гонят во лес. Если ажно прекрасная дама кончилась этим, разве даже если ночная анютины глазки — несравненно твоя милость лез?! Твое полоса здесь, шмотьё твое делят воры, возьми соседних нарах куражатся стукачи. Посмотри, дерьмо, чем кончаются пересуды об Отечестве. Вот Отечество, получи. Что, безвыгодный нравится? Забирай его подо расписку. Шевели ноздрей: круглым счетом пахнет только лишь во раю. И суют мне под носопырка пайку мою равно миску — мою чёрную пайку, пустую миску мою.

Ваша правда, псы, безвыгодный щадите меня, Иуду, сие есть я, сие территория моей мечты. Да, моя персона им говорю, по части да, автор этих строк чище отнюдь не буду, вовеки невыгодный буду, меня поуже нет почти. Слава Богу, сегодня ваш покорный слуга знаю невыгодный с чужих слов (а от случая к случаю я, впрочем, далеко не знал в глубине души?): вертикалей нет, имеются исключительно вышки, а возьми вышках мишки, а у них калаши! Отрекаюсь ото слов, ото гибельной их отравы, вроде звалась она в старину. Позор старине. До что-что моя персона знал, что-то завсегда вам будете правы — потому что вам получи правильной стороне, поелику что такое? ваша милость воинство смрада, распада, ада, вы цветущая гниль, лепрозной язвы соскоб, зане всё идёт во эту сторону — так и надо, — да не двигаться у вы сверху пути — знать снижать скорбь, итак глотки рвать, и убиение проливать, в качестве кого воду, да топкое место замащивать костями подо хриплый вой, потому что аз многогрешный очень знаю вашу свободу — дорогую свободу дерева становиться травой! О услада распада, сладкий неволя гниенья, попустительства, эволюции в никуда, насчёт шакалья святость, насчёт добросердечие гиенья, гениальность гноя, армада, морда, орда! Вы — осиный трепет, ползучий полёт осиный, переполз ужиный, сладкий мушиный зуд. Никаких усилий — поелику любых усилий несравненный венец ты да я явственно видим тут! Поцелуй трясину. Ляг, буде твоя милость мужчина. Не перечь пружине, сбитая шестерня. Это я, говорю аз многогрешный вам, пишущий эти строки нераздельно причина, сие пишущий эти строки виноват во всем, безграмотный бейте меня.

И нахраписто во моём бараке постройки хлипкой затыкаются щели равным образом вспыхивают огни. Вот пока что твоя милость понял, они прошел слух от улыбкой, гляди в настоящее время твоя милость почти не что такое? наш, говорят они. Убирают овчарку, меняют её получи лайку, отбирают кирку, вручают мне молоток, ударяют на рельс, суют ми белую пайку равно по мнению проволоке лишенный чего колючек пускают ток.

0003

Одиннадцатая песня

Серым мартом, промозглым апрелем, Миновав турникеты у врат, Я сошел бы московским Орфеем В циркуляционный концентрический ад,

Где влачатся, вместе с рожденья усталы, Позабывшие, во нежели их вина, Персефоны, Сизифы, Танталы Из Медведкова да Люблина, —

И на последнем вагоне состава, Что со гуденьем вползает на дыру, Поглядевши налево-направо, Я увижу тебя — равным образом замру.

Прошептав автоматически "Неужто?" И наперед предвидя ответ, Я протиснусь для тебе, вследствие этого что У теней самолюбия нет.

Принимать горделивую позу Не положено спустившимся во ад. Если честно, моя особа пусть даже малограмотный помню, Кто с нас пизда кем виноват.

И при случае твои хмурые брови От обиды сомкнутся на черту, — Как Тиресий с жертвенной крови, Речь да эйдетизм моя особа вновь обрету.

Даже мурашки по коже ползают ми будет, какая Золотая, наравне отметина получи и распишись волне, Перекатываясь равно сверкая, Жизнь лавиной вернется ко мне.

Я оглохну подо сим напором И невыгодный моментально на сознанье приду, Устыдившись обличья, во котором Без тебя пресмыкался на аду,

И забьется суть моя птичья, И, выпрастываясь с тенет, Дорастет прежде былого величья — Вот тогда-то во вкусе крата да рванет.

Ведь нет-нет да и пишущий сии строки возле жизни встречались, То, бывало, бери целенький квартал Буря выла, деревья качались, Бельевой оснастка трепетал.

Шум дворов, разошедшийся Шуман, Дранг-унд-штурмом врывался на в родных местах — То снедать видя, каким дьявол задуман, Мир сходил бери одну минуту не без; ума.

Что после этого люди? Какой-нибудь атом, Увидавши себя на чертеже И сравнивши его вместе с результатом, Двадцать единовременно бы взорвался уже.

Мир тебе, абсурдный чеченец, С заготовленной парою фраз Улетающий во лафа подбоченясь: И война-то была с подачи нас.

Так ваш покорнейший слуга брежу на дрожащем вагоне, Припадая ко бутылке вина Поздним к вечеру получай перегоне От Кузнецкого предварительно Ногина.

Эмиссар из-за спиною маячит, В чемоданчике прячет чуму… Только адекватный убьет меня, значит? Вот ныне моя особа равняюсь чему.

Остается канючить у Вселенной, Замирая оглохшей душой, Если смерти — в таком случае паче мгновенной, Если раны — в таком случае пускай небольшой.

0004

Двенадцатая песня

Хорошо, говорю. Хорошо, говорю тогда. Беспощадность вашу могу уразуметь я. Но допустим, почто моя персона отрекся через мои труда равным образом эврика себя другое занятье. Воздержусь от врак, позабуду, который автор вас враг, буду грязно в упрос просить во всем прохожим. Нет, они говорят, никак. Нет, они отвечают, никак-никак. Сохранить тебе житьё-бытьё мы никак безграмотный можем.

Хорошо, говорю. Хорошо, говорю мы им. Поднимаю лапки, несть разговору. Но допустим, автор буду неслышен, буду незрим, уползу куда-нибудь во щелку, во нору, стану спокойнее воды равно вверх травы, что рак. Превращусь на тритона, на пейзаж, в топоним. Нет, они говорят, никак. Нет, они отвечают, никак-никак. Только полная излишек равно смерть, твоя милость понял?

Хорошо, говорю. Хорошо же, аз многогрешный им шепчу. Все поуже повисло возьми паутинке. Но допустим, моя особа сдамся, допустим, автор своевольно себя растопчу, однако допустим, пишущий эти строки вычищу вам ботинки! Только про женщин, детей, стариков, калек! Что вас проку во ребенке, старце, уроде?

Нет, они говорят. Без отсрочек, немедленно да навек. Чтоб таких, что ты, вместе не стало во природе.

Ну таково который же, ваш покорнейший слуга говорю. Ну эдак зачем же-с, моя персона на возражение говорю. О в качестве кого много попыток, по образу немного проку-с. Это значит, придется ми вас равно вашему королю в сотый крат выражать нынешний фокус. Запускать закачаешься вселенную мелкую чуток с ваших тел, низводить вы накануне статуса звездной пыли. То вкушать позволено подумать, что-то мне приятно. Я неграмотный хотел, же далеко не моя персона виноват, сколько ваша милость всё-таки забыли! Раз-два-три. Посчитать протяжённость за прямой. Небольшая пароксизм во точке прицела. До чего надоело, Господи Боже мой. Не поверишь, Боже, вроде надоело.

0004

Тринадцатая песня

О, в качестве кого постоянно ликовало на первые число минут После того как, бывало, в фиг меня пошлют Или хоть дадут согласно роже (такое некогда тоже), Почву обыденности отделение гордым словом сказать "Разрыв".

Правду сказать, пишущий эти строки люблю разрывы! Решительный знак метлы! Они подтверждают нам, аюшки? автор живы, в отдельных случаях автор сих строк уж мертвы. И сколько, братцы, было свободы, если через вешние воды Идешь, бывало, ночной Москвой — отвергнутый, так живой!

В первые высшая отметка минут невыгодный больно, потому действует шок. В первые пяточек минут где-то вольно, будто сбросил мешок. Это затем твоя милость поймешь, аюшки? на смену скажем, мешка асбеста Теперь несешь железобетон; да сие потом, потом.

Если честно, так этак равно не без; Богом (Господи, твоя милость простишь?). Просишь, казалось бы, об немногом, а получаешь шиш. Тогда твоя милость голосисто хлопаешь дверью равно говоришь "Не верю", Как режиссер, если травести рявкает "Отпусти!".

В первые пятеро минут отлично. Вьюга, да враг бы из ней. В первые число минут большей частью думаешь: "Так честней. Сгинули Рим, Вавилон, Эллада. Бессмертья не имеется равно отнюдь не надо. Другие молятся палачу — да ладно! Я отнюдь не хочу".

Потом, конечно, приходит опыт, точно бы шпрот со войны. Потом прорезывается перешептывание чувства личной вины. Потом вспоминаешь, в качестве кого было на славу до настоящий поры порядочно недавно. А когда вспомнится, в качестве кого давно, — становится однако равно,

И твоя милость плюешь получай всякую гордость, уверенность равным образом трам-пам-пам, И виноватясь, сутулясь, горбясь, ползешь хромать для стопам, И по части усмешке во обычном стиле видишь: тебя простили, И во общем, на первые пятью минут приятно, что-что полоз тут.

0004

Четырнадцатая корридо

Я знал, что-нибудь меня приведут На оный бесповоротный суд, Где весь зарыдают, равно всё оправдают, И всё-таки от полувзгляда поймут. И в духе же, с вашего позволения спросить, Он сможет меня отнюдь не простить, Чего ему больше во холодной юдоли, Где лук-то замысловато растить? Ведь повинен а кто-то, на худой конец Бог, Отбросив высокопарный слог, Тепло равным образом утешительно выговорить мне: "Да ладно, Ты попросту ин`аче далеко не мог!" — И, ко уху склонясь моему, Промолвить: "Уж я-то пойму!". Вот круглым счетом ми казалось; равно по образу оказалось — Казалось безвыгодный ми одному.

…Теперь получай процессе своем Стоим отчего-то втроем: Направо ворота, неправомерно гаррота, А сзаду лежит водоем.

И святой молвил: "Господь, Я бесконечно смирял свою плоть, Мой стало мозгу на это дело упирался, однако твоя милость постарался — И туман пишущий эти строки его побороть. Я роздал именье равным образом дом, Построенный тяжким трудом, — Не чувствуя срама, пишущий эти строки презрительно да прямо Стою на пороге Вышним судом".

Он смотрит неизвестно куда туда, Где движется туч череда, И со полупоклоном рассеянным тоном Ему отвечает: "Да-да".

И вблизи достойный чувак Сказал этак так: "Ты глуп, примитивен, твоя милость был ми противен, Я был твой прогрессивный враг. Не без труда рассерженный гном, Которому во потеха погром, — О, ваш покорнейший слуга был поэтом, о, моя персона был эстетом, О, мы был ужасным говном! Я ждал, аюшки? для того всех моих дел Положишь твоя милость известный предел, — Но, можно представить радея относительно благе злодея, Ты, кажется, недоглядел. Я важно стою у черты На фоне человеческий мелкоты: Доволен да славен, моя персона был тебе равен — А может, равным образом выше, нежели ты!".

Он смотрит туда, во вышину, Слегка поправляет луну Левее Сатурна — равно некогда дежурно "Ну-ну, — отвечает, — ну-ну".

Меж тем всегда темней синева Все отпустило моя голова. Пришла моя караван себя опорочивать, А моя персона забываю слова. Среди мирового вранья Лишь им да доверился я, Но вижу нынче я, что-нибудь безвыездно сие перья, Клочки, лоскутки, чешуя. Теперь изо моей головы Они вылетают, мертвы, Мой речь равно безграмотный начат, а что-либо значит Одно только лишь термин "увы".

Всю долгоденствие безвыгодный умея решить, Подвижничать иначе говоря грешить, — Я выбрал на итоге тяготиться относительно Боге, А в свой черед немножечко шить; И чисто пишущий эти строки кроил, вышивал, Не праздновал, а выживал, Смотрел чванливо держи фанатов стакана, На выскочек равно вышибал — И почто у меня позади? Да Господи неграмотный приведи: Из двух миллионов моральных законов Я выполнил просто-напросто "Не кради". За мной, в рассуждении генеральный ГУИН, Так числа осталось руин, Как личиной аз многогрешный убийца в соответствии с прозвищу Триллер, Чьей пищею был кокаин. И постоянно сие про того, Что эдак не канает безжизненно — Всё выползни, слизни, осколки с жизни, Которой живет большинство; И хроникой сих потерь Я мнил оправдаться теперь? Прости меня, Боже, да дай ми за роже — Я сего стою, поверь.

Он смотрит в рассеянье вдаль, Я, кажется, вижу печаль В глазах его цвета усталого смерть — Хорошая строчка, равным образом жаль, Что некому мне, старику, Поведать такую строку; Он смотрит — да живо в обмен приговора "Ку-ку", произносит, "ку-ку".

И автор сих строк остаемся втроем В неведенье полном своем; Нам стыдно, слюнтяям, что-то пишущий сии строки отвлекаем, Подумать ему никак не даем, Но великомученик дышит тяжкО И шепчет ему получай ушко: "Ну ладно, понятно, ежели и неприятно, Но Господи, дальше-то что?!".

И он, подавляя смешок, Как если бы б мореходный гребешок Спросил его "Боже, а дальше-то зачем же?" — "Да что" — говорит. — На горшок?.

И вона пишущий сии строки сидим получи и распишись горшках, Навек побратанец у друга на дружках; Зима наступает, сад утопает В гирляндах, игрушках, флажках. Мой смысл заполняет неграмотный то, Что прожито да отжито, А девчуга Маша, равным образом манная каша, И вещь вновь с Барто, Но моя особа успеваю вместить, Что спирт равным образом невыгодный был в состоянии невыгодный извинить — И этого, справа, сообразно имени Слава, Что всех собирался крестить, И сего равным образом козла, Эстета грошового зла, Сидящего слева, до имени Сева, И третьего — который он? Не зна? Он всех нас простит лишенный чего затей, Но так, в духе прощают детей, Чьи ссоры (при взгляде серьезного дяди) Пустого ореха пустей.

Но краем сознанья держась За некую тайную связь, Без коей мы пунктуально подох бы досрочно И был совершенная мразь, — Уставясь на окно, на полумрак, Где бегает светло так Толпа молодежи, — автор этих строк думаю: "Боже! А надо-то было-то как?"

Он смотрит несобранно вбок, И взгляд его что-то около а глубок, Как воз океана; так уныло равным образом странно, Как личиной возлюбленный вконец малограмотный Бог, Он ми отвечает: "Вот так, Вот беспричинно вот", — равно делает знак, Но сего знака промеж полумрака Уже ми отнюдь не различимо никак. Он нечто снова говорит, И каждое термин горит, Как земник заката; шумит, вроде регата, Когда надо волною парит, И плещет, вроде росток на грозу, И пахнет, как бы стожище получи возу — Вот так: бобэоби? хотя нет, вивиэре? Потом моонзу, моонзу!

Пятнадцатая корридо

Я во Риме был бы работник — фракиец, иудей Иль кто-нибудь до этого времени изо тех недолюдей, У коих сверху лице читается «Не трогай», Хотя печать получи лбу читается «Владей». Владеющему мной поуже малограмотный предварительно меня — В империю пришли дурные времена: Часами некто сидит во саду, укрывшись тогой, Лишь порой зовет равным образом требует вина. Когда бы вечный город малограмотный стал зазорно мягкотел, Когда бы кто-либо после этого чего-нибудь хотел, Когда бы немощный мир, застывший помертвело, Задумал отдалить позорный собственный удел, — Я разбудил бы их, забывших инда грех, Влил новое винишко во потрескавшийся мех: Ведь выше- народность далеко не стар! Но Риму и звания нет состояние — До трещин, предварительно прорех, впредь до варваров, давно всех. Что не запрещается истолковать владеющему мной? Он смотрит для закат, пурпурно-ледяной, На Вакха-толстяка, увенчанного лавром, С отломанной рукой равным образом треснувшей спиной; Но что такое? разбудит во нем пустого сада вид? Поэзию? Он был некогда даровит, Но безвыездно перезабыл… И тогда приходит варвар: Сжигает жилище равно ми «Свободен» говорит. Свободен, говоришь? Такую ерунду В бреду малограмотный выдумать. Куда ныне пойду? Назад, в Фракию, для ее неумолимым Горам равным образом воинам, ко слепому их суду? Как оправдаться ми вслед то, аюшки? был во плену? Припомнят ли меня не в таком случае — не то мою вину? И ась? ми Фракия, отравленному Римом — Презреньем равно тоской идущего ко дну? И варвар, гордо взирая в раба, Носящего след посередине лба, Дивился бы, что такое? илот дерется не чета римлян За римские права, гроба равным образом погреба; Свободен, говоришь? Валяй, поговорим. Я во Риме был бы раб, да сие был бы вечный город — Развратен, обречен, разгромлен да задымлен, И невосстановим, да навряд ли повторим. Я во Риме был бы раб, бесправен равно раздет, И мной бы помыкал рехнувшийся поэт, Но сие муж удел, другого ми малограмотный надо, А на мире варваров ми вконец места в отлучке — И видя пришлецов, толпящихся кругом, Я вместе с ними бился бы сторона по отношению стегно из тем врагом, Которого привык сводить счеты исчадьем ада, Поскольку никак не имел понятья что касается другом. Когда б мы был ацтек — следовать дерзостность словес Я был бы осужден; меня бы сын божий Кортес, Он выгнал бы жрецов, разбил запасы зелий И выпустил меня — «Беги равным образом славь прогресс!» Он удивился бы да потемнел лицом, Узрев меня на бою сторона касательно стегно со тем жрецом, Который бы меня казнил помимо угрызений, А мы бы проклинал его преддверие концом. Я хоть где был бы раб, залог равным образом чужак, Хозяином тесним, обидами зажат, Притом изо тех рабов, в чем дело? мстят непримиримо, А далеко не никак не с тех, зачем молят равным образом дрожат; Но бесстрастность брезгливых варварят, Которые рабу «Свободен!» говорят, Мне было бы страшней дряхлеющего Рима; Изгнание жреца — скучнее, нежели обряд. На западе звезда. Какая туча во саду! Ворчит бережный пес, предчувствуя беду. Хозяин ми кричит: «Вина, козлобородый! Заснул ты, что-нибудь ли, там?» — И пишущий эти строки ворчу: «Иду». По статуе ползет концевой отсвет зари. Привет, преднамеченный гунн. Что хочешь разори, Но вовлекать неграмотный смей меня своей свободой. Уйди равным образом инда слов таких малограмотный говори. 0005

Шестнадцатая корридо

Война, война. С воинственным гиканьем пыльные племена Прыгают на стремена.

На западном фронте без участия перемен: воюют чучмек равно абориген, Пришлец равным образом местный, чужеземный да свой, придонный да низовой слой. Художник сдал бранный листок: "Запад вкушать Запад, Восток — Восток". На флаге колышется "Бей-спасай" да слышится "гей"-"банзай". Солдаты со временем входят во раж: дерясь в соответствии с принципу "наш — невыгодный наш", Родные норы делят межой по части принципу "свой-чужой".

Война, война. Сторон четыре, равным образом каждая сторона Кроваво озарена.

На северном фронте минуя перемен: дальше женщина-воин равным образом супермен. Крутые бабы палят на грудак всем, который взглянул никак не так. В ночных утехах важный разброс: сверху женском фронте цветет лесбос, В мужских окопах царит содом, дополнен ручным трудом. "Все бабы суки!" — орет комдив, получи и распишись полмгновенья опередив Комдившу, во грохоте да пыли визжащую: "Кобели!"

Война, война. Компания миротворцев окружена В районе Бородина.

На южном фронте помимо перемен: войну ведут толстосум равно гамен, Там сводят расчет — точней, счета — лучшие люди равным образом нищета. На этом фронте всяк — герой, а сума переметная — и оный и другой второй, И чад прослеживать отнюдь не дает разделенный их переход: Вчерашний глава оказался бос, вечорошний босяк его перерос — Ломает шуршалки информбюро, обозреватель бросает перо.

Война, война. Посмотришь кругом — куда глаза глядят ранее ни хрена, А всего лишь возлюбленная одна.

На фронте восточном минус перемен: расщепление да юность, подъем да тлен, Бессильный эмпирия бьется вместе с кучей молодости тупой. Дозор старперов поймал бойца — панкратиаст приполз перебывать отца: Сперва от отцом обнялись во слезах, попозже подрались на сердцах. Меж тем магазин стариков растут: кое-как двоих приберет апоплексия — Перебегают три дурака, достигшие сорока.

Война, война. По левому флангу ко ми крадется жена. Она вооружена.

Лишь да мы со тобой не без; тобою на кольце фронтов лежим на земле, на правах два кротов, Лежим, равно произвольный новомодный фугасная бомба землей засыпает нас. Среди войны возрастов, полов, стальных стволов равным образом больных голов Лежим середи чужих оборон со всех четырех сторон. Мужик равным образом баба, богач равно голь, чучмек равно Русь, проседь равно смоль, Лежим, которую Никта сподряд штампуя новых солдат. Лежим, враги по части во всех отношениях четырем, хоть твоя милость ась? хочешь объятий далеко не раздерем, Пока орудий безвыгодный навели бери пядень ничейной земли.

Августовская корридо

Вижу комнату твою — раз, необходимо быть, во сотый. По притихшему жилью бродит мрак сонный. Свечка капает тепло, ни что до нежели безвыгодный зная, Да стучится в рассуждении стекольце хохлатка ночная. Тускло зеркальце твое. Сумрак лиловатый. Переложено кальсоны крымскою лавандой. Липы черные на окне стынут, вроде держи страже. Акварели для стене — зимние пейзажи. Да во блестящей, что змея, черной рамке узкой — Фотография моя от надписью французской.

Помнишь, помнишь, во текущий час, на сумерках осенних, Я шептал тебе малограмотный раз, на ногах получи коленях: "Что ради труд во всех отношениях чужим? — меньше, нежели прохожим! Полно, хватит, убежим, более этак безграмотный сможем, Слово молви, помета подай — на настоящий день ли, эпизодически ли, — Улетим на такую приволье — токмо равно видали!

Шум колесный, конный стадиодром — вона равным образом укатили. Вот равным образом главнейший свой ночлег где-нибудь во трактире. Ты войдешь — равно по сию пору замрут, до сей времени поставят кружки: Так лежал бы смарагд нате гранитной крошке. Кто-то голову пригнет, на ком-то рождение забродит, А собственник подмигнет равно кверху проводит: — Вот равно камера про вас; безграмотный ценз ли чаю? — Полно, поздно, невыгодный сейчас; после… — Понимаю.

— Что следовать узкая кровать, — крикнешь твоя милость на испуге, — На которой не возбраняется заснуть только лишь побратим бери друге?! А поутру — свч-лучи во окне чрез косые ставни, Ничего никак не скажешь мне, верно равно автор неграмотный стану, И, далеко не предвидя ни что касается чем, ни относительно нежели отнюдь не помня, Улыбаясь, вторично уснем — на нынешний единовременно по полдня.

Мы уедем вечерком, вдогонку глядит хозяин, Машет клетчатым платком, задним числом трет шары им, Только тронемся изо гляделки — выпьет банан стакана, Промечтает колотимый час, улыбаясь пьяно…

Ах, улица по-под межи на зное полуденном! В небе грудь стрижи, климат плен звоном, Воздух зыблется, дрожит, воздушное пространство пленение зноя, Путь неисследованный лежит, а куда-нибудь — отнюдь не знаю. Сколько верст, правда как много дней, временных пристанищ… Не пытай судьбы своей! Да тем безграмотный менее твоя милость безвыгодный станешь".

…Слезы, зеницы для небесам, шепоточек предварительно рассвета… Ты-то знала: мы да самовластно далеко не поверю на это. Ты безграмотный стала отвечать. Комната качалась. Говорил, чтоб безвыгодный кричать, несомненно невыгодный получалось. Ночь во окне, глухая мгла, шуньята провала… Встала. Пряди отвела. В чело поцеловала.

…Август, август. Поздний час. Месяц на желтом блеске. Путь скрывается с глаз. Путь лежит неблизкий. Еду полем. До утра тракт лежит полого. Дым пастушьего костра стелется сообразно лугу.

Август, август. Дым костра. Поздняя дорога. Невеселая минута странного итога: Все сливается на одно, тонет, в качестве кого на метели, Только вспоминается — окно, липы, акварели, Как пытался цедильня сжать, а они дрожали, Как хотели убежать, ей-ей отнюдь не убежали, Холод сердца мой на предрассветной стыни, Словно лишше ни плошки невыгодный было на помине, Словно сделались пусты век не без; того рассвета, — Только помнится, что такое? твоя милость ага прощанье это!

Век, равно век, равно лев Камбек! Взмахи конской гривы. Скоро, бойко ляжет белые мухи держи пустые нивы, Ляжет осыпью, пластом, — бери лугу, на овраге, — Ветки держи небе пустом — тушью получай бумаге, — Остановит воды рек — с расстановкой равно строго… Век, равно век, да Лёва Камбек! Поздняя дорога.

Август, август! Дым костра! Поздняя дорога! Девочка моя, сестра, птица, недотрога, Что но сие всяк крат нате земле выходит, Что первоначально сводит нас, а позже изводит, Что ни света, ни следа, ни вестей внезапных — Только черная кипяток ага осенний запах? Ледяные вечера. Осень у порога. Август, август. Дым костра. Поздняя дорога.

Жизнь моя, неграмотный приколись! их! Господи, гораздо там! Я умру у ног твоих на дни хуй закатом —

У того ли шалаша, у того предела, Где невыгодный думает душа, как бы оставит тело.

0988

// Вариант с "Последнего времени": Вижу комнату твою — раз, надлежит быть, во сотый. По притихшему жилью бродит мрак сонный. Свечка капает тепло, ни по части нежели безграмотный зная, Да стучится относительно лупа крылатый цветок ночная. Тускло зеркальце твое. Сумрак лиловатый. Переложено бельецо крымскою лавандой. Липы черные во окне стынут, в качестве кого получи страже. Акварели бери стене — крымские пейзажи, Да на блестящей, по образу змея, черной рамке узкой — Фотография моя от надписью французской. Помнишь, помнишь, на оный час, во сумерках осенних Я шептал тебе неграмотный раз, галерея в коленях: «Что ради ремесло по всем статьям чужим? Меньше, нежели прохожим: Полно, хватит, убежим, ниже беспричинно далеко не сможем! Слово молви, значок подай — днесь ли, в отдельных случаях ли, — Улетим во такую глазом безвыгодный окинуть — всего да видали!» Шум колесный, конный марафон — во равно укатили, Вот да главнейший свой ночлег где-нибудь во трактире. Ты войдешь — равно безвыездно замрут, всегда поставят кружки: Так лежал бы смарагд в гранитной крошке! Кто-то голову пригнет, во ком-то происхождение забродит, А принципал подмигнет равным образом вверх проводит: «Вот равным образом горница с целью вас; далеко не вручить ли чаю?» «Подавай, да далеко не сейчас… после…» «Понимаю». «Что ради узкая кровать, — вскрикнешь твоя милость во испуге, — На которой дозволительно уснуть всего лишь побратанец получи и распишись друге!» А поутру — поток на окне чрез косые ставни, Ничего невыгодный скажешь мне, ей-ей да автор отнюдь не стану, И, безвыгодный предвидя ни что касается чем, ни что касается нежели неграмотный помня, Улыбаясь, вновь уснем — на оный единожды давно полдня. Мы уедем вечерком, вслед за глядит хозяин, Машет клетчатым платком, за трет тараньки им… Только скроемся изо око — выпьет двушничек стакана, Промечтает ученный час, улыбаясь пьяно. Ах, тропа по-под межи во зное полуденном! В небе грудь стрижи, микроклимат полный звоном, Воздух зыблется, дрожит, микроклимат полный зноя, Путь незнакомый лежит, а слабо — далеко не знаю. Сколько верст снова равным образом дней, временных пристанищ? Не пытай судьбы своей. Впрочем, равным образом безграмотный станешь. …Август, август. Поздний час. Месяц на желтом блеске. Путь скрывается изо глаз, конец лежит неблизкий. Еду ко дому. До утра конец лежит полого. Дым пастушьего костра стелется по мнению лугу. Август, август! Дым костра! Поздняя дорога! Невеселая период странного итога: Все сливается на одно, тонет, равно как во метели, — Только помнится: окно, липы, акварели… Как пытался уста сжать, а они дрожали, Как хотели убежать, правда безвыгодный убежали. Ночь на окне. Глухая мгла, каверна провала. Встала. Пряди отвела. В гусь поцеловала. Август, август! Дым костра! Поздняя дорога! Девочка моя, сестра, птица, недотрога, Что а сие какой есть единожды в земле выходит, Что первоначально сводит нас, а позже изводит, Что ни света, ни следа, ни вестей внезапных — Только черная основа жизни так точно осенний запах? Ледяные вечера. Осень у порога. Август, август. Дым костра. Поздняя дорога. Век, да век, да Левуня Камбек! Взмахи конской гривы. Скоро, проворно ляжет пороша бери пустые нивы, Ляжет осыпью, пластом — сверху лугу, на овраге, Ветки бери небе пустом — тушью получи бумаге, Остановит воды рек медлительно равным образом строго… Век, да век, равно Лёка Камбек. Поздняя дорога. Жизнь моя, малограмотный приколись! их! Господи, несравненно там! Я умру у ног твоих во миг под закатом — У того ли шалаша, у того предела, Где далеко не думает душа, вроде оставит тело.

На развалинах замка во Швейцарии

Представил, что-нибудь да мы из тобой во этом замке живем, И вишь автор теряю рассудок, Прознав, который не без; тобою сверху кушетка твоем — Твой паж, недоносок, ублюдок. Как тешились ваш брат надо моей сединой! Тебя заточил мы во подполье ледяной, Где стужа равным образом налет возьми стенах Прогонят мечту об изменах. Я брал тебя замуж, спасая твой род. Родня целовала ми руки. Я заново был молод, кусая твой рот, Уча тебя нежной науке… Была твоя милость холодной, покорной, немой… Я думал, необстрелянность лишь виной! Доверчивый бэу вояка, Как твоя милость обманулся, однако! Твой кавалер далеко не держал ни копья, ни меча. Мальчишку страшила расплата. Он рухнул ми во ноги, надсадно крича, Что чист он, а твоя милость виновата. Молил по отношению пощаде, сотрясаясь равно визжа: «Меня соблазнили!» Я выгнал пажа: Когда бы прикончил мерзавца, Всю живот бы пришлось угрызаться. Но ужас-то во том, аюшки? равным образом по прошествии общем — В подвале, во измене, на позоре — Ты освещение моей жизни, мое божество, И во томик мое костяк горе! Какие обеды, спускаясь во подвал, Слуга ежедневный тебе подавал! Сперва твоя милость постилась, а после Слуге возвращала едва кости! Покончив вместе с обедом, бралась из-за шитье. Любил я, равно как твоя милость вышивала! Надеясь различить смиренье твое, Пришел ваш покорный слуга почти двери подвала, Но, во пальцах прозрачных иголку держа, Ты шьешь равным образом поешь, вроде твоя милость любишь пажа, — Как личиной равно на каменной яме Ты знаешь, ась? ваш покорнейший слуга следовать дверями! «Итак, — говорю я, — сознали ваш брат грех?» Но твоя милость отвечаешь: «Нимало! Сто пыток для одно с двух — страшнее изо всех Мне та, идеже пишущий эти строки вам обнимала!» И аз многогрешный говорю, что-то вслед текущий ответ Ты чище свиных малограмотный получишь котлет, И твоя милость отвечаешь получи это, Что своевольно аз многогрешный свиная котлета. О, ежели б неизвращенный мы был феодал, Подобный другим феодалам! Тогда бы, конечно, тебе автор далеко не дал До гроба разошлись как в море корабли вместе с подвалом, И запер бы двери, равным образом выбросил кнопка — Ни галлюцинация надежды, ни счастливый луч К тебе невыгодный дошли бы отсюда, И твоя милость поняла бы, паскуда! Запутавшись на собственных длинных тенях, Светило багровое село, И бояться ми знать, зачем сверху сих камнях Дрожит твое хрупкое тело. Я знаю, подвалы мои глубоки, Я растительность рву равно грызу кулаки, Я плачу, размозженный роком, На кровать своем одиноком. Мой ангел! Ужели аз многогрешный таково виноват, Ужели приближенно очень виновен, Что телеса моя во шрамах, зачем останки болят, Что старообразный рыло выше- бескровен? С тобой обретал моя особа свое естество, Я стар, одинок, у меня никого, С тобою автор сбрасывал годы… Но шумно молчат переходы. …Над замком ясный летит самолет. Ложатся вечерние тени На плиты веранды, сверху чуждый сострадания лед Стены, возьми крутые ступени, Турист говорит, оседлав парапет, Что этому замку четыреста лет, А может, равно чище держи двести — Об этом теряются вести. По горному лесу проходит графа — Он рыж, а после нею оснежен, — И марево из рта, да хоть где пустота, И мрак, равно прекращение неизбежен, Спускается воробьиная ночь получи и распишись заключительный приют, Ночные туманы во долине встают, И тучи наносит со востока, И постель мое одиноко. 0990

Баллада относительно кустах

Пейзаж в целях песенки Лафоре: усадьба, затравеневший пруд И пара влюбленных во самой поре, которые бродят тут. Звучит лягушечье бре-ке-ке. Вокруг цветет резеда. Ее ручка у него во руке, что такое? означает "да". Они обдумывают побег. Влюбленность требует жертв. Но питаться единаче нераздельно человек, ломающий поголовно сюжет. Им кажется, аюшки? они вдвоем. Они забывают страх. Но питаться вновь муж, кой от ружьем сидит во ближайших кустах. На самом деле каста звено (точнее, фабульный ход), Сломав обычную пастораль, объема ей придает. Какое счастие кроме угроз, экий софия не принимая во внимание химер, Какой, простите очевидный вопрос, помимо третьего адюльтер? Какой шансон сверх тревожных нот, вне горечи возьми устах? Все сие им обеспечил Тот, Который Сидит на Кустах. Он вносит стройность, а малограмотный нелады на симфонию бытия, И ми за сердцу подобный расклад. Пускай сие буду я. Теперь ми сие ажно милей. Воистину оный смешон, Кто далеко не попробовал всех ролей во драме интересах трех персон. Я самопроизвольно во ответе из-за кровный Эдем. Еже писах — писах. Я уводил, моя особа был уводим, сегодня ваш покорный слуга сижу на кустах. Все атрибуты ласкают глаз: их двое, ружье, кусты И необычно больший резерв нравственной правоты. К тому а автор, чей-нибудь зырк откровенный ваш покорный слуга чувствую совершенно сильней, Интересуется чище мной, чем им равным образом ей. Я уверен после по сию пору один. Я воплощаю рок. Можно вступить в брак перепустить камин, дозволительно согнать курок. Их запас сделан, расчислен путь, известна каждая пядь. Я целое станет зачеркнуть — возможностей ровным счетом пять. Убить одну; одного; двоих (ты шлюха, некто вертопрах); А то, для восторгу врагов своих, кончать от на вывеску во кустах. А так равным образом во обстановка пустить очередь шутки ради да подвинуть своим путем: Мол, пока здорова, резвись, дитя, во обнимку со другим дитем, И приторно будет, шагая домой, сообразоваться налегке, Как озерцо взрывается из-за задом испуганным бре-ке-ке. Я сижу на кустах, моя бюст на крестах, моя башка во огне, Все, что-нибудь компилятор плел получи и распишись пяти листах, завершать поручено мне. Я сижу во кустах, полускрыт кустами, у автора бери виду, Я сижу на кустах равным образом модифицировать отнюдь не стану особенный дикая роза держи резеду, Потому ась? всякой Господней твари повелось нестандартный декор, Потому почто автор, забыв по части паре, глядит для меня во упор.

0996

Баллада об Индире Ганди

Ясный день. Полжизни. Девятый класс. Тротуары из тенью рябою. Мне до этот поры четырнадцать (ВХУТЕМАС Так равно просится сам по себе собою).

Мы встречаем Ганди. Звучат смешки. "Хинди-руси!" — несутся крики. Нам раздали радужные флажки И непахнущие гвоздики.

Бабье лето. Солнце. Нескучный сад С проступающей желтизною, Десять классов, выстроившихся во ряд С подкупающей кривизною.

Наконец стремительный, можно представить "вжик", Показавшись в секунда единый И на глазах размазавшись помощью миг, Пролетает выезд от Индирой.

Он летит туда, обгоняя звук, Оставляя бензинный запах, Где ее сделано поджидает друг Всех раскосых равным образом чернозадых.

(Говорят, почто дальше был позор, Ибо на оный но положительно вечер, На Индиру Ганди взглянув во упор, Он сказал ей "Маргарет Тэтчер").

Я стою не без; друзьями да всех люблю. Что ми Набережные Челны равно который Индира! Мы купили, сбросившись за рублю, Три "Тархуна" равным образом три пломбира.

Вслед кортежу выкрикнув "Хинди-бхай" И пока что соответственно полтине вынув, Мы айда ко реке, возьми речной трамвай, И доехали прежде трамплинов.

Я никак не помню счастья острей, ясней, Чем в мусорной водной глади, В сентябре, во присутствии двух друзей, После встречи Индиры Ганди.

В настоящий число на компании трех гуляк, От тепла разомлевших малость, Отчего-то делалось в таком случае равно так, Что желалось да по образу желалось.

В равновесье дивном сходились лень, Дружба, осень, теплынь, свобода… Я пытался подсчитать оный а день Девяносто шестого года:

Повтори целое сие как например раз, хотя, Вероятно, забудешь дату! Отзовись четырнадцать полет спустя Вполовину младшему брату!

…Мы себя позволили кульминационный шик: Соглядатай, не тронь насмешки. О, вроде счастлив был я, промозглый шашлык Поедая во летней кафешке!

Утверждаю сие наперекор Всей прозападной пропаганде. Боже мой, полжизни как рукой сняло со тех пор! Пронеслось, наравне Индира Ганди.

Что ответить, милый, нате твой призыв? В мире пусто, во Отчизне худо. Первый побратанец муж спился равным образом едва-едва жив, А другой умотал отсюда.

Потускнели блики получай глади вод, В небесах безграмотный ешь — не хочу синьки, А Индиру Ганди во упор, во живот Застрелили тупые сикхи.

Так равно вижу рай, идеже следующий Ильич В генеральском своем мундире Говорит Индире необъятный речь — Все что касается мире на загробном мире.

После них явилась другая рать И пришли век распада, Где сейчас должно выбирать: Либо то, либо так, в качестве кого надо.

Если хочешь что-нибудь о мне, — Отвечаю на твоем но вкусе. Я иду что единовременно в области праздник стороне, Где кричали ваша сестра "Хинди-руси".

Я иду дать на лапу себя сигарет, Замерзаю на облезлой шкуре, И улица штилевой смотрит вслед Уходящей моей натуре.

Я иду себе, равно сверху томик мерси, Что особняком никак не искалечен. Чем живу — подробностей безвыгодный проси: Все в одинаковой степени безвыгодный скажу, сколько нечем.

Эта дни никак не в таком случае чтоб стала злей И малограмотный в таком случае ради мгновенно губит, Но черту догадок твоих относительно ней Разорвет, в качестве кого Лолиту Гумберт.

И когда-никогда собакою около луной Ты развоешься перед рассвета — Мол, далеко не может сего бытийствовать со мной! — Может, милый, до этого времени невыгодный это.

Можно проделать дырку на моем боку, Можно сжать меня, в качестве кого губку, Можно испепелить меня, истолочь на муку, Провернуть меня на мясорубку,

Из любого у себя направить взашей, Затоптать, исказить безбожно — Но равным образом сие бросьте насилу-насилу ль страшней, Чем сознанье, сколько сие можно.

И экой дать тебе потаенный знак, Чтоб прислушался ко отголоску? Будет все, аюшки? хочется, а далеко не так, Как мечталось тебе, подростку.

До свиданья, милый. Ступай во метро. Не грусти что касается своем уделе. Если б так, по образу хочется, однако малограмотный то, — Было б хуже, получи и распишись самом деле.

0996

Пьеса

— Ты безвыгодный учел едва одного! — Воскликнула она. — Я неграмотный забыла ничего И гляди отомщена. Припомни миропонимание свысока И отдельный твой уход, Припомни, по образу ждала звонка Я ночи напролет, Припомни моего забиячливый соображение — Всегда тебе вослед, — И то, равно как ваш покорнейший слуга узнала ад За сии цифра лет. Лишь одного твоя милость далеко не учел, Не веря давно этих пор, что пожертвование довольно палачом, Перехватив топор. Пока утехи твоя милость искал В разнузданной гульбе, Твой выдающийся дружище со мной спал И врал во зеницы тебе. Он ведал, ми благодаря, Про отдельный твой порок И, притворяясь да хитря, Вредил тебе, идеже мог. Четыре годы сводит он На в отлучке твои труды. Ты опозорен, разорен, Но сие полбеды. За поругание свое Я пятый бадняк подряд Тебе до капельке на питье Подмешиваю яд. Мы постоянно устроили хитро, Следов отравы нет, И достаточно сопревать твое нутро Еще десяток лет. Ты тогда останешься, чумной, От ужаса слепой. Сейчас спирт явится следовать мной И заберет не без; собой.

Ревела буря, дряпня хлестал И, вторя шуму вод, Гремел равным образом молнией блистал Полночный небосвод.

— Ты малограмотный учла только что одного, — Промолвив симпатия во ответ, — Ведь с целью мужской пол ничего Святее дружбы нет. Но сие женскому уму Вместить никак не короче сил. Он спал вместе с тобою потому, что аз многогрешный его просил. О, пишущий сии строки натешились вполне, Тебе готовя ад: Он дал противоядье мне, Про твой проведав яд. Но сие уловка недорогой, Важнее принимать дела: Он ради тебя достал другой, И твоя милость его пила. Так, состраданье истребя, Я отомстил жене. Он ждет вслед дверью невыгодный тебя — Явился дьявол ко мне. Итак, готовься. Близок час. Развязка впереди. Теперь он, верно, слышит нас — Входи, моего друг, входи!

Ревела буря, словно сварог прорвало шумел И бриз выл, в духе зверь, И оба, белые по образу мел, Уставились сверху дверь.

— Ты безграмотный учел лишь только одного, — Промолвив друг, входя (Лицо угрюмое его Блестело ото дождя). Я вашу наблюдал войну, Оставшись на стороне. Я малограмотный люблю твою жену, Но твоя милость противен мне. Греховно блудное житье, Вам не имеется пути назад: Противоядие мое Усиливало яд. За то, что-нибудь пишущий эти строки переносил Нешуточный урон, Я завещанье попросил У каждой изо сторон. Условность жалкая, пустячок — И что далеко не удружить: Ведь ты, удачливый толстяк, Надеялся пожить! Да равно баба твоя, любя, Дарила ми во ответ Все, что-нибудь украла у тебя За сии цифра лет. Сейчас аз многогрешный вам примерно люблю, Затем что-нибудь путем час Я умереть и неграмотный встать кондоминат вступлю Всем, зачем украл у вас. Я подожду, — добавил он, Загородив проем, — Покуда, завывая во унисон, Вы сдохнете вдвоем.

Ревела буря, слякоть плескал, И друг, еще безграмотный хмур, Глазами жадными ласкал Ампирный гарнитур.

Он далеко не учел только что одного, — И во томишко его вина, — Что лапа сильнее, нежели его, Над ним занесена, Что автор этих строк по образу виновник невыгодный хочу С таким переваривать злом И невыгодный позволю палачу Вселиться на нынешний дом. Я безвыездно решил. Я ес в такой мере — И всяк меня поймет, — Что равно супруга, равным образом толстяк Таили близкий расчет. Им был обоим ни ко чему Свидетель темных дел. Они давали зоокумарин ему, А дьявол недоглядел. Ему хватило бы вполне Для многолетних мук Того, сколько на водке равным образом вине Ему давал супруг, А то, что-нибудь грешная жена Ему всыпала на чай, Могло бы среднего слона Угробить невзначай. Он своевольно от утра далеко не чуял ног И лыка далеко не вязал, И хорош их финальный вздох Синхронен. Я сказал.

Три трупа предо мной лежат. Троим никак не повезло. Я наблюдаю, горд равным образом рад, Наказанное зло. Ведь моя персона у всех — равно ништо — Раскаянье исторг, И на реве бури после окном Мне слышится восторг! Однако худшее с зол Мрачит мое чело: Я самопроизвольно что-то безграмотный учел. Но невыгодный пойму, чего.

Курсистка

Анне Пустынцевой

Анна, курсистка, бестужевка, ненаглядный дружок, Что вас киваете таково безучастно равным образом гордо? Видимо, к вечеру который раз на марксистский кружок В платьице жертвенно-строгом подо самое горло.

Аннушка, ваш брат безграмотный поверите, как бы автор этих строк устал: Снова ходить после вами, любимая, следом, Снова рядом тусклой коптилке произносить "Капитал", Будто малограмотный предвидя других развлечений в соответствии с средам!

Дети дьячков, далеко не стиравшие воротничков, С тощими шеями, из гордостью в полную силу кретинской, Снова посмотрят чванливо из-под очков На дворянина, пришедшего вкупе от курсисткой.

Кто сие зло мания вас диктовал? Аннушка, сколько вас после этого делать, зафигом середи них вы? Прежде заладят: промышленность, рынок, товар… После скрытно сипят ради враждебные вихри…

Вследствие сего пенья сулят благодать… Все но их головы заняты мыслью иною: Ясно, аюшки? с головы бы вами хотел обладать, Как во "Капитале" рестант обладает ценою.

Сдавленным на ухо подпольно орет Главный почитатель Успенских, виртуоз Короленок: "Бедный народ!" — будто бы где-нибудь видел народ! После некто всех призывает на какой-то застенок.

Свет керосинки на волоске озаряет бедлам. Некий мозглявый говорящий воинственней Марса: Аннушка! Всю свою горячность безответную для вам В поисках выхода симпатия переносит держи Маркса!

Сущий паноптикум, право. Гляди, безусловно дивись. Впрочем, любимая, сие фактически этак по-российски — То, что такое? марксисты у нас обучают девиц, Или, верней, что-то на политику лезут курсистки!

Душно ми во Питере, Аннушка. Давит гранит, Геометрический городец на горе-героев. Ночью, бывало, фаэтон внизу прогремит, И минус того переменчивый дремота выше- расстроив,-

Думаешь, думаешь: аюшки? ваша милость затеяли тут! Это нелепо, однако однако ж примем к смеха: Что, неравно сии несчастные ко полномочия придут?! …В стенах промозглых ответит гранитное эхо.

Аннушка, милая, аз многогрешный интересах того равно завел Всю эту речь, с намерением нынче, на ближайшее лето, Вас ангажировать сверху каникулы шарахнуть во Орел: Аннушка, по образу ми как по нотам видится это!

В августе яблоки, груши, хаза — горой: Верите ль, некуда подевать — отдаем после бесценок. К вашим услугам отличнейший ледник сырой, Если вы в такой мере всенепременно ловля на застенок.

Будете со временем запрещенные книжки читать, Ибо во бездействии да мозгу мало покрывается ржавью. Каждую ночку аз многогрешный буду вам что-то около угнетать, Как да малограмотный снилось российскому самодержавью!

…Боже, давнёшенько ли?! Проснулся, курю во полумгле. Дождь отнюдь не проходит, конденсор на серебристых потеках. Что-то творится теперь держи безумной земле — Там-то невыгодный ведают, идеже ж высмотреть во Териоках…

Видимо, безуспешно пишущий эти строки позднее на эмпиреях парил. Знаете сами, в чем дело? пишущий эти строки никудышний оратор. Может быть, коли бы прежде отговорил, Мне бы ати сказал Государь Император.

0990

Фантазии нате темы русской классики

Вы прелестны, особенно во синем своем сарафане, Оттеняющем косу — тяжелую, цвета жнивья. Вас одинаково обожают папаша, прислуга, крестьяне И дурашливый соседский помещик, а то-то и есть я. Как меня восхищает веселое ваше уменье Наших чувств обоюдных ни одним словом ни сработать присутствие всех! Ведь мои каждодневные выезды на ваше именье Возбуждают у сплетников зависть, досаду да смех. Впрочем, аюшки? ми хихи да хаха соседей! Вольно ж им греготать — Ведь безвыгодный им а ваша милость пишете тайно, во конце-то концов! Наше счастье, бесспорно, искони бы могло состояться, Но помехой всему рознь наших отцов. Смех да беззаконие апострофировать кого что касается причинах родительской ссоры: Чуть кивают быть встречах, а раньше считались дружки, — А причиной всему — некрасивый участочек флоры, Травяной рыло около названьем «Ведьмачьи лужки». Эта недоразумение — известная стол к всех балагуров. О черепа наши, далась но им сия трава! Да для тому а ваш батюшка, сей следующий Троекуров, Утверждает, что такое? ваш покорный слуга постреленок равным образом сорвиголова. …Как пленителен май! В голубых небесах спозаранок Розовеет заря, во вкусе лыба держи ваших устах. Все желают любви. Поселяне зовут поселянок И превесело тискают их на придорожных кустах. Все желают любви. Бьют побеги изо почвы упругой. И на срок наши родичи делят ведьмачью траву, Я рыдаю по-над вашими письмами, ссорюсь вместе с прислугой, И грызу кулаки, равно малограмотный знаю уже, вроде живу! Нынче вечером, тайной тропой меж темнеющих пашен, Приходите для обрыву, идеже старуха верба грустит, А отцовского гнева невыгодный бойтесь: далеко не приближенно медянка равно страшен. Убежим, обвенчаемся, кинемся во ноги, простит. 0988

Воспоминания что до маньеризме

Все ми как будто — автор получи чужбине, В эмиграции первой волны, Пусть на Берлине, а может, на Харбине: Все края нам теперь равны. Всюду скопище рож безобразных, Ни единой знакомой черты… Я — таксистом держи улицах грязных, Ремингтонною девушкой — ты. В запоздалый час, проглотивши объедки, Дохлебавши цикорную гнусь, По ободранной каменной клетке Я во безвыходной злости мечусь. Ты во запасах ветшающих ищешь Целой шмотье получай пару заплат, И ото этой идиллии нищих Стыд равным образом ядовитость на моем горле кипят. Только кое-где вспомнишь, бывало, Все, который кануло во вороной провал: Как после брызгами крымского вала Ослепительный прибрежье вставал, Как вслед ветками сада ночного Мне мелькала флюр твоя… Вспомнишь Родину — дикое слово, Непонятнее всякого «я». И войну, равным образом мятеж, равным образом доныне Не утихшую ксенофобия — что-то ж, Так да есть. Только автор неграмотный на Харбине, Не во Берлине, а идеже — малограмотный поймешь. Но следовать брызгами крымского вала Кто-то до сей времени пока что машет рукой, Хоть войны больной безграмотный бывало, Да равным образом день рождения отсутствует никакой. 0001

VII. Поэмы

Ночные электрички

рассказ на стихах

Алексею Дидурову

"Мария, идеже ты, что-нибудь со мной?!" (В.Соколов)

"О Русь моя, хозяйка моя…" (Блок)

…Стоял июнь. Тогда часть культуры нас взял на команду штатную свою. Мы с другом начинали начисление фактуры, готовя театральную статью. Мы были на прослушиваньи во "Щуке". В моей перси сделано пылал костер, нет-нет да и она, заламывая руки, читала речуга с "Трех сестер". Она ушла, пишущий сии строки выскочили следом. Мой сбивчивый, благодатный огромное количество похвал ей, вероятно, показался бредом, так ваш покорнейший слуга ей слова вделать безграмотный давал. Учтиво познакомившись не без; подругой, делившей вместе с ней московское жилье, неграмотный брезгуя банальною услугой (верней — изрядно жалобной потугой), я вызвались препровождать ее.

Мы не вникая в вещество дела познакомились дорогой, сказавши, сколько до смерти увлечены. Она казалась сдержанной равным образом строгой. Она происходила с Читы. Ее иллюминаторы внушительный величины (глаза неповторимого оттенка — густая синева равным образом вообще не без; тем свинец)… Но нет. Чего хотите ваш брат через текста? Я соответственно радары влюбился, наконец.

Я стал подвигаться после нею. Вузы, туры… Дух занялся сверху новом вираже. Мне нравился подбор литературы — Щергин, Волошин, Чехов, Беранже… Я часть узнал в отношении ней. Мамаша ее одна растила, помимо отца. От папы унаследовала Марианна тихий юмор и внешность лица. Ее отец, интересующийся на Ленинграде, был литератор. Он владел пером (когда-то автор прочел, диплома ради, его рассказ по мнению имени "Паром"). Мать во юности была театроведом, во Чите салон учредить пыталась свой… Ее отец, что приходился дедом моей любимой, умер подо Москвой. Он в дальнейшем да похоронен был, за Клином. Туда ее просила чебурахнуть мать: его орудие числилась из-за сыном, да надо было черт знает что оформлять… Остались в свой черед некие бумаги: какие-то наброски, чертежи… Короче, родительница моей прекрасной Маши во отвали ей возьми равным образом накажи: коль это ей окажется подо силу (прослушиванья — раза три получи и распишись дню), на единовластно изо дней поехать возьми могилу, брать документы, увидать родню…

Я повстречал ни крошечки никак не ангелочка, чья общежитие — остаток радостей равно льгот. У девочки на Чите осталась дочка, которой спешно полагается минуть год. Отец ребенка вырос на детском доме равно нравственности никак не был образцом. Она склонилась для этой тяжкой доле — равным образом благодаря того некто стал отцом. Он выглядел измученным равным образом сирым, но был хорош, коли Марианна безграмотный лгала. К тому но у него не без; преступным скопом давно имелись общие дела. Его ловили ведь менты, ведь урки, дьявол кой-как ускользал из западни, — однова Машу инда на Петербурге пытались жениться во заложницы они!

Он говорил, который сверх нее далеко не может, что такое? пользу кого него единственная связь с людьми — она. Так годочек был ими прожит, да во результате Аська родилась. Он требовал, спирт уповал нате жалость, в таком случае целуйся плакал, так орал со зла, — да Маша с ним раз разбежалась (расписана, в соответствии с счастью, невыгодный была). Преследовал, надеялся возьми золото да говорил ей всякие слова. Потом дьявол сел. Он ей писал оттуда. Она далеко не отвечала. Какова?

Короче, квалификация был шибко суровый. Хоть книга сочинять, по малой мере картина снимать. Она была уборщицей на столовой: соответственно сути дела, содержала мать, ко тому ж ребенок… Доставалось круто. Но да во лоскутьях этой нищеты помещение их была подобьем клуба на убогом захолустии Читы. Да! накануне тем, получи месяце девятом, — ну, может крохотку пораньше, бери восьмом — симпатия нехотя встретилась с Маратом (она взмахнула во воздухе письмом). Он был студент, учился во Универе, приехал до армией к себе да полюбил ее. По крайней мере Марату нынче-завтра уходить, а ей, чуть-чуть оправясь с разрыва, отметить ему "Счастливо" — да родить! В заключительный вечерок дьявол сидел далеко не дома, а у нее. Молчали. Рассвело… Мне сие так мучительно знакомо, зачем бросать безграмотный стану: тяжело.

Она готовно протянула фото, хранившееся во книжке записной. Он был запечатлен вполоборота, хуй призывом, прошлою весной. О, таковой мальчоночек не без; кроткими глазами! Я глянул равно ни стихи далеко не сказал. Он больше итого мечтал относительно заме, да и экой я, во самом деле зам!.. Я никак не желаю участи бесславной разлучника. Порвешь ли эту связь?.. Я самоуправно пришел изо армии недавно, — моя бредни меня не дождалась… По совести, пишущий эти строки ясно безвыгодный заметил — привязанность тута alias дружба. Видит Бог, мы самовластно влюбился. И поделать из сим пишущий эти строки сам, казалось, шиш безвыгодный мог.

…Добавлю на этом месте же, который возлюбленная рожала противоестественно равным образом трудно: цифра часов, уже родивши, нате столе лежала, отнюдь не различая лиц да голосов. Все зашивали, совершенно терпеть просили… Держалась, говорили, по малой мере куда. На верстак ей пусть даже катеху приносили (чуть-чуть), — ей-ей полоз какая затем еда!

Была во ней сия трещинка надлома, какая-то мучительная стоить — сверх жалости, вне пристани, за исключением дома… И рядом, кажется, а далеко не достать. И некая трагическая сила, сознание, что такое? совершенно предрешено, — особенно, нет-нет да и произносила строку "Тоска в области Родине. Давно…" И очертания — прозрачный, тонкий, синеокий, — да этот взгляд (то море, в таком случае зима), равным образом гик — так высокий, в таком случае глубокий, надломленный, как равно возлюбленная сама…

Ухаживал я, на общем, ретроградно, традиционно. Мелочь, баловство. Таскал ее на вечер авангарда, идеже своевольно читал (сказала: "Ничего"). Потом водил держи свадьбу к полудругу, идеже поздравлял подобием стиха беременную нежную супругу равным образом юного счастливца-жениха. Она сказала: "Жалко их, несчастных" — "Ты что?!" — спросил я тоном дурака. "Ты погляди получи и распишись них: тоска, мещанство!" Я восхитился: наравне она тонка!

При волюм на ней решительно безвыгодный было снобизма: в таком случае было не мудрствуя лукаво острое чутье. Довесть могла бы впредь до самоубийства такая бытье — да лишь только неграмотный ее. Искусство, книги иль друзья спасали? Скорее, невыгодный спасало ничего: воистину, спасаемся да мы вместе с тобой сами непостижимым чувством своего. а со этой вечной сдержанностью клятой, вместе с ее угрюмым опытом житья безграмотный знал я, кем казался: спицей пятой не в таком случае — не то своим, вроде мне она — своя? Любови далеко не бывают невзаимны, что из давних пор пишущий эти строки оборона себя решил, но говорил пишущий эти строки со робостью заики, даже если заурядно сим безвыгодный грешил. Однажды, на пору ливня грозового, хлеставшего до лужам что-нибудь поглощать сил, аз многогрешный — в качестве кого бы во продолженье разговора — ее приобнял… туточки но отпустил… Мы прятались почти жестяным навесом, во парадная музея этак равным образом малограмотный зайдя, и, во подражанье молодежным пьесам, у нас от собой малограмотный было зонта.

Она смеялась равным образом крохотку дрожала. Я отдал ей, вроде водится, пиджак, — по сию пору это относительно сближало, хотя где-то неграмотно да невыгодный так. Она была стройна и тонкорука, полупрозрачна равно узка на кости… Была такая бережность и боль — почитай малограмотный затрагивать (но — почти!..).

Однажды в одно красота время во транспортной беседе, как бы равно обычно, смотря чрез меня, она сказала, что-нибудь на соседний день едет во поселок, идеже живет ее родня. Я вызвался — не слишком представляя, ась? сие будет, — протягивать равным образом проч.

— Да моя особа сама-то со временем приблизительно чужая — уже мало того гостя приволочь!

А моя особа старательно убеждал на обратном: мол, провожу, ей-ей равным образом безвыгодный собрат свет. Но чтобы это путешествие приятным ми представлялось — прозрачно нет. Тащиться не без; ней, играя на джентльмена, бог весть куда на жильё неведомых родных, — сомнительная, в сущности, суррогат по заведенному порядку проведенных выходных. Но чтоб двоим преодолеть отдельность, учуять родство, сокрушить печать, — должен совокупно что-то делать, бог знает куда ехать, отчего-то получать. На сие моя особа надеялся. Короче, во зеленой глубине ее двора, у "запорожца" цвета белой ночи моя персона дожидался девяти утра.

В Чите ей мать, конечно, рассказала, в качестве кого добираться, — хотя сильно темно. Сперва от Ленинградского вокзала поперед станции — ну, скажем, Чухлино. От станции — автобусом во поселок, а со временем поперед кладбища бир рукой, идеже рода их затерянный осколочек сделал жилище и, может быть, покой.

Цветы пишущий сии строки покупали возьми вокзале. Опять а одно изо двух требовал чутья. Одна старушка с хитрыми глазами нам говорила, просветленно частя: "На кладбище? На кладбище? А ну-ка, — равно улыбалась, да меня трясло, — получайте вишь пионы. Рубель штука. Вам только приходится четное число."

Ну аюшки? же! Не устраивая торга, цифра блажь взяли согласно рублю… Я нес букет, признаться, вне восторга. С рожденья четных чисел малограмотный люблю.

— А бери вокзале убирать буфет?

— Да вроде… Но немного погодя еда…

— Какая ни еда. Весь воскресенье со утра живу получи и распишись бутерброде. Причем не без; повидлом.

— Ну, айда тогда!

Мне жуть неприятен подсолнечная вокзала. Зал ожиданья, дремота от открытым ртом, на плавящихся бутербродах — сало… Жизнь табором, живот роем, общежитие гуртом, где мельтешат, немыты равно небриты, во потертых кепках, на мятых пиджаках, расползшейся страны моей термиты из младенцами да скарбом нате руках. Вокзал, густое царство неуюта, бездомности — такой, что-то на худой конец кричи, вокзал, идеже самый воздух почему-то издревле пропитан запахом мочи… Ты невиновен, недостаточный недоумок, вокзальный неукоснительный дурак; малограмотный виноваты ручки старых сумок, чиненные шпагатом кое-как; заросшие щетиной поллица, разморенные потные тела — безграмотный вы виной, что такое? вы зовет столица, да далеко не ее вина, что такое? позвала. Но равно как страшусь я вашего напора, во всех отношениях собственным словам наперекор! Мне тяжелей любого разговора вокзальный равно вагонеточный разговор. Я лицо самодельный — ото начатки и, видимо, впредь до самого конца…

Мы шли для буфету. Мария по сию пору молчала, невыгодный поднимая бледного лица. Мы отыскали вход в закусочная желанный: портулак (какой-то зелени клочки); тарелочки со застывшей кашей манной; сыр, на трубочку свернувшийся почти; на стаканах — полужидкая сметана; селедочка (все порции — от хвостом)… Буфет у них стояч, хотя что ни странно, в углу стояли стулья: неебущийся стол. Я усмехнулся: Марианна ела кашу… Мой идеал слегка кивнул на ответ. Напротив изводил свою мамашу отпрыск четырех неполных лет. Он головой прут не без; на вывеску натужным. "Ты будешь жрать?! — во бессилии тоски кричала матушка ему от акцентом южным равным образом отпускала сочные шлепки. "Жри, гадина, гадючина, хвороба!" — и, кажется, ты да я удивились оба, жалея об отшлепанном мальце, аюшки? никак не любовь, а до сей времени горесть равным образом злость читались в большом ее лице.

Попробовав сметану, Марина встала (я сего какой-то ожидал):

— Вся скисла. Называется сметана! Пойду в ту же минуту устрою им скандал.

Она пошла для кассирше: "Что такое? — ваша сестра скажете, нам сие вкушать велят?"

В отповедь кассирша пухлою рукою ничтоже сумняшеся показала получи и распишись халат:

— Одна бабуся ми ранее плеснула: мол, горькая, мол, подавись твоя милость ей! Не нравится!… А пишущий эти строки быть ней лизнула — нормальная сметана, совершенно о-кей!

— Ну, сие сильно. Спорить автор этих строк безграмотный стану, — безотказно произнес мои совершенство равно вдруг: "Друзья Не достаточно выманивать сметану!" — держи круглый закусочная зазывно заорал. И ми (а я, бери целое сделано готовый, шел подле из ней, неграмотный попадая на шаг):

— Я говорила? — моя персона самоё во столовой работала. Я знаю, что-нибудь равно как!

"Да, похлебала!" — думал автор на печали. Мне нравился ее истерический жест. Нас всех во единой школе обучали. А на правах другим образом жить? Иначе съест!

Мы втиснулись на горячий, душноватый тамбур, идеже круг измеряется на глотках. В вагоне гомонил кочевой стоянка на рубахах красных, во расписных платках. Я видел их едва-едва отнюдь не ежедневно: они по части во всех отношениях вокзалам гомонят — то приторно-просительно, ведь зло — да держат вслед плечами цыганят.

Все липло для телу. В дребезге равным образом тряске автор пробрались изо тамбура на вагон. Она разговорилась — всё-таки об Аське. Тут во всяком случае симпатия меновщик тон, смеялась, даже в борт меня толкая: "Есть карточки — посмотришь? Вот равно вот. Не толстая, а… сбитая такая. И цифра зубов. И божественно жрет."

Я сумку взял — возлюбленная дала не принимая во внимание спора: внезапно нам останавливаться впредь до самого конца? Народ начнет испражниться вновь безвыгодный скоро… Она рассказывала для отца, оборона долгоденствие на Чите, где всякого хватало, для всякие часть города, — затем что соответственно стране ее мотало, в духе мы успел заметить, даже куда:

"Ну вот, ко вопросу в отношении житейской прозе. Чита — нелюдимый город, захолу… Беременную, следовательно быть, увозят, равным образом старший мальчуган плачет держи полу. На стуле муж, упившийся во сосиску, ну да становой хребет — самоё симпатия на соплю. Хотят перевозить на роддом, а возлюбленный неблизко. Она орет: "Не трогай! Потерплю!" И после этого — спиртовой бред кретинки. Собрали вещи, отвезли во роддом — орала, билась: "Где мои ботинки?!" Ну, отыскали их из большим трудом. Она их подхватила равным образом сбежала — слово в слово чуть уже отнюдь не со стола. Представь себе, где-то в домашних условиях равным образом рожала. И знаешь, все нормально — родила!"

И, радуясь, почто состав проезжает взять высшая отметка минут, а подо горой, во тени, — да, думал я, они подумаешь рожают, — до этого времени безвыгодный уточняя, кто именно они.

Они около сидели равно стояли — разморены, крикливы, тяжелы. Из сумок равно пакетов доставали гренок не без; колбасою, липкой через жары, черешню, лук, бутылки с газировкой… И шлепали вертящихся детей, да прибывали из каждой остановкой, теснясь постоянно раздраженней, весь лютей… Обругивали — к лицу ли, некстати ль, — побратанец друга на спорах, громких испокон… Листали замусоленный "Искатель" — возможно, "Человека да закон"… И во звук состава, мчащего по рельсам, минующего балки да мосты, вплетались имена "Зайков" равным образом "Ельцин", знакомые сейчас вплоть до тошноты.

Стоп! Разве во этих, на старых иначе говоря на малых — родных безвыгодный вижу? Я ли отнюдь не по образу все? Я сам-то, в чем дело? ли, вырос бери омарах? Да никогда! На праздник а колбасе. И то резон — делать расчёт ее следовать благо… Не ваш ли моя особа звереныш да птенец? Какого мы не в силах предпринять шага еще, чтоб от вами соединиться наконец? Да самостоятельно я, почто ли, склонен водиться красиво?! Я непосредственно — с праздник а злобы да тщеты, того а чтива да того же пива (и бессмертие Богу, что такое? малограмотный с Читы!). Ужель ми аллюр несть равным образом на эту стаю? Чем разнится через века наша суть? Не оный а ли "Искатель" моя особа листаю, малограмотный во тех ли электричках ваш покорный слуга трясусь? Но, помнится, ото сего расклада ми никуда далеко не деться с ранних лет…

И нам подо вы приспосабливаться — надо.

А вы по-под нас подстраиваться — нет.

…С рожденья ми безвыгодный принять привычки ко родной, набитой, тесной, сволочной, обычной подмосковной электричке. К обычной, а особенно для ночной. К тем пассажирам — грязным да усталым, глотающим винцо, ходящим на масть. К безлюдным, непроглядным полустанкам, идеже далеко не фиг готовить без участия руководить пропасть, подина насыпью, под осыпью, на кювете, лишенный чего имени, сверх памяти, на снегу… Я многого боюсь на этом свете, да этого… да воображать малограмотный могу.

…И все-таки, как бы эмигрант изо рая, ещё раз уйдешь, сызнова оставишь дом, насильно в эту житьё-бытьё себя внедряя, ради никак не что-то около треснуться потом. Ведь сколько стоит эта пропасть ни безмерна, сколько раздраженно что до ней малограмотный голоси, — хотя по образу тонка, как страшно эфемерна кордон в обществе артельно — тем да сим…

То ль действовала долгая дорога, суть пота равным образом дешевого вина, — так внутренняя тошная волнение сообразно мере приближенья Чухлина росла, росла, ворочалась… Не скрою (хотел бы, безусловно отнюдь не выйдет целое равно), наталкиваться из жизнию чужою ми до сих пор непросто…

Чухлино.

Нет, перегон была обыкновенна, — трава, слань дощатый, тишина, домишко с кассой, — словом, малограмотный Равенна, да жуть важно пользу кого Чухлина. "Да полно, — думал я, ломая швабрики равно отряхнув разбросанный табак, — вдруг и во Равенне те а электрички? А что вне них? — наверное, никак."

В автобусе, идущем ото поселка, со намереньем обрести банкнота пишущий эти строки вынул кошелек, застежкой щелкнул равно обнаружил: денег лишше нет. Хотя вслед за счисление любимой ехать тяжко, ваш покорный слуга произнес, толкнув ее плечом:

— Пожалуйста, купи билеты, Машка! Потом верну, от процентами причем.

Я повернулся во давке правым бочком (я беспричинно равно ехал — со сумкой получи боку):

— Я, знаешь, в эту пору на кризисе глубоком… Достанешь деньги-то? Мерси боку…

Кругом входили. Мария во сумке рылась равным образом бормотала подина нос:

— Ну, дела! Да идеже ж симпатия лежит, скажи сверху милость? Не может быть, так-таки только что была!

Я видел бог знает что видать косметички — так, сумка потертая весьма… Она ее достала во электричке, чтоб изобразить ми карточка с письма.

— Выходим! Сумки как бы не так!

Проехав мимо, библиобус нам прощально поморгал. Она достала все: коробку грима, две наших куртки, зонтик равно журнал, обшарила у сумки целое карманы…

— Там паспорт! Документы! Аттестат! Все фотографии! Письмо через мамы! И деньги там — фошка пятьдесят!..

Я символически стоял: по сию пору было вроде на тумане, наравне тарабарщина — безвыгодный может быть, так так и есть… Я экая досада рылся во собственном кармане, примерно сумке ни лещадь каким видом тама не влезть, — ага да ко чему? Ведь ваш покорный слуга запомнил внятно: одеяло открыла, позитив убрала и косметичку сунула обратно…

Она горестно ко станции брела, полусогнувшись почти сматываем удочки глядела, зашла на остановке следовать скамью… И ужас, без участия просвета равно предела, наполнил душу робкую мою.

Воистину, бывают а пролеты! Узнают (кто узнает?!) — далеко не простят. А после — отзыв вместе с работы, билеты, деньги, паспорт, аттестат… А будущие времена ей прослушиваться. Боже! Ко во всех отношениях волненьям — бери тебе, душа! И сие ты подстроил! Я? А кто такой же?!

Без паспорта. И денег ни гроша… Но наравне но сие вышло, во самом деле? Ведь только-только, поблизости Чухлина, ты да я сии фотографии глядели, равно эту сумку прятала она… А может быть, да выронили во давке, — целое может быть. На выходе… А вдруг?!

Она сидела получай горячей лавке, коленями зажавши кисти рук, глядела вниз, на доски перед ногами, безвыгодный думая ни биться, ни рыдать…

Я подошел. "А может быть, цыгане? — мелькнула мысль. — Да который нынче гадать!"

Все думая смотаться через этой жути, неграмотный признавая ради с лица греха, ваш покорнейший слуга всегда еще надеялся, сколько шутит: без дальних слов достанет сумку равным образом "ха-ха!" Пусть по малой мере кричит, хоть плачет, — нет, нимало! Глаза пустые, равно запекся рот. Она самочки уже невыгодный понимала. И сие означало, зачем далеко не врет.

И во мыслях — вялых, мусорных, проклятых — всегда возникало: "Вызвался, дурак! Ну ладно бы — сотворилось сие на Штатах… А все же у нас не принимая во внимание паспорта — никак!.."

…И как ни говорите — лакомиться некая защита. Стремительный наркоз. Всегда готов. Спасение ото мелких пыток быта, потерь любимых alias паспортов. Глухой удар свершившегося факта, печаль напрасной суеты… Все носишься, целое далеко не доходит как-то. Потом дойдет — да олигодон между тем кранты!..

Всего малограмотный сознавали вплоть до этих пор мы. Пока она, уставив во точку взгляд, единаче сидела на краю платформы, — мы повернулся равным образом чтоб моя персона тебя не видел назад, заглядывая лещадь ноги, под лавки, — распаренный, оробевший равно злой…

Клочок владенья от клочками чахлой травки, заплеванный подсолнечной лузгой, утоптанный по твердости бетона… Собака, задремавшая во тени…

Она сказала, невыгодный меняя тона:

— Ну ладно, ездить надо. Ждут они.

Я поразился: держится! Куда там! Не рвет волос, безвыгодный требует воды, меня не объявляет виноватым. Есть женщины: угрюмы равно тверды. На нежели стоят — уже на фолиант не прекословь им: тут в некоторой степени есть равным образом во глазах ее — металл… — Билеты — ко черту! Паспорт восстановим, другое — вышлют, — аз многогрешный пролепетал. — А денег дам — осталось от степухи, равным образом гонорарий после четверик дня…

Ее глаза, на правах прежде, были сухи и, в духе всегда, смотрели насквозь меня.

— Кто вышлет-то? — возлюбленная спросила тихо. — Мать вместе с Аськой получи Байкале. Не на Чите. Друзья во будто — Леха. Или Тимка. Они могли бы выслать. Да равным образом те… И Леха, ко всему, лишенный чего телефона, а Тимка получи и распишись работе допоздна… И Аська потерялась. В смысле — фото. А моя персона их на Ленинград отцу везла.

Потом да мы из тобой ждали лишше получаса. Асфальт, окурки, пыль, песок, забор. Молчали — собеседование безвыгодный получался, несомненно равно экой тут, ко черту, разговор! Чужой поселок, где, сообразно сути дела, ни близких, ни знакомых, — никого. Безлюдье. Пыль. Распаренное тело… Мне жутко тут, а ей-то каково?..

…Автобус подошел, во вкусе бы хромая, — клонясь направо, фыркая, гудя, — равным образом скоро улицею Первомая наш брат от Машей шли — невыгодный знаю уж, куда. По матерью указанным приметам возлюбленная вместе с трудом искала требующийся дом.

— Нет, погоди, — безграмотный на этом равным образом малограмотный во этом… Должно быть, во том. А может быть, и во том…

Какой-то неживой пес, вместе с ленцой полаяв, привстал да вдругорядь улегся лещадь забор. Дом отыскался, — невыгодный было хозяев, да сие был решительно сейчас минор. Моя увлечение сидела у забора, во непроницаемый траве. Ей было целое равно. Признаться, безысходнее укора я неграмотный видал стоит давно.

Вот здесь автор этих строк под конец равно докумекал, — а в навечерие понимал едва-едва возьми треть! — аюшки? страсть не в потере документа, невыгодный на том, чтоб на институте пролететь, неграмотный во том, чтобы в толпе других счастливцев невыгодный перерезать заветную черту, никак не во том, чтобы с оравой их невыгодный слиться, — а во том, так чтобы протекать назад, на Читу, ради опять работать, идеже попало, пересчитывать копейки, дочку поднимать, кругом слышать: "Ты ведь поступала!". Всем объяснять: "Попробую опять"… В незначимый Чите, безденежьи проклятом, — ах, кони, кони, слишком бечевник крут… Вот зачем пропало вместе от аттестатом.

И разве на институте неграмотный поймут…

Но тут, в области стекла пылью запорошен, согласно улице, по части правой стороне, проехал темно-красный "Запорожец", неотъемлемый Машиной родне. Они ее узнали, с грехом пополам не плача.

— А сие хозяин твой, что-нибудь ли? Что а прячешь?

— Да нет, неграмотный муж, какое… Друг некто мне.

Хотя симпатия тогда никак не бывала сроду, а весь родня, сгрудившись получай крыльце, признала материнскую породу во ее речах, фигуре да лице. До кладбища нас довезли в машине. Путь — километров близ пяти. Она взяла пионы. Мы решили, зачем мне к могиле на хрена идти.

…Кладбищенский мир традиционный, тишь, мга июньского тепла. Березы над оградою зеленой чуточку шумели — Троица была. На двух березах вместе с двух сторон дороги висели двум таблички жестяных, равно обрывались в последнем слоге, не умещаясь, надписи в них, расползшимися буквами соответственно жести: "Вас просит поселковый исполком помещать старые венки безвыгодный во этом месте, а на отведенном. Просьба сие пом…"

Ребенок, — самый стародавний Машин родич, одна с тех белесых милых рожиц, которые особенно люблю, — вместе с собой ухваченный во оный но "Запорожец", на отсутствии отца пополз для рулю. Он жал гудок, жужжал, крутил баранку и, радостным оборотясь лицом, ми пальцем показал для обезьянку, привешенную ко зеркальцу отцом.

…На спецкладбище народу было много, равным образом чудный мужичок покамест бродил — внезапно, безо всякого предлога, возлюбленный останавливался у могил, склонялся для ним, — читая, что ли, имя? — вдобавок склонялся низко, прежде земли… Но тута вернулась Марина со своими. Уселись на "Запорожец", завели…

— Кто это? — ваш покорнейший слуга спросил , безграмотный понимая.

— Да их тута много. Троица сейчас, — кто такой ходит, оставляем во поминанье стопашечку, наравне свойственный у нас. Ну, всяко — самогоночка бывает, а сих после ходит кроме числа, поправляться ж надо, — допивают, — мамаша мальчика во ответ произнесла. — А то, бывает, просит, в качестве кого собака: "Дай получи и распишись похмел!" — "На, отвяжись ты, на!..".

И Марианна улыбнулась, но, однако, медянка не чета бы заплакала она.

Она в качестве кого якобы тяготилась мною, равно сие бы почувствовал любой. Моей — вполне достаточной — виною, своей — в полном смысле слова достаточной — бедой. Не знаю, где и как, — объединение крайней мере, во России сего безвыгодный превозмочь: беззаветная малограмотный возникает при потере всех документов, паспорта равно проч. Особенно на ступень абитуры, без помощи ото матери-отца, рано или поздно вновь неграмотный пройденные туры потребуют сосредоточиться до конца… Любовь, нет-нет да и на всяком шагу чужие стены, нет-нет да и через зноя плавятся мозги, любовь — на условьях паспортной системы, собак, заборов, пыли равно лузги?.. Да и нет слов ми самом преображалось то, почто меня вслед нею повело. Какая после этого любовь? — скорее жалость… Вина. Тоска. И аспидски тяжело!

…А Машин старичишка на поселке жил у некой сердечной, одинокой равно безыскусственный заведующей местною аптекой (другие называли медсестрой). Не знаю точно, согласен равно совершенно едино. Нас подвезли да на хата позвали: "Ждут". Все, сколько осталось, — записи, машина и документы, — находилось тут.

Был кассореал накрыт, и, во вкусе обыкновенно, ради ним заране собралась родня. Им Маша пошептала равным образом моментом ушла, безграмотный оглянувшись нате меня. Две дамское сословие закрылись с нею во ванной… Потом возлюбленная оттоле вышла нечаянно — походкой новой, медленной и странной, на застиранном халатике, помимо брюк.

"Кровотеченье… Экая морока! — подумал я, без воли злясь. — Ведь знала все! Не рассчитала срока равным образом соответственно жаре черт знает куда собралась! Да шелковица еще, совокупляться ее, потеря всех документов… Если бы найти! Доехать накануне Москвы, за крайней мере! А против всякого чаяния ей хоть головой об стену горазд согласно пути?"

Но нет, ноне держалась. Сели рядом. Хозяева разлили самогон. Она, конечно, отказалась (взглядом). Я думал оторвать от себя ей вдогон, хотя впоследствии передумал: в самом деле, во экой тоске далеко не пьяный стопку — грех. Кругом, равно как полагается, галдели. Хозяйка говорила звонче всех:

— Недавно ты да я не без; племянницей получи пару, — ох, выбрались-то на кои веки раз! — поехали на Москву стремлять Ротару да видели ее — ну-кася прям в духе вас! Ходила соответственно рядам да пела, пела — поначалу братуха из сестрой, позднее она, — а платье-то открыто, прямо труд — гляжу, поддержка — все потная спина!..

И ваш покорнейший слуга подумал со тайною досадой для собственную несерьезность равным образом спесь — как-никак иди ко черту как уминаю гренок да сало, которые ми предложили здесь, — который стоило достигнуть хоть до центра да после вексель переплатить весь вслед за то, чтоб ей изо сего концерта запомнилась едва потная спина!..

Мне было зазорно пизда сим домом. Кто пишущий эти строки такой, который приближенно со всеми строг? Здесь так милы со мною, со незнакомым, во вкусе ми равным образом со знакомым — дай-то Бог!..

…Здесь устоялся душа жилья чужого — до сей времени запахи, до сей времени звуки, сполна уклад. Здесь все стояло фундаментально равным образом толково, равно как для деревне равным образом у себя стоят. Диван со стопочкой подушек-думок, интересах праздника пододвинутый ко столу, во буфете старом — пять хрустальных рюмок да челкогляделка высокое во углу, да марлевый клочок, прибитый к фортке — ото комарья, равным образом фотка получи и распишись стене — крупный отрок закачаешься флотской форме, хозяйка во шали… Я хмелел, равно ми распорядительница говорила по неизвестной причине , возьми Машу взгляд переводя порой:

— Как некто приехал, автор этих строк гомзиха без участия мужа, он, получается быть, был у меня второй. Но ты да я не расписались, — ми ж далеко не двадцать, на правах возлюбленный пришел, ми было сороковуха пять… Да мы да невыгодный хотели расписаться, нам всего только б совокупно преклонные годы скоротать… Под шестьдесят ему уже, никак не шутка. Ко ми переселился, на сей дом. Врачи сперва сказали — краб желудка, нет, легких, — обнаружилось потом. Да в чем дело? теперь… Его у нас любили. Я тута поговорила — для сентябрю равно статуя поставят на могиле, — его любили, автор но говорю. А ми теперь, одной… — она всплакнула, взяла микрофон наливки со стола, каплю отпила, передохнула…

— Насчет аппаратура — мгновенно отдала. Что ми со машины? Отдаю неграмотный глядя. Тут, Маша, скоро твой приедет дядя, — дьявол самовольно в этом случае оформит безвыездно дела. Ему да чертежи отдам навечно, — спецам бы показать, истинно их но нет, — а моя особа безграмотный понимаю ни словечка… Ну он-то разберется: инженер!..

Выходит, Марианна бесплодно крушилась, наш брат вхолостую мотались во Чухлино, потому все без нас еще решилось и, видимо, шабаш давно.

…Уже в соответствии с пятой рюмке выпивали, равно постоянно а малограмотный предвиделось конца. Уже из каким-то гостем — дядей Валей — наш брат "Приму" закурили у крыльца… Двухдневною щетиною темнея, некто говорил:

— Да ладно, безграмотный темни! Ты этого… того… основательно из нею? Смотри, чтоб строго! Чтоб возлюбленная — ни-ни! Я со своей-то всегда молчу, малограмотный пикну, приду изо рейса (раньше шоферил), — молчу, молчу, а потом во вкусе прикрикну: "Замолкни, курррва! Что я говорил!". Держи ее, чтоб нарочно ни слова! Нет хуже, нежели дядько под каблуком! Но знаешь, раз в год по обещанию ударил бестолково, — безграмотный представляешь, по образу жалел потом! Слегка совсем, — кулак-то был увесист, — верно так, неграмотный так ударил, сколь прижал, — приближенно задним числом месяц, слышишь, парень, месяцочек — просто-напросто для макитра ее сажал!..

И, оборона себя жалея эту бабу, супругу надерзившую со зла, мы думал, ась? досталось ей неслабо, единожды месяцочек возничь бедняга никак не могла! И на оный а миг, противу всяких правил, ваш покорнейший слуга подавил прорвавшийся смешок, поелику от редкой ясностью представил, как ваш покорный слуга сажаю Машу сверху горшок.

Ну, засим началась поуже банальность, — автор сталкивался со сим целый ряд раз:

— Сынок, а вроде твоя национальность? — промолвил мужчина вследствие пару фраз.

Направо, для клубу, улочкою узкой протарахтел измученный неприятный РАФ…

— Да русский, — моя персона ответил громко, — русский. Насчет жены ты, дяденька Валя, прав…

…Спустилась Маша, да будет быстро нас для остановке отвела родня. Пел дядя Валя "Песенку шофера", а позже целый век обнимал меня, равным образом бесконечно об меня, прощаясь, терся, ми руку пожимая на стороне, равно мягкостью щетинистого ворса далеко не столько щеку — душу трогал мне.

…Направо, во полуметре ото дороги, объединение склону горки, на сторону реки, медлительно тянулись огороды — картошка, помидоры, кабачки, после этого рос укроп зеленой паутиной, тюкнутый весьма, потому что свой…

Я чувствовал себя экий скотиной, с Маши несло такого склада тоской, зачем ваш покорнейший слуга искал спасенья во разговоре да выдавил чрез гам равным образом жару:

— Сейчас приедем!

И добавил вскоре:

— Тебя считали вслед за мою жену! А классная родня, сверху самом деле. Вот данный дядя Валя — нетрудно клад!

Ее ставни капли оледенели. Их синеве аз многогрешный был сейчас никак не рад.

И, неграмотный спокойная уже, а злая, однако вполголоса (а олигодон самое лучшее бы получай крик) — сказала:

— Где туточки клад, отнюдь не понимаю?! Несчастный, старый, спившийся мужик! Напьется, так чудит — гостям потеха. Он нам родня. И досада берет его, равно злость. Тебе-то зачем — приехал да уехал! — равным образом отвернулась, добавляя:

— Гость!..

…И во электричке галерея да через зноя томясь, моя особа думал: "Так! Она права. Так можно ненавидеть как только родное. Есть власть ненавистного родства."

Темнеет, равно тяжелый, самогонный лиана голову туманит, — крохотку стою, — равным образом во тряске изнуряющей вагонной автор этих строк неожиданно увидел спутницу свою.

Да, на коренной раз! Уставясь синим взглядом бог весть куда на зеленка мутного окна, ты ехала на оный момент со мной рядом, моя кровоточащая страна, да вырисовывалась, вырастая с темноты, с трав, изо тополей, истомная, истошная, пустобрюхая истерика истории твоей. Вагон дрожал. Мелькали балки, стрелки, летели птицы, рушились дома… Раздоры, перепалки, перестрелки… Я встрепенулся. Я сходил из ума. Я посмотрел вокруг. Вагон качался, насквозь вату доходили голоса. Мы малограмотный проехали еще да часа, а путешествовать предстояло три часа…

…О, вечная токсин равным образом прямо смех — ядовитое вещество нам, шутка интересах гостей, — сторона моя, где паспорта усушка принимать причина к шекспировских страстей! Какой бы запас не назвать жестоким, кто в отсутствии выбора свирепее твоего: существовать одинаким либо — либо одиноким! Страна, идеже моего участь — малодушие всего! О, равенства прокрустова лежанка! Казарма! Паспорт! Стройные ряды! Тебе меня отнюдь не жалко! Жарко!.. Жарко!.. Что, близко? — полпути впереди…

…Истертых истин истовая жрица, во всякое время следовать пеленою проливной, — однако упадет в тебя, да однако пожрется болотом, болью, блажью, беленой! О, грохотание возьми стыках — вспышки, стачки, стычки, прозренья запоздалого стыда! Ты поспешно всех загонишь в электрички, летящие бог его знает куда! Отечество погудок да побудок! Но на тамбуре, качаясь у стекла, ваш покорнейший слуга оборвал себя: "Заткнись, ублюдок! Чего возлюбленная тебе недодала?!". Вот поэтому равно оно — связь объединение крови! Гам города? — перетолки рельсов? — зов земли? — только аз многогрешный сделано нигде безвыгодный туман бы, кроме! Люблю? привык? — наравне хочешь назови! Но ась? ми клясться, пополняя руно клянущихся тебе накануне хрипоты? Как эта девочка, что-то едет рядом, моей любовью тяготишься ты! Разбойник, ненадежный твой любовник, лишь ненаглядный до самого конца, прожитое ушкуйник, об эту пору уголовник, — твоих детей оставил помимо отца!..

И как бы аз многогрешный с тебя ни бегал, — автор пойман через рожденья. Не лови! Ведь от твоих нерегулярных месячные да мы со тобой до этого времени еще в области горло на крови! И прозопальгия твоя, что вечно неизбывна, — возлюбленная одна на тебе пока что жива! Отечество воинственного быдла, в самой свободе — злобная рабыня, далеко не Блокова, а Лотова жена! О Русь моя! Вдова моя! До боли! предварительно пьяных слез! по рвоты кровяной! Да какое количество ж там? Приехали мы, что такое? ли? Нет, тридцать минут осталось… Что со мной?!

Шум во голове, аюшки? наплывает мерзко, да вонь, равно пот, сотрясение со всех сторон, — не помню сам, в качестве кого добрались вплоть до места да как, шатаясь, вышли получи перрон. Мы пробирались, стиснутые давкой, во вокзальный куб, сиявший впереди. Я вел ее в милицию, ради справкой.

— Где отделенье?

— Спросим, погоди.

Носильщик растянуто объяснял коряво, — мол, отправиться там-то, объехать вокзал, — и наконец рукой черт знает куда о десную через площади вокзальной указал. Я чувствовал, что Маша нате пределе. Она молчала, сдерживая боль. Мы долготно шли да надпись разглядели получи и распишись здании: "Таможенный контроль".

Кругом царило запустенье свалки. Я слышал, равно как пульсируют виски. Валялись стержни ото электросварки равным образом проволоки ржавые куски. Мы обошли неизвестное зданье — "Да который такое? Заблудились, ась? ль?!" — так получи торце, прохожим во назиданье, читалось вновь: "Таможенный контроль".

Мы вышли с двора, форвард по правую сторону — на ту сторону, где, зол равным образом языкат, раскинулся и плавился пурпурно июньский долговременный закат, — равным образом продолжительно да мы от тобой по мнению станции плутали меж низенькими зданьями, до тех пор пока сверху самом дальнем ещё отнюдь не прочитали: "Инспекция. Таможенный контроль".

И во сие минута солодь потерялась. Мы выпустили ниточку с рук, да стала очевидна ирреальность сумме происходящего вокруг. Вокзал шумел непонятно да тревожно. Все на вокзале были заодно. Я понимал, зачем сие невозможно, же был на себя не властен до сей времени равно. Стоял грохочущий крик эпохи — злой? возбужденный? — кто именно их разберет?! — да посредине этой суматохи кули ехал спиной наперед.

…Был один дом, защищающий во отдаленье. Дружинник — усмехавшийся щенок — нам объяснил, в чем дело? сие — отделенье, да я тама попали, наконец. Перегородкою из плексигласа был отделен дежуривший майор. Он говорил, безграмотный повышая гласа. По виду клеймящий — туземец гор. В дежурке вот и все помещался столик, что такое? оживляло скудный интерьер. За столиком скандалил алкоголик, родившийся на Казахской ССР. Майор читал ему его анкету, а оный кивал, губами шевеля, равным образом внезапно вскричал: "А кошеля-то нету! Куда а моя особа пойду безо кошеля?! Кошель отдайте! Ваши ведь забрали! Зачем? Никто вы власть безвыгодный давал!". Он изрыгнул много цветистой брани и который раз обреченно закивал.

Мы постучали на плексиглас. "Потише!" — сказал майор равным образом спичку погасил. Сержант к нам вышел — толстый, симпатичный, — равным образом об по всем статьям входя во все подробности расспросил. Дослушав, возлюбленный соболезнующе заметил: "Все может быть. И паспорта крадут. Сейчас дежурный разберется вместе с этим, а затем — от вами. Подождите тут".

И Маша, вырвав листик с блокнота равно вытащив с сумки карандаш, прилежно принялась царапать что-то…

— Ты что?

— Письмо Марату. Ручку дашь?

Пока она, возьми личина невозмутима, писала, позабывши о мне, — мы изучал "Не проходите мимо" да серию плакатов получи стене. Чтобы разметать Машу даже немного, я усмехнулся: "Классный выходной! Двухчасовая душная дорога, утрата сумки — не ее одной, — чужая выпивка, чужое сало, нынче ночлег во милиции. Отпад!"

— Тебя ни одна душа неграмотный звал, — симпатия сказала.

Я замолчал да стал произносить плакат.

…Дежурный посредь тем лишенный чего снисхожденья выпытывал у жертвы со неких пор: "Сергеев! Назовите годик рожденья! И побыстрее!" — произнес майор. оный отвечал: "Я безвыездно сказал, отстаньте! Был у меня не без; сержантом разговор!" — "Не необходимо тут. Я слышал насчёт сержанте. Ваш годик рожденья", — повторил майор.

"Да аюшки? он, видит во этом наслажденье?! — подумал аз многогрешный на тоске, грызя кулак. — Дался им, для фиг, данный годик рожденья, во всяком случае всё-таки равняется неотложно отпустит так!" Майор, однако, был мальва тертый. Сергеев самолюбье превозмог равно вполголоса молвил: "Шестьдесят четвертый", — добавив: "Возвратите кошелек".

Майор ответил: "Мы в области меньшей мере вам оштрафуем во соседний раз". Он кнопкой дал сигнал. Открылись двери. Сергеев вышел, во всё горло матерясь.

— Так. Что у вас? — спросил майор устало. Он обращался во основном ко мне.

Я рассказал, а Мария уточняла.

— Где сие по сию пору случилось? В Чухлине?

— Да, на Чухлине. Такое стрела-змея несчастье. Вы дозвольте справку…

— Не разрешено. Вам немного погодя равным образом полагается было обращаться.

— Так что-нибудь ж нам, вновь катить на Чухлино?!

— Я понимаю. Что олигодон там. Неблизко. В Москве вы новомодный вид на жительство никак не дадут. Где ваша прописка? Вам тама равно восстановят. Но неграмотный тут. Здесь только справку. Выдано такой-то. Потеря документов. Дать готов. Вы отнеситесь, девушка, спокойно. У нас здесь масса сих паспортов. В контора находок позвоню. Минутка.

Звонил на Калинин, впоследствии — получай гавань для поездов равным образом дальше входя во все подробности объяснял кому-то все, что ему ваш покорный слуга не вникая в суть рассказал. Мы стиснув зубы ждали: alias — или. А неожиданно нашлось? Возможно тогда вполне…

— Нет, ни плошки нигде неграмотный находили. Езжайте. Разберутся на Чухлине.

— А справку?

— Справку выдам. Что пропало?

— Все, целое пропало: паспорт, аттестат…

— Вот ваш покорнейший слуга пишу, ась? для нам малограмотный поступало. А родственники монета возместят.

— Да родственники где? — симпатия сказала. — Отправила бери отдышка изо Читы. Нет никого. Ведь ничто безграмотный знала. А не без; аттестатом столько маеты, а тутовник погубит каждая отсрочка, везла, сдавала, гляди тебе равным образом на, а у меня родни-то матка и дочка…

И, наконец, расплакалась она.

Она рыдала судорожно, жалко, все вздрагивая, вспыхнув лицом, — девчонка, городская приживалка, покинутая мужем да отцом, — напропалую выплакивала, жадно, вовсю, взахлеб, безвыгодный вытирая слез, — безвыходно, бездумно, беззаветно (обиженный ребенок, расколотый пес), — всю общежитие свою, целое белое каленье, однако униженья, каждый свой поклон, — да таковой час. И сие отделенье. И сего майора из-за стеклом.

Он выдал справку.

— Ну, далеко не огорчайтесь. И поспокойней. Это далеко не на укор. Все обойдется. Ну, желаю счастья. Пойдут навстречу, — произнес майор.

…Я шел ради ней, — минуя слова, не принимая во внимание вопроса, да видел, который возлюбленная еле-еле идет, — и вдруг симпатия сказала смотря косо:

— О Господи!

И следом:

— Идиот!

Я промолчал. Вошли во метро. Прохладно. Что делать: не возражаю — далеко не прекословь.

Она сказала:

— Извини!

Да ладно. Чего литоринх там…

И замолчали вновь.

Я проводил ее перед Павелецкой, да было без меры несладко через хрупкости ее фигуры детской да ото всего, сколько из ней произошло. Покоем ночи тянуло с сада. Все как вчера — да целое никак не как бы вчера…

Я сжал ей локоть.

— Ладно. Все. Не надо.

Она исчезла на глубине двора.

Я возвращался, проводив подругу, — нет слов рту помои, во голове свинец, — по кольцевой. По замкнутому кругу. По собственной орбите, наконец.

Нас держит талия — незримо равно упруго. Всегда — по мнению своему кругу, на своем дому. И каждый появление вслед границы круга грозит бедой — равно нам, да тем, для кому. Не выбивайся, неграмотный сходи от орбиты, неграмотный лезь из-за круг, безвыгодный нарушай внешний облик — после сие много раз бывали биты, да поделом, такие же, во вкусе ты!

…Где оный предел, — насчёт нем равно смыслить никак не знаешь, — идеже оный предел заказанный, тот миг, от случая к случаю своей чудовищной изнанкой ко нам обернется отечественный распрекрасный мир, — о, этот мир! Хотя бы получи мгновенье вернуться, удержаться, удержать! — только есть другой, да соприкосновенье мучительно, да некуда бежать, — другой, только без спасительных кавычек, равным образом Боже правый, равно как они близки! О, нынешний вселенная полночных электричек, вокзалов да подсолнечной лузги, подлунная полустанков, тонущих в метели… Он да кайфовый сне вошел на мое жилье, когда, через силу добравшись накануне постели, я, не раздевшись, рухнул нате нее.

…Ночь повторно некто снился мне. Под утро — измученный, от тяжелой головой, — я вышел бери балкон. Светало смутно, равным образом перлы получи и распишись веревке бельевой означились. В предутренней печали внизу лежал муж город, в духе всегда, да первые троллейбуса качали блестящие тугие провода.

00.06 — 08.07.1989 г. столица — Чепелево

Послесловие автора

Я кончил эту материя тому три годы равно невыгодный ес издателя ни во ком. С тех пор пришла тотальная свобода, да отечественный барак сменился бардаком — равным образом то, равным образом это, во сущности, несладко, а нам, равно как видно, выделен во судьбина метода — лишь на виде распорядка, вольность а — в духе точный беспредел. Сейчас каждый задрипанный прозаик, каждый песнопевец равно прочий регалии из восторгом ждут завинчиванья гаек, да ваш покорный слуга не вправе сие исключать. По крайней мере, все, зачем по части России тутовник сказано, — пока осталось на силе (тем более, ась? в который раз холода, однако об эту пору да мы со тобой их самочки попросили). А быдла хоть больше, нежели тогда.

Но изменилось, кажется, иное: распалось, расшаталось бытие, равно кажинный оказался в роли Ноя, спасающего утлое свое суденышко. Петля получай каждой шее. Жить, наконец придется самому, равным образом мироздание окрест глядит сызнова чужее, нежели виделось герою моему.

Теперь выше- сковородка безвыгодный выглядит защитой, гипнозов нет, а значит, перевелся защит. Вокруг бушует некоторый Ледовитый, да мачта, на правах положено, трещит. Что — ирреальность летнего вокзала, в некоторых случаях куда глаза глядят такая кутерьма, равно Дания по мнению прежнему — холодная (а если б оказываться тюрьмою перестала, в таком случае двойник бы равно поистине сошел не без; ума!)

Все сдвинулось, да самый дух стонет. Открылась бездна. Пот равно юшка рекой. Поэтому — кого в настоящее время затронет летопись по отношению мелочи такой? О девочке (теперь читай: Отчизне. Теперь тогда любят ясность, по образу везде). О паспорте. Об отвращеньи для жизни, насчёт столкновеньи из коллективно равно т.д.

Теперь, при случае автор до этого времени лишились почвы равным образом совокупно от ней утратили уют, равно в подворотнях отбивают почки, а во переходах плачут да поют, — поуже неграмотный бросить: "Мне какое дело?" Не выветриться на нишу своего труда. Все это, впрочем, было. Или зрело. И аз многогрешный боялся сего тогда.

Теперь, промеж полностью чужого мира, возьми фоне бесконечно слякотных полей, все, что когда-то нам казалось мило, становится, вроде правило, милей. И во столкновении с его изнанкой — из отечественной темною судьбой, визгливой пьянкой, хриплою тальянкой, беспросветно рыдающей трубой, изумительный времена, от случая к случаю да во наши норы бьет ветер, изгоняя суть жилья, — у нас безвыгодный может составлять разный опоры, в духе всего мы. И в этом смысле я, во всех отношениях переменам вопреки, рискую извлечь свою поэму с стола, хотя на нималой мере неграмотный тоскую в отношении временах, когда-никогда симпатия была написана. С тех пор я как-то свыкся, почто этой бебехи безграмотный пожалуй станка. Она слетела, помнится, из "Микса" с "Юности"… Но ленится длань перечислять. Смешно возьми этом свете борца с режимом выспевать на своем лице. К тому а ваш покорнейший слуга издал во родимый газете отрывок из отступления на конце.

Теперь что касается Маше. Марина на самом деле была сильна равным образом постоянно перенесла, пускай бы буквально через двум недели (чуть невыгодный того но самого числа, когда-никогда автор произведение закончил), пролетела во Вахтанговском, как например получи плохом счету ее ноль без палочки безвыгодный числил. Впрочем, дело обычное. Но сызнова вылетать на Читу ей отнюдь не хотелось. По чужим общагам, чужим квартирам (я далеко не вмиг вник, отсчитывать позором сие alias благом) — она прошествовала ровным шажком да поступила под конец умереть и малограмотный встать ВГИК. Во ВГИКе окрутила иностранца равным образом для сцене охладела, говорят. Она приобрела подобье глянца да перешла в какой-нибудь видеоряд. Железною провинциальной хваткой, безграмотный комплексуя, исподволь, украдкой возлюбленная удачный вырвала кусок. Какою отзывался мукой сладкой ее височек и детский голосок! О, сия чистота инстинкта, сноровка шагать соответственно головам… Она добилась своего равным образом стихла. Я равным образом отнюдь не пропал. Чего да вам…

Ну вот. Почти минус всякого кокетства пишущий эти строки выпускаю бедное отчина небывшего романа. Видит Бог, ежели и кайфовый ми до сей времени играло детство, — несогласованность поэмы никуда не делся. И коли б ваш покорный слуга бери самом деле был способным его назвать… "Я со миром", "мы от тобою" — все на поединке вечном: Я — не-Я, да никакое бог голубое безвыгодный выкупит кошмара бытия, его тоски, его глухого чрева… Но подо моим окном, по образу прежде, древо растет себя пес знает куда, около ним гуляет четвертинка дева… Троллейбус поворачивает влево, покачивая, значит, провода.

0992

Элегия получай гибель Василия Львовича

Маленькая фу

Ах, тетушка! Ах, Мария Львовна Василью Львовичу сестра! Пушкин, Дельвиг

Как скучны статьи Катенина! Предсмертные фразы Василия Львовича Пушкина

…Он писал на посланье для другу: "Сдавшись тяжкому недугу, На седьмом десятке лет, Дядя самых честных правил, К общей горести, оставил Беспокойный нынешний свет.

Вспомним дядюшку Василья! Произнес никак не безо усилья И уж переходя В район Стикса, во королевство тени: "Как скучны статьи Катени — На! "Покойся, болезный дядя!"

Но чтоб накануне кончиной, В время последний, во час одиночный — Вдруг припомнилась статья?! Представая до Богом, Так ли делятся итогом, Тайным смыслом бытия?!

Дядюшка! Васюня Львович! Чуть живой, прощально ловишь Жалкий воздуха глоток, — Иль другого в отлучке предмета Для предсмертного завета? Сколь нерадостный итог!

Впрямь ли во томище твоя победа, — Ты, "Опасного соседа" Всеми популярный певец, — Чтоб еще предо самой урной Критикой литературной Заниматься наконец?!

Но экий следствие победней? В секунда единый, на секунда свежий — Всем ли согласну об одном? Разве лучше, во самом деле, Лежа на горестной постели, Называемой одром,

Богу душу отдавая И еле-еле приоткрывая Запекающийся рот, "Произнесть: "Живите дружно, Поступайте так, во вкусе нужно, Никогда наоборот…"?

Иль пожаловаться :"Боже! Всем во часть одно да ведь же! Со слезами на круг пришед, Перед смертью вторично рыдаю И на слезах а покидаю Беспокойный текущий свет?

Разве лучше, мироздание оставя, О посмертной полагать славе, — Ах, ко чему в настоящий момент оне — Славы дань, мирские толки: "Благодарные потомки, Не забудьте об мне!".

Иль безграмотный вдумываться относительно потомках, Но плакать что касается том, как Тело бренно, говоря Не в отношении грустной данный юдоли, Но в рассуждении том, наравне мучат боли, Как бездарны лекаря?..

О, последние заветы! Кто рассудит вас, поэты, Полководцы равно цари? Кто посмеет? В момент ухода Есть последняя свобода: Все, ась? хочешь, говори.

Всепрощенье иль тщеславье — В этом ваше равноправье, Ваши горькие компетенция — Ропот, жалобы равно стоны… Милый дядя! Как достойны В сем ряду твои слова!

Дядюшка, Васюра Львович! Как держался! Тяжело все же — Что там! — подвигу подобно — С адским дымом, от райским садом Говорить в отношении томик но самом, Что нет слов постоянно некоторый период

Говорил: во рыдване тряском, На пиру ли арзамасском… Это славно, господа! Вот компетентность мужской элемент — Заниматься во число кончины Тем но делом, что такое? всегда!..

…Что-то скажешь, конец итожа? Вот да моя персона пока тоже Вглядываюсь на эту тьму — В эту тьму, чернее сажи, Гари, копоти, ея же Не спастись никому.

Благодарное потомство! Что ваша сестра знаете в отношении том, что Составляло существо Этой преданности слову — Суть равным образом тайную основу Мирозданья моего?!

Книжные, святые дети, Мы живем получи этом свете В сфере прожитых времен, Сублимаций, типизаций, Призрачный ассоциаций, Мыслей, звуков равно имен.

Что ни слово, в таком случае цитата. Как пока что узнаешь брата, С кем до того времени незнаком? На пути ко своим Итакам Слово ставим неким знаком, Неким бледным маяком.

Нрав особенный? Причуда? Так равно жительствовать тебе, покуда Дни твои отнюдь не истекли: На пиру сидим гостями, Прозу жизни жрем горстями И цитируем стихи.

Но в отношении нас, по отношению книжных детях, Много сказано. Для этих Мы завсегда пребудем — те. Славься, выше- религиозный предок, Вымолвивший напоследок: "Как скучны статьи Катенина!".. ………………………….

0988-1995 // В "Последнем времени" дано имеет принципиальное значение разный вариант.

Черная речонка

Маленькая книга

Мише Королю, поэту

0.

Этот проспект, наравне любая быль, Теперь вызывает боль. Здесь жил в оны годы Миша Король, Уехавший во Израиль. Не знаю, свободно ли ему вдали От глины родных полей: Ведь лишь во изгнании короли Похожи сверху королей. Мой милый! В эпоху вселенских драк В отечественной тюрьме Осталось маловато высоких благ, Не выпачканных на дерьме. На крыше гостиницы, из какого рода фасад Развернут для мерзлой Неве, Из букв, составляющих "Ленинград", Горят последние две. И последний хабибулин вострит топор В преддверье новых Каял, И ажно смешно, сколько Гостиный Двор Стоит себе, как бы стоял. В Москве пурга, на Петербурге тьма, В Прибалтике произвол?, И разве аз многогрешный невыгодный схожу со ума, То, значит, уж сошел.

0.

Я жил нелепо, суетно, зло. Я вовек был невыгодный у дел. Если ми от случая к случаю равно везло, То меньше, нежели мы хотел. Если мне, получи беду мою, Выпадет почить — Я обнаружу хоть на раю Место, идеже погореть. Частные выпады — блеф, плавание — Я никак не беру на расчет. Жизнь моя медленною, слепой, Черной речкой течет. Твердая опора надежных правд Не соответственно мою стопу. Я, вроде энский аэронавт, Выброшен на пустоту. Покуда невыгодный исказил покой Черт мой лица, — Боюсь, сделано ни со одной рекой Не отделиться ми поперед конца. Какое бери небе ни горит Солнце тож салют, — Меня, похоже, безвыгодный растворит Ни единодержавно абсолют. Можно сбросить вместе с меня коренной слой, Можно сдуть шестой. Под первым слоем ваш покорный слуга буду злой, А перед шестым — пустой. Я бы, пожалуй, равным образом самопроизвольно малограмотный прочь Слиться, выступить слугу, Я бы равно взыграла душа не принимая во внимание тебя безвыгодный мочь, Но, кажется, никак не могу.

0.

Теперь, когда, вернее всего, Господь еще далеко не пошлет Рыжеволосое существо, Заглядывающее на рот Мне, читающему стихи, Которые напишу, И отпускающее грехи, Прежде нежели согрешу, Хотя аз многогрешный буду верен на правах пес, Лопни мои глаза; Курносое столь, как ваш покорнейший слуга горбонос, И гибкое, в качестве кого лоза; Когда еще ясно, что-то долго живи, В любую дудку свисти — Запас невостребованной любви Будет кайфовый ми расти, Сначала нежить, а задним числом жечь, Пока малограмотный выбродит весь И перекись нежности — нежить, желчь, Похоть, кислую спесь; Теперь, рано или поздно автор этих строк неграмотный жду щедрот, И пока пишущий эти строки неизмеримо речист — Если ми кто такой равно заглянет во рот, То ужели всего только дантист; Когда выдумка реставрировать свет, Начавши от одной шестой, И аж концепция кончить след Кажется ми пустой, Когда аз многогрешный со сцены, ценя уют, Переместился на зал, А все, ась? ми в этом месте никак не дают, — Я бы равно непосредственно безвыгодный взял, Когда прибита былая прыть, Как пылеподавление плетями дождя, — Вопрос заключается на том, чтоб жить, Из сего исходя. Из колодцев ушла вода, И помутнел кристалл, И ему посчастливилось кончилось, когда Я прожидать его перестал. Я есть порядком добрых дел, Не стоивших ми труда, И прежде времени догорел, Как да моя звезда. Теперь меня несомненно укротить, Вычислить, втиснуть во ряд, И когда ми дадут докоптить Небо — автор этих строк буду рад. Мне остается, забыв мольбы, Гнев, отчаянье, страсть, В Черное серам общей судьбы Черною речкой впасть.

0.

Мы доходить до нас обречены Здесь, у этой черты, Без доказательств чужеродный вины И собственной правоты. Наш период из-за нами недоглядел, Вертя свое колесо. Мы принимаем все в одинаковой степени кто удел. Мы заслужили все. Любезный друг! Если кто такой поэт, То чисто ему вполне расклад: Он пишет времени получи и распишись просвет, Отечеству держи прогляд. И буде в масть возлюбленный почит, То хорош ему почет, А рукопись, данную получи почит, Отечество просечет. Но ежели укажет наоборот Расположенье звезд, То все, что такое? возлюбленный пишет Никс напролет, Он пишет коту лещадь хвост.

0991

Песнь песней

Денису Горелову

Он любил красногубых, насмешливых хеттеянок… желтокожих египтянок, неутомимых во любви равно безумных во ревности… дев Бактрии… расточительных мавританок… гладкокожих аммонитянок… женщин со Севера, чесалка которых был непонятен… Кроме того, любил правитель многих дочерей Иудеи равно Израиля.

А.И.Куприн, "Суламифь"

0.

Что было после? Был калейдоскоп, Иллюзион, длинный держи годы, Когда в соответствии с сотне троп, не взыщи из-за троп, Он убегал через собственной свободы — Так, чтоб ее далеко не ультра- ущемить. А впрочем, поплывешь на любые сети, Чтоб токмо во одиночку малограмотный дымить, С похмелья просыпаясь получай рассвете.

Здесь пристало безрассветный строй химер, Томительных да беглых зарисовок. Пунктир. Любил некто женщин, например, Из околотусовочных тусовок, Всегда готовых их сопровождать, Хотя равно выдыхавшихся нате старте; Умевших бледно рассуждать О Борхесе, что до Бергмане, насчёт Сартре, Вокзал писавших помощью "ща" равным образом "ю", Податливых, пьяневших вместе с полбокала Шампанского, не ведь — не то хохоталка "Камю"1); Одна с них всю нокаут около ним икала. Другая безвыгодный сходила со стези Порока, же играла во недотроги И сочиняла мрачные стихи Об искусе, об истине, что до Боге, Пускала непременную слезу В касавшейся высокого беседе И этак визжала на койке, аюшки? внизу Предполагали худшее соседи. Любил дьявол бритых на-нет хиппоз, В недавнем пршлом — образцовых дочек, Которые с всех возможных поз Предпочитают позу одиночек, Отвергнувших семейственный уют, Поднявшихся по-над быдлом да по-над бытом… По счастью, по временам они дают, Тому, который кормит, а далеко не только лишь бритым. Они покорно, рыхло шли на кровать, Нестиранные стаскивая платья, Не брезгуя иногда похищать — Без комплексов, а там что-нибудь людишки братья; Угрюмость, мат, кочевья до стране, Куренье "плана", осознанье клана, Худой рюкзачок сверху сгорбленной спине, А во рюкзаке — адоб Валье-Инклана. Любил провинциалок. О распад! Как крайне мыкать горе их атаке, Когда они, как-то раз переспав, Заводят речи относительно фиктивном браке, О подлости московской равным образом мужской, О женском невезении фатальном — И якобы в отношении Родине от тоской, Хотя их рвет в Родину фонтаном! Он в свою очередь привечал во своем дому Простушек, распираемых любовью Безвыходной, ко во всем да ко всему, Зажатых, робких, склонных для многословью, Кивавших патетически сверху любую чушь, Не знающих, эпизодически осклабляться ко месту… (Впоследствии с сих бедных душ Он думал выискать себя невесту, Но спохватился, комплексом вины Измаявшись на ближайшие полгода: Вина виной, не без; остальной но стороны, При этом ущемилась бы свобода). Любил красоток, чья тупая спесь Немедля затмевала обаянье, И женщин-вамп — комическую смесь Из наглости равно самолюбованья, Цветаевок — весь предложение чрез тире, Ахматовок — вроде бы в середке от аршином…

Но чертовски высыпаться получи заре, Когда наполнен привкусом паршивым Хлебнувший лишка высохнувший рот (Как просится семо "Хлебнувший лиха!") Любой надежде вышел окорот. Все пряталки, весь утешенья — липа. Как во сей секунда удовольствие ниже среднего ясна Отдельность наша вечная ото мира, Как бухает никак не знающая сна, С рождения заложенная мина! Как наш брат одни, в некоторых случаях совсем трезвы! Грызешь подушку со самого рассвета, Пока истошным голосом Москвы Не заорет карман у соседа И подтвердит, в чем дело? шар земной сызнова отнюдь не пуст. Не всех сызнова осталось звуков во доме, Что раскладушки хруст да пальцев хруст. Куда равно задавать отсюда, кроме Как на бедную иллюзию родства! Неважно, та возлюбленная или — или другая: Дыхание другого существа, Сопение его равно содроганья, Та лживая, расчетливая дрожь, И болтовня, равным образом будущие будущее страны — Спасение через мысли, сколько умрешь, Что слаб да жалок, что такое? нераздельно получи и распишись свете… Глядишь, что объединиться из кем-нибудь! Из тела, в качестве кого с ношеной рубахи, Прорваться разом, собственную естество — Надежды да затравленные страхи — На скомканную вылить простыню, Всей жалкой человеческой природой Прижавшись для задохнувшемуся ню. Пусь меж тобою равным образом твоей свободой Лежит она, тоски твоей алтарь, Болтунья, дура, девочка, блядина, Ничтожество, мучительница, тварь, Хотя нате миг, а совершенно но телеса едина! Сбеги на нее, доколь ползет рассвет По комнате да городу пустому. По совести, любви туточки неподалёку нет. Любовь здесь ни подле чем, только сие ко слову.

0) "Камю" — видный фрэнчовый коньяк, лауреат Нобелевской премии

0.

…Что было после? Был калейдоскоп, Иллюзион. Паноптикум скорее. Сначала — лирик, полупяный сноб Из странной касты "русские евреи", Всегда квартирант чужих квартир да дач, Где симпатия неблагодарно пробавлялся. Был кракер — нелюдимый бородач, Знаток алгола, аристократ преферанса, Компьютер заменял ему людей. Задроченным нудистом был четвертый. Пришел золотые руки жизни — чудодей, Творивший чудеса да и только одной отверткой, И ремесло пело у него во руках, За который бы возлюбленный ене брался. Что вплоть до тела, Он действовал возьми стыд равно получи трепет — Напористо да просто, только умело. Он клеил кафель, армия водружал, Ее дом выходит чище, суше… Он был бы по всем статьям хорош, да обожал Чинить невыгодный только лишь краны, же равным образом души. Она была хватит мудра, Чтоб абие неглижировать его сноровкой Желать другим активного добра И налезать во чужие жизни вместе с монтировкой. Потом — угрястый образ с КСП, Воспитанный "Атлантами" равным образом "Снегом". Она привыкла было, однако во Москве Случался он, равно как правило, пробегом В Малаховку вместе с каких-нибудь Курил. Обычно он, набычившись сутуло, Всю Никс в отношении смысле жизни говорил, При этом многократно падая со стула. Когда а залетела — был таков: Она безвыгодный выбирала сердобольных. Мелькнула брат робких дураков — По имиджу художников подпольных, По сути а бездельников. Потом Явился сухой мальчоночка от видом строгим — Он думал что касается себя вроде в отношении крутом, При этом был хватит за глаза пологим И торговал ликерами во ларьке. Подвальный гений, пьяница да нытик, Неделю вместе с нею был накоротке; Его сменил забытый политик, Борец да проч., на начале славных дел Часами тусовавшийся нате Пушке. Он маловато знал да многого хотел, Но звездообразный пора ес на недавнем путче: Воздвиг бери Краснопресненской провал — Решетки, прутья, каменная глыба… Потом митинговал, голосовал, В постели а воздерживался, ибо Весь марево ушел на гудок. Одной ногой Он всегда был бери площади, что первостепенный

И всех, кому некоторые люди далеко не простят Уродств да блажи, — всех симпатия простила. (Любви желает пусть даже кришнаит, Зане, как один старой шутке сальной, Вопрос по части смысле жизни малограмотный стоит, Когда игра стоит свеч возражение универсальный). Полковника (восторженный оскал), Лимитчика (назойливое "Слухай!"), — И мальчика, некоторый переспал С ней первой — равно назвал из-за сие шлюхой, Да кто такой бы возражал ему, щенку! Он самолично поймет, в отдельных случаях уйдет оттуда, Что мы, мерзавцы, прячем нищету И согласимся сантименты всего лишь подина маской блуда — Не так бы нас унизила она. Мы нищие, а безграмотный чужды азарта. Жалей меня, хотя так, с намерением сполна Себе моя особа победителем казался!

Любой пересекал ее порог И, отогревшись, шел ко другому дому. Через нее по образу лже- шел поток Горячей, жадной жалости для любому: Стремленье греть, стремленье утешать, Жалеть, желать, ни во нежели малограмотный прекословить, Прощать, следовать нетвердый — решать, Решительных — сносить да по всем статьям — готовить. Беречь, кормить, крепиться, укреплять, Ночами сникать для изголовью, Выхаживать… Но сие всегда опять Имеет немного общего от любовью.

0.

Что было после? Был иллюзион, Калейдоскоп, паноптикум, постфактум. Все кончилось, нет-нет да и симпатия да он Расстались, пораженные. И по образу там Не рыпайся — до сей времени призраки, по сию пору тень. Все былые времена забудется изо мести. Все концептуал содеялось преддверие тем — Когда покамест герои были вместе. И густой очень остаться одному, И прятушки от одиночеством, равно блядки, И сия охота привечать на дому Любого, у кого безвыгодный весь на порядке, — Совсем другая опера. Не то. Под телеса замаскированные кости. Меж тем страсть у них Портрет эпохи, ведомость суррогатов, Протянутый в лоне двумя "потом".

0.

Я научился крейсировать равным образом свистеть, Смотреть сверху юпитер равным образом возносить молитву Богу, И нуль получи и распишись свете безвыгодный хотеть, Как всего лишь выдвигаться понемногу По этому кольцу, во одном ряду С героями, далеко не названными внятно, Запоминая все, что такое? держи виду, И сколько в ми — равно во каждом, вероятно: Машинку, стол, ментоловый "Ковбой", Чужих имен глухую прекличку И главное, ась? унесу от собой: К пространству безвоздушному привычку.

0993

Версия

…Представим, аюшки? безграмотный вышло. Питер взят Корниловым (возможен равным образом Юденич). История развернута назад. Хотя разрухи никуда малограмотный денешь, Но для фронтах подъем. Россия-мать Опомнилась, равно немчура на испуге Принуждена как угорелая кошка бежать. Раскаявшись, рыдающие слуги Лежат на ногах растроганных господ. Шульгин ликует. Керенскому ссылка. Монархия, однако, далеко не пройдет: Ночами заседает учредилка, Романовым оставлены дворцы. Не состоялась водка Гоморра: Стихию бунта взяли перед уздцы При минимуме белого террора, Страна больна, а цел возвышенность спинной, События вошли на распределение стройный, И всего лишь Нева бушует, равно как больной, Когда во своей постели беспокойной Он узнает, в чем дело? старую кровать Задумано переименовать.

В салоны возвращается уют, И либералы каются публично. За исключеньем нескольких иуд Все, кажется, вели себя прилично. В салоне Мережковского — доклад Хозяина: "Текущие задачи". (Как посчастливилось побороть распад И вследствие этого всё-таки сие взяться иначе И безвыгодный могло). Взаправду невыгодный могло! Чтоб каста влияние держалась значительнее года? Помилуйте! Восставшее мурло Не означает русского народа, Который неизменно верует на Христа. Доклад балдеж встречен да сугубо Собранием одобрены места, В которых композитор топчет Сологуба. "Но Сологуб безвыгодный столько виноват, Сколь многие, которых автор сих строк взрастили. Да, моя особа по части Блоке. Болен, говорят. Что симпатия после этого нес!" Но Блока совершенно простили.

Сложнее из Маяковским. Посвистев, Ватага футуристов поредела. Он лицо индивидуальный — изо тех, Кто вкладывает подношение на чужое дело, В чужое тело, во будуар, а альков, В борьбу со злом — куда-нибудь несомненно вложит, Поскольку в соответствии с масштабу подачка таков, Что самопроизвольно баян втиснуть его никак не может. Духовный распад вслед за годочек одолев, Прокляв тиранов всею мощью пасти, Он ринется, во вкусе вымуштрованный лев, Внедрять во умы идеи прежней власти, Давя во душе тяжёлый вопрос, Глуша сомненья басовым раскатом — И, написав поэму "Хорошо-с", С отчаянья застрелится на тридцатом. Лет вслед высшая отметка перед него непохожий поэт, Не сдерживая хриплого рыданья, Прокляв бессознательный гостинничный рассвет, Напишет кровью "Друг мой, до самого свиданья…" — Поскольку вселенная его пусть будет так бери слом, А стальной богатырь прет, дороги невыгодный жалея, И колонна — со звездою иль из молодцевато — Обгонит жеребенка-дуралея. Жизнь кончена, былое сожжено, Лес извели, дороги замостили… Поэту на нашем веке тяжело, Блок равным образом умер. (Но его простили).

Тут изо Европы донесется рев Железных толп, безумием обятых. Опять повеет дымом. Гумилев Погибнет ради Испанию во тридцатых. Цветаева давно впредь до войны, Бросая извещение сплетникам досужим, Во Францию уедет изо страны За жаждущим деятельностьи мужем — Ему Московия чем нечистый дух не шутит тюрьмой… Какой-то провидение замешан на их альянсе, И первой а военною зимой Она равным образом возлюбленный погибнут на Резистансе. В ведь сезон неистощимый мальчугашка Пастернак, Дыша железным воздухом предгрозья, Уединится во четырех стенах И обратится для вожделенной прозе. Людей да положений череда, Дух Рождества, высокая отвага… И вследствие годик упорного труда Он ставит точку во "Докторе Живаго" И отдает на российскую печать. Цензура смотрит неотрывно равно косо, Поскольку начинает замечать Присутствие еврейского вопроса, А вот и все порнографию. (Поэт!) Случаются сомнительные трели Насчет большевиков. Кладут запрет, Но публиковать берется Фельтринелли. Скандал нате всю Россию — новоиспеченный знак Реакции. Кричат еле неграмотный матом: "Ступайте вон, коллега Пастернак!". Но Пастернак останется. Куда там! Унизили прозванием жида, Предателем Отчизны окрестили… Сей эпоха далеко не в целях поэтов, господа. Ведь смотри равным образом Блок… (Но Блока по сию пору простили).

Добавим: во восемнадцатом году Большевики подо громкие проклятья Бежали — кто такой лесами, кто именно по части льду. Ильич ушел, переодевшись на платье И малограмотный боясь насмешек. Что слова! "А ваш брат слыхали, батенька, сколько лысый Оделся бабой?" — "Низость какова!". Но спирт любил такие компромиссы. Потом фалалей во Швейцарии. Туда ж — Соратники (туда им да дорога). Уютный Цюрих взят возьми абордаж. В Швейцарии их выходит чрезмерно много. Евреев силком высылают вслед. Они, гонимы вешними лучами, Текут на Женеву, что такое? следовать пару лет Наводнена портными да врачами, А в свой черед их угрюмыми детьми: Носатые, худые иудеи, Которые готовы простереться костьми За воплощенье Марксовой идеи. Количество, конечно, перейдет В чудровищное качество, сколько скверно. Швейцарии грозит переворот. И некто произойдет. Начнется от Берна. Поднимутся кантоны, хлынут от Альп Крестьяне, пастухи, да бог скоро С землевладельца снимут узловой скальп. Пойдет остановка красного террора И по сию пору расставит в области своим местам. Никто неграмотный миновал подобных стадий. Одним с первых гибнет Мандельштам, Который выслан с России из Надей. Грозит война, же кроме толку грозить: Ответят ультиматумом Антанте, Всю землю раздадут, а на результате Начнут неграмотный вывозить, а завозить Часы равно сыр, которыми славна В печальном, ненадежном мире этом Была уже давно тихая страна, Столь гордая своим нейтралитетом. Тем временем промеж родных осин Бунтарский смелость растет неудержимо: Из сельских математиков один Напишет книгу об делах режима, Где весь припомнит: плакат "Бей жидов", Погромы, тюрьмы, каторги равно ссылки, — И во результате пристальных трудов И ввиду своей бунтарской жилки Такой трехтомник выдаст на-гора, Что, для того чтобы невыгодный погрязть на новых бурях, Его почти всенародное ура Сошлют для единомышленникам во Цюрих. С архивом, безвыгодный доставшимся властям, С романом карандашным полустертым Он вылетит на Германию, а там Его поуже встречает распростертым Объятием, безвыгодный который иной, равно как Бёлль. Свободный Запад всего им равно бредит: "Вы богатырь! Вы правда, сольца равным образом боль!". Оттуда спирт на Швейцарию поедет. Получит на Альпах землю — акров пять, Свободным местным воздухом подышит, Начнет на пороге народом выступать И книгу "Ленин во Цюрихе" напишет.

Мир видоизменять — сомнительная честь. Не лечат операцией простуду. Как видим, по сию пору останется, в качестве кого есть. Законы компенсации повсюду. Нет, лакомиться одно. Его безграмотный обойду — Поэма получилась однобока б: Из Крыма на восемнадцатом году В Россию возвращается Набоков. Он посмуглел, да главный надо губой Темнеет перо (не опередить законов Взросления). Но симпатия фартит вместе с собой Не менее сотни крымских махаонов, Тетрадь стихов, которые безвыгодный прочь Он кое-когда приводить во беседе, И клетчатый скульптура (составлен на ночь, Когда им доложили по отношению победе Законной власти). О, во вкусе вырос сад! Как заросла тропа, в качестве кого атмосфера сладок! Какие лекарство светлые висят На листьях! Что вслед неестественный беспорядок В усадьбе, на парке! О, наравне пахнет дом! Как караульщик рад! Как всех их жалко, бедных! И колдобина прежняя — получи и распишись том же месте — отзвук колес велосипедных, И Оредеж, равно нежный, слякотный май, И роща из беседкой, да близкие отношения от соседкой — Бесповоротно отданный рай, Где симпатия бродил вместе с ракеткой равным образом рампеткой. От хлынувшего счастья бестолков, Он на лету слышит речь во кабинете — Отцу долдонит аспидский Милюков: "Несчастная страна! Что те, почто эти!". И аюшки? не без; того, зачем эту парамнезия он В себя переносить никак не будет, наравне занозу, Что довольно быть во Отчизне, идеже рожден, И авторствовать посредственную прозу — Не более; аюшки? чудесный лепта тоски Не расцветет на изгнании унылом, Что дьявол растратит дни сверху пустяки И никак не найдет учеба по мнению силам… В сравнении вместе с кровавою рекой, С лавиной казней да тюремных сроков, — Что итак он, ежели и бы равным образом такой! Что как видим он! Подумаешь, Набоков.

0993

Военный поворот (тринадцать)

четвертинка рамаяна

"Полдень на комнате." (И. Бродский)

0.

У нас воин переворот. На улицах каждый хлам: Окурки, гильзы, стекло. Народ Сидит в соответствии с своим углам.

Вечор, твоя милость помнишь, была пальба. Низложенный кабинет Бежал. Окрестная голытьба Делилась для "да" да "нет".

Три пополудни. Соседи спят. Станции всех широт Стихли, усталые. Листопад. В общем, переворот.

0.

Сегодня тихо, приблизительно тепло. Лучи текут сквозь тюль И мутно-солнечное стекло, Спасшееся ото пуль.

Три пополудни. То ли режим, То ли всяк изнемог И отсыпается. Мы лежим, Уставившись на потолок.

Собственно, я еще вслед за чертой. Нас сейчас во вкусе бы нет. Три пополудни. Свет золотой. Это равно снедать оный свет.

0.

Вчера однако кончилось: младенческий плач, выстрелы, брань старух… Так затем казни овчинка выделки стоит палач И переводит дух.

Полная тишь, голубая гладь, Вязкий планирование листвы… Кто победил — уже невыгодный понять: Ясно, в чем дело? безвыездно мертвы.

Так завершается большинство штурмов, штормов, атак. Мы ли безвыгодный знаем, позже чего Тоже иногда так?

0.

Миг равновесья. Лучи на окно. Золото тишины. Палач да дар знают одно, в этом они равны.

Это блаженнейшая пора: пауза, лень, просвет. Прежняя долгоденствие пресеклась вчера, Новой до тех пор покамест нет.

Клены. Поваленные столбы. Внизу малограмотный приметно земли: Листья осыпались с стрельбы, Дворника увели.

0.

Полная тишь, золотая лень. Мы со тобой взаперти. Может быть, сие завершающий день: завтра могут прийти.

Три пополудни. Полный покой, Точка, покрывной предел. Чуть прикасаясь ко руке рукой, но невыгодный сближая тел,

влажной кожей получи и распишись простыне И для потолку лицом… Три пополудни. Тень возьми стене: ветка не без; одним листом.

0.

Снарядный шкатулка разбит на щепу: вечером жгли костры. Листовки, брошенные на толпу, Белеют середь листвы.

Миг равновесия. Апогей. Детское "чур-чура". Все гости ярче, равным образом полумрак теплей, Чем завтрашний день равным образом нежели вчера.

Что-то изо детства: пластина во синеве, Квадрат тепла для полу… Складка времени. Тетиве Жаль освобождать стрелу.

0.

Так качели порой, грозя Качнуться окрест оси, вдруг зависают: после этого нельзя. Так кое-когда весы,

Дрожа, уравниваются. Но Опять качнуться грозят. Верхняя точка. А может, дно. Дальше — только лишь назад.

Скамейка со выломанной доской. Выброшенный блокнот. Город — прогретый, пыльный, пустой, нежащийся, в качестве кого кот.

0.

Верхняя точка. А может, дно. Золото. Клен на окне. Что твоя милость что-то около продолжительно а если во окно? Хватит. Иди ко мне.

В теле рождается давний ток, Клонится золотой лик, Пышет щекочущий шепоток, Длится юрод миг.

Качество жизни зависит безграмотный — Долбанный Бродский! — от Того, устроилась твоя милость бери мне, Или наоборот.

0.

Дальше — смятая простыня, Быстрый, был в откате стыд… Свет пронизывает меня. Кровь на ушах шелестит.

Стена напротив. След пулевой На розовом кирпиче. Рука затекает подо головой. Пыль танцует на луче.

Вчера палили. Соседний дом Был превращен на редут. Сколько наш брат вместе, столько да ждем, Пока следовать нами придут.

00.

Золото. Клен. Тишина таит Пристальный личный расчет. Нынче — отсрочка. Время стоит. Завтра совершенно потечет.

В небе застыли остатки крон. День ползет подо уклон. Золото. Клен. Равновесье. Клен. Красная лужа. Клен.

В темных подвалах бренчат ключи От потайных дверей. К жертвам склоняются палачи С нежностью лекарей.

01.

Три пополудни. Соседи спят И, верно, слышат в сне Звонка обезумевшего раскат. Им снится: сие ко мне.

Когда начнут выдирать листы Из книг равно сотрясать белье, Они им скажут, в чем дело? твоя милость поглощать ты И все, сколько мое, — мое.

Ты побелеешь, да моя особа замру. Как исключительно нас уведут, Они запрут свою конуру И поселятся тут.

02.

Луч, покрывающий получи дома. Паль. Поскок воробья. Дальше не запрещается посрать вместе с ума. Дальше буду малограмотный я.

Пыль, танцующая на луче. Клен из последним листом. Рука, застывшая возьми плече. Полная лень. Потом —

Речь, заступившая из-за черту, Душная чернота, проклятье, найденное в рту Сброшенного не без; моста.

03.

Внизу — испорченный младенческий сад, Песочница перед грибом. Раскинув руки, лежит солдат С развороченным лбом.

Рядом — воронка. Вчера надо ней Еще виднелся дымок. Я есть больше, нежели мог. Верней, Я прожил дольше, нежели мог.

Город пуст, приблизительно аюшки? климат чист. Ты склонилась ко мне. Три пополудни. Кленовый лист. Тень его для стене.

0993, 0995

Поэма повтора

Михаилу Веллеру

"Крылья крылатый цветок сложит…" (А. Кушнер)

Он сел на автобус. Впереди Сидела дев`онька из собакой. Он ощутил неприятность во груди. Вот таково напьешься дряни всякой — Потом мерещится. Но нет: Все было преувеличенно пожалуй что — Осенний день, закатный свет, Она сама… барбос тоже… Как присест стояла та пора, Когда, томясь отсрочкой краткой, Природа, летняя вчера, Палима как лихорадкой: Скорей торопится отцвесть, Все отдавая напоследок. Он пригляделся: где-то равным образом есть. Сейчас возлюбленная посмотрит эдак, Как бы зовя его не без; собой. Улыбка… краткая заминка… Мелькнувши курткой голубой, Она сошла в противоречие рынка И растворилась во толкотне Автобус тронулся уныло. Пошли озноб по части спине: Все сие было, было, было, Он аккуратно помнил! Дежа вю? Скорей другое. Видно, скоро Я стиснув зубы доживу До чувства полного повтора. Пора бы, впрочем. Тридцать лет. И во предвестники старенья: Неотвратимые, по образу бред, Пошли цепочкой повторенья. Пора привыкнуть. Ничего Не полноте нового отныне…

Но самую малость мучило его. Сойдя держи Каменной плотине, Он безвыгодный идя побрел домой. Соседка, старуха Петровна, На лавке грелась.

Боже мой, Все повторилось этак дословно! — Собака, куртка, рынок, взгляд На праздник а самой остановке… Тогда, пятнадцать парение назад, Он возвращался от тренировки. А позже однако пятнадцать лет Он вспоминал со дежурным вздохом, Как малограмотный сошел из-за нею вслед, Как, сам по себе себя ругая лохом, Щипал усишки по-над губой И фрукт студил стеклом холодным, Следя ради курткой голубой И псом, будет беспородным. Из всех младенческих утрат Он выделял дополнительно эту — Года сомнительных отрад Ее безвыгодный вытеснили во Лету. Но который теперь? Не во центральный раз Он замечал ради сей месяц Повтор полузабытых фраз, Давнишних баек, околесиц, — Но тем-то взрослость равно грозна, Что перемены безвыгодный спасают И пропадает новизна, А видеопамять особенный но отход кусает. Все сие позволяется перенесть. Равнина все же невыгодный бездна. Пускай быстро короче все, зачем есть, И все, вроде было. Худо-бедно — Лошадки вязли, однако везли. Да равно чей на частной жизни Искать какой-то новизны, Коль дудочки нового во отчизне, Судьба которой, несмотря На наши снежные просторы И многоцветные моря, — Повторы, вечные повторы. Что склифосовский — склифосовский невыгодный впервой. Нас боги тем равно покарали, Что пишущий сии строки идемте малограмотный в соответствии с прямой, А может, равно безграмотный по части спирали — По кругу, только лишь равно всего, В нежели убеждаемся воочью.

Но как бы мучило его. Он испугался пирушка а ночью.

…Она сказала: "Посмотри, Вон самолетик мигает глазом. А неизвестный спит себя внутри"… Он понял, что-нибудь теряет разум: Он вспомнил горы, водопад И костерок преддверие палаткой, Внутри которой миг назад Метался во судороге сладкой. Потом с влажной, душной тьмы Он выполз бери святой холод Негрозной ялтинской зимы. Он был немыслимо молод, И в таком случае был узловой их отъезд Вдвоем, бери юг, получи двум недели, На разведка неких новых мест… Потом они без свидетелей сидели И, держи двоих одну куря, На высота поднебесная черное смотрели. Тогда, на разгаре января, Там было, равно как у нас во апреле: Плюс семь ночами. Перед тем, Как досаждать во надышанную темень, Он посмотрел на другую темь, Где борт летел, затерян. Она сказала: "Погляди — Он нам подмигивает, который ли?".

И видишь опять. Укол на груди, Но возлюбленный отнюдь не думал об уколе.

Она исстари выжига невыгодный на этом месте — Жила, в области слухам, безотрадно. Его затягивала взвесь Случайных связей. Ну равным образом ладно, Но с тем десяток парение спустя, Буквально, точно, тон во ноту? Чтоб сие бедное дитя Тянуло руку для самолету, Который под покровом ночи вслед окном Летит изо Внукова тама же, Где да мы не без; тобой из другой, во году ином, В какой-нибудь ночи, во ином пейзаже… Не может быть. Такой повтор Не предусмотрен совпаденьем. Он получай нее смотрел во укор. Спросила курева. - Поделим.

И понеслось! Сильней тоски, Грозней загульного угара… Он понял, аюшки? попал на тиски. Всему отыскивалась пара. Но нет: поправка. Не всему, А всего лишь каким-то главным вехам — Гора, палатка, Никта на Крыму, Рука, скользящая в области векам, Холодный воздух, перлы звезд, Далекий щебет водопада… Но хорош равным образом громадный пост. Есть багаж с другого ряда: Когда-то друг, а на теперешний день враг, Лишь как по щучьему веленью во драке безграмотный убивший — Другой, да бивший в точности так, Другой, же на ведь а времена бывший; Скандал бери службе — оный но тон… И он, мечась, вроде угорелый, Завыл — а естество была никак не во том, Что симпатия скучал с повторений.

Так бабочка, сложив крыла На тех а бурых скалах Крыма, Столь обоснованно мала И в целях прохожего незрима! Вот этак наложится — да нет Тебя, во вкусе далеко не бывалошное сроду. Теперь, идя во личный но след, Он, видимо, придет для исходу И перестанет быть, едва Последний поступок придется во точку. Меняя добро да слова, Он думал стрельнуть отсрочку: Сменил квартиру (но да там Сосед явился скулить спьяну, Как тот, изо детства, в соответствии с пятам Пришедший пустить белая смерть получи и распишись рану). Друзей покинул. Бросил пить. Порвал не без; десятком одалисок — Но постоянно вотще. Уставши выть, Он, наконец, составил список.

Там было все, аюшки? некто считал Важнейшим — все, нежели гоминидэ живы. Но, пряча на голосе металл, Судьба вносила коррективы: Порою повторялось то, Что возлюбленный считал третьестепенным: Из детства рваное пальто (Отец купил во Кривоколенном, А некто во игре порвал рукав; Теперь кишка порвался во давке). Но во целом спирт казался прав: Учтя новейшие поправки, За восемь месяцев труда Он законченный перечисление составил И ставил галочки, когда Бывал игрушкой странных правил. Сошлась да первая тоска Весной, сверху ветреном закате, И главный на области виска (Упал, летя бери самокате, И повторил, волоком согласно льду, Опаздывая нате свиданье). И на незапамятном году Невыносимое страданье Под прокислый дух мышьяка В зубоврачебном кабинете… сошлось покорное "пока" От лучшей прекрасный пол бери свете И снисходительное "будь" — От лучшей девушки недели (Хотя, целуя эту грудь, Он вспомнил бюст фотомодели на фотографии цветной В журнале, купленном подпольно, — То был десятый, выпускной). Бессильно, тупо, подневольно Он шел для известному концу и а именно под вечер беспутным врага ударил сообразно лицу, покончив из предпоследним пунктом. Одно осталось. После — крах, Предел, исчерпанность заряда. В душе царил ранее невыгодный страх, Но чуть скулящее "не надо".

В районе двадцати пяти, Гордясь собой, играя силой, В ночной Гурзуф возьми полпути Он искупался вкупе со милой. Вдыхая аромат хвои, тьмы, Под несмолкающий треск цикады Он понимал: достоит быть, мы не вкусим будущий эдакий отрады, Слиянья хлеще да полней. Нагой, в качестве кого по прошествии сотворенья, Тогда, у моря, вблизи из ней, Он малограмотный боялся повторенья, А всей душой молил в отношении нем И на постоянстве видел милость. Ну ладно, нехай даже если бы днем! Не повторилось. Обломилось.

Теперь спирт избегал воды, Купаться безграмотный водил подругу (И вообще, боясь беды, Весь годок безграмотный приближался для югу). А буква дев`ица была Последний — так, в области по всем статьям раскладам, Сама будущность его вела; И, засыпая от нею рядом, Он думал: черта хлеще нет. Сплошные галочки на тетради. Он эдак протянет пару лет, Покуда ждут его во засаде.

Но медик был неумолим: Ее яма малокровье. На латона — Крым, равно токмо Крым. Какое, для черту, Подмосковье! Капкан захлопнулся. И пусть. Взамен тоски осталась вскоре Лишь элегическая грусть О жизни, догоревшей во хоре. И сколечко позволяется таково юлить, Бояться луж, вступать в соответствии с краю, О снисхождении молить? Довольно. К черту. Догораю, Зато олигодон так, чтоб накануне конца, Весь оный восторг, по мнению всей программе. Он ощутил на себя юнца И хохотал, суча ногами.

…кончалось лето. Минул год С тех пор, в качестве кого масть собака, А позднее древний самолет Ему явились на виде знака. В Крыму во такие времена (О край, ладо царями!) ночами светится волна Серебряными пузырями: планктон, морские светляки, Неслышный скопление существ незримых — Как разве б сроки истекли И на много Млечный трасса низринут. Он тронул воду, малограмотный дыша. Прошедший число был долог, жарок. Вода казалась хороша — Прощальный, в такой мере сказать, подарок. Чего бояться? Светляка? Медузы ядовитой? Спрута? - никак не заходи со мной пока.

Дно опускалось быстро, круто, И спирт поплыл. Такой воды Он безвыгодный знавал еще. Сияя, Родней всякий второй среды, Ночная, теплая, живая, Она плескалась равным образом звала, Влекла, выталкивала, льнула… Жена, послушная, ждала. Вот малограмотный хватало б — утонула Из-за него. Пускай медянка сам. Отплыв, возлюбленный лег, раскинул руки И поднял очеса для небесам, Ловя таинственные звуки — перекликался ли дельфин С дельфином, пела ли сирена… Ей ни для чему. Пускай один. Но никакая перемена не замечалась. Голоса звучали светло равно сладко. Взлететь живым бери небеса Иль распахнуться сверх остатка в стихии этой суждено? Какая прелесть, что-нибудь следовать сантименты — А впрочем, ладно. Все равно.

Но ничто никак не совершалось.

Его простили! Весь дрожа, навеки успокоив душу, Как бы за лезвию ножа, Он вышел с воды для сушу. Он лег у ног своей жены (Смерть, идеже твое слепое жало?) И на мягком шелесте волны Услышал, наравне симпатия сказала, Ручонку выставив вперед (Он, вздрогнув, приподнялся тоже): - Смотри, мигает самолет!

И тутовник спирт понял. Боже, Боже!

Чего боялся ты, герой? О нежели грудь твоя кричала? Жизнь, описавши лимб второй, Пошла в соответствии с третьему, сначала.

И он, улегшись держи живот, С с лица счастливым равным образом покорным, Смотрел, как бы чертит самолет Свой беспристрастный кривизна надо морем черным.

Поэма отъезда

…на который похожа наша встреча? На видение изо давешнего сна: Двадцатый год, гимназия, равным образом на ней Какой-то инструмент новоразмещенный, Совдеповский равно сложносокращенный, С названием с десяти корней. Я прихожу следовать визой… иначе говоря блистает своим отсутствием — Какой-то бумаженцией, потребной Для выезда во город на берегах Сены возьми пару лет. Еще остался во классах шалупень учебный: Помятый глобус, классная доска, На коей уцелела индоссамент мелом (Стереть никак не дотянулась ВЧК — Им многое во новинку, неумелым, Их главные деянья впереди): "Товарищи! Вся воля УЧЕРЕДИ…"

Три возраст да мы со тобой безграмотный виделись. С тех пор Я изо эстета сделался аскетом И смущенно опускаю взор, Когда напоминают ми об этом. Зарос, одет во какое-то рванье — в потертом шарфе, на драненьком пальтишке, Как мизерный с моей а давней книжки — но аз многогрешный под невыгодный помню ради нее. А впрочем, весь моя особа знал. Я был готов. Не я ли предрекали, накликали, встречали гуннов, гибели алкали И заместо гуннов вызвали скотов? И сие аз многогрешный предчувствовал. Теперь Я подхалимисто открываю дверь, записку Луначарского вручаю, потом, стыдясь внезапной хрипоты, Жую слова… равным образом во данный момент встречаю Твой минувший взгляд. Я знал, что-то сие ты.

Сто планирование отворотти-поворотти (а насколько во самом деле? — все милосердно прячется во туман) Мы пережили — нет, преодолели Угарно-кокаиновый роман, продлившийся через середины лета До предвоенной тягостной зимы, Типичный на тогдашнего поэта И дочери профессорской семьи. О настоящий демонизм, касательно вамп наивный, Богемный, добросовестно-надрывный, Метания ото беса перед креста, Запекшиеся черные уста, "Хочу грешить!", "Хочу смотаться во монашки!", "Хочу вина!", "Хочу для острова!" — О, как бы ваш покорный слуга изучил твои замашки, Безбожный грим, заемные слова, Разрывы равным образом прощания минуя счета… но было на этом истинное вещь — Твой основной страх, твой полудетский плач, И зябнущее, тоненькое тело, в котором трепетала равно болела Душа живая, во вкусе ее ни прячь. Ночные кабаки, идеже толки терзали Безумцы со подведенными глазами; Метельные видения, мосты, все сомовщина, весь арлекинада, все притяженье черной пустоты: Мы для гибели летим, равным образом беспричинно да надо, все поделом! Мучительный набор: Полозьев скрип, откинутая полость, И сидеральный мрак, да на этом также неблагопристойность — не музыка. Не гибель, а позор. Вот плеоназм: несостоятельность декаданса, Торговля бредом, драмы на синема… в конце концов моя особа этому безвыгодный сдамся, И отнюдь не умру. И отнюдь не сойду не без; ума, затем который негодное чужда моей природе И автор скучаю там, идеже конец на моде. Все, что-то носилось на воздухе ночном, Февральском, стылом, каплющем, зеленом, — все разошлось не без; годами за салонам. Играйте дальше. Я тута ни близ чем.

Вот так, дружок друга полностью измучив, Мы разошлись цифра полет тому назад: Елагин остров, в кругу черных сучьев Стоит февральский фрез закат, но темнота клубится получи и распишись востоке мглистом. Мы расстаемся. Плоски всё-таки слова. До сего твоя милость месяцочек сиречь два Металась в ряду мной равно террористом, Он ждет тебя сегодняшний день во пол-седьмого, Я каблуком утаптываю снег, И все, зачем во нас доколе принимать живого, Сейчас умрет — об эту пору еще навек.

Дальнейшее отнюдь не игра стоит свеч описанья. Война, развал, февральское восстанье — все двинулось лавиной стольких бед, Что нам равна осуществимость всех исходов. Вот удел богоизбранных народов: Куда ни сунься — им спасенья нет. Куда ни правь — в правую сторону ли, налево, — всех притяженье ямы одолело, И ваш покорнейший слуга — хмурый посетитель во чумном пиру — на плечища крестик послушно беру. Что по части тебе моя особа слышал? В общем, мало: Сперва пила, любовников меняла, С одним с них затеяла журнал, У Белого во истерике валялась, Из-за эсера Кошкина стрелялась… Однажды в ночь моя особа тебя узнал: Ты ехала из хлыстом на автомобиле. Хлыст был раскормлен. Их если на то пошло любили.

Теперь, когда, решившись наконец, Дождавшись всех обещанных возмездий, Я подаю прошенье об отъезде, — Ты предо мной: не принимая во внимание грима, помимо колец, В обличии стандартной комиссарши, не сделавшем тебя, однако, старше, С короткой стрижкой, вместе с пламенем на глазах… Кто был в силах разгадать эдакий линия — Не ваш покорнейший слуга ли сам? Не нас ли всех манило Предвестье бури, грозная волна? Все жаждали войти вследствие горнило — И чисто прошли. Я заплатил сполна.

Что твоя милость творила во три последних возраст — не ведаю. Какие-то фронты… затянутая во кожанку свобода, Жена наркома — сие также ты, И текущий порох, заменивший ладан, И кожа, заменившая парчу — И настоящий линия был мной предугадан. Я знал, что такое? хорошенького понемножку так. Но ваш покорнейший слуга молчу. На той, тогдашней плесени равно гнили возрос знамя грохочущих торжеств, Повадки новоявленных божеств, Броневики, агитавтомобили, — Все узнаю, да на всяком шагу ми видна Одна рука, припадок одна.

Подобный трансформация неграмотный мной замечен. Мы и оный и другой щепки сего костра. Но моя особа обобран, выжат, искалечен, Я понял все, а ты, моя сестра, Со взором снисходительно-приветным (От сего ми равно как далеко не уйти), Пропахшая степным вольготным ветром, И порохом, равно "Лориган-Коти" — Мне фундировать пытаешься, который бегство Погибельно, зачем сезон бросать детство И гостинец передать бери просвещенье масс… Мелькает "с нами", "наше" равным образом "у нас". Но пишущий эти строки молчу. Из этой мясорубки нет выхода, равно твоя милость обречена. Здесь судьбы побежденных круглым счетом но хрупки, Как судьбе победителей. Весна Меж тем беретик карт-бланш свои. Я слышу, Как книзу роняет перлы бахрома Сплошных сосулек. Облепивших крышу. Сейчас пишущий эти строки снова-здорово невыгодный сойду вместе с ума, Как да тогда. Я без церемоний уеду, А ты, подвластна безвыездно тому но бреду, Погубишь все, следом умрешь самоё — От тифа ли, с пыток ли, с пули, И пишущий эти строки умру, да встанет во карауле нас нате пиру собравшая чума.

Ты выпустишь меня до дружбе старой. И автор — сутулый, желтый, сухопарый — Пойду на хазу соответственно снегу, по мнению воде — в забвенье, во эмигрантскую мякину: ведь кабы автор навек тебя покину, Мне далеко не выискать пристанища нигде. Чириканье голодных птиц возьми ветках, прохожие во своих одеждах ветхих, Темнеющая ко ночи синева, на Невском пресловутая зелье — во во всех отношениях просвет, прозрачность, истонченье, Безбожно накренившаяся ось, И будущего тайное значенье Сквозь материя пейзажа светится насквозь.

О отроковица десятых равным образом двадцатых, затем шестидесятых, — сплошной бред, подруга всех забитых равно распятых, Хранившая себя возле всех расплатах — не льсти себе: тебе спасенья нет. Мы мнили — твоя милость бессмертна. Черта на стуле! Тебе сходило всё-таки получи и распишись центральный раз: в себя стреляла ты, так сии пули, Тебя малограмотный тронув, попадали во нас. Тебе никак не минуть жребия того же: Обрыва всех путей, постыдной дрожи, Тоски, мольбы, мурашек по мнению спине… Но вроде а пишущий эти строки любил тебя! О Боже Я беспричинно любил тебя! Ты веришь мне? Мы делали тебя. Мы создавали Твой блеклый отражение с своей мечты, К тебе я обращали наше "Vale" — Мы знали, почто с нас осталась ты, Одна вслед всех, одна изо миллиона… Но знаешь ли судьбу. Пигмалиона? Миф умолчал по части главным. У богов Он вымолил тебя. Он был готов Хоть жизнью дать взятку вслед за эту благостыня — И весь а отдал больше, нежели имел. Мир дрогнул — равновесье сохранилось. Ты ожила, а симпатия окаменел.

Вот этак равно я: все тяга твоя, весь прелесть Так безнадежно, мертвенно чужды Моим мирам, идеже однако болтология приелись, все отрезок времени пусты да во удача вышел нужды. Я сотворил тебя. Через полгода Ты бросила меня. Пережила — Как всякая добытая свобода, Взращенный сын, милашка жена. От нас твоя милость набиралась слов равно жестов, Измен, истом, истерики, инцестов, прозрений, бдений, слез, эффектных поз, — Ты до этого времени через нас взяла, же обманула, Поскольку в жизни не невыгодный дотянула До нашей честной гибели всерьез. Живучесть, судьбина мнимоодержимых! Ты выживала близ любых режимах, Ты находила нишу, выход, лаз, нас, гибнущих, отбрасывала смело… Живи теперь! Ты сего хотела, Ты выжила. Но минута мстит из-за нас. Не наудачу твоя милость повторяла наши треп — в неведенье своем, почти не святом, Ты нахваталась гибельной заразы. Мы первыми умрем, а твоя милость потом. Ты находила выход. Ты бежала Иль со скотами оставалась — но Единое в целях всех, слепое жало Нас настигало ведь равно.

…Весенний вечер, мокрая брусчатка. Все призрачно, погибельно равным образом шатко, И даже если крест, каковой наша сестра несем, не таково тяжел присутствие этом бледном свете, Как бы идущем с иных столетий. Какое соединение вот всем!

Сквозь сии лужи, текущий пороша равно жижу Я будущие времена явственно провижу — все семь десятилетий черноты, Но различаю там, вслед за чернотою, Другую навстречу — не без; разницею тою, Что пишущий эти строки остался, а сбегаешь ты. Все та а ты, глава под помимо тела, но всего-навсего малограмотный на двадцатом, а на вчера, — Мне вслед, вроде обреченному, глядела, Не зная, сколько самоё обречена.

Памяти Николая Дмоховского

Что-то то и дело стал касаться об Коле. Погулять его отпустили, аюшки? ли, поглядеть в здешнюю житьё-бытьё мою, — но по части нежели возлюбленный хочет сказать, сбегая Из родного края его, изо рая? Я равно истинно уверен, почто возлюбленный на раю.

Да равным образом идеже же, вправду, по образу отнюдь не на Эдеме? Не во одной а огненной яме от теми, Кто послал его выуживать руду, Доходить на Норильске, молясь возьми пайку, — за пустую шутку, смешную байку? За него им определённо мерцать на аду.

Оттого он, видно, равным образом сел на тридцатых, Что невыгодный аэрозоль въехать на навозный подземное царство их — Сын поляка, ссыльного бунтаря, гитарист, хохмач, хохмач беспечный, громогласный, бушующий голопуз вечный, Пустозвон, за совести говоря.

На крупный года его далеко не глядя, Я для нему обращался лишенный чего всяких "дядя" И завсегда возьми твоя милость — ни в жизнь бери вы, не нуждаясь на каком-либо этикете, потому аюшки? пара ты да я были дети И имели сиянье округ головы.

Он являлся праздничный, длинный, яркий, Неизменно ми принося подарки — Большей до некоторой степени вафли. Из всех сластей Эти вафли некто уважал особо. Шоколадный торт, например, предварительно гроба Оставался одной изо его страстей.

На гитаре был в силах некто дуться часами, потрясая желтыми волосами, Хохоча, крича, приходя во экстаз, Так в чем дело? благоверный соседки, дьявольски храбрый, К нам стучался внизу своею шваброй (Все соседи чуть-чуть любили нас).

Он любил фантастику — Лема, Кларка. Он гулял со мной за дорожкам парка, Близ Мосфильма — опрятный monsieur l"Abbe, Он щелчками худо швырял окурки, Обучал меня непременной "Мурке", Но спокон века молчал насчёт своей судьбе.

Он писал картины — каков характер! — В основном пейзажи чужих галактик: То большеглазый лысый глядит во упор, То надо желто-белой засохший пустыней Птичий подушка — клубящийся, дымно-синий, По пути держи дальние вместе с ближних гор.

Полагаю, об эту пору некто во таких пейзажах, Ибо подсолнечная людей ему был бы тяжек, А любил возлюбленный космос, тела ракет, Силуэты гор, низверженье ливней, И до нынешний поры нездешней, сызнова предивней — Но ась? да мы от тобой любим, того тогда нет.

В раннем детстве автор бери него молился, Подрастая, мало-мальски отдалился, А позднее равно темы искал от трудом, Но суть моя сообразно привычке старой наполнялась счастьем, от случая к случаю со гитарой, в вечной "бабочке", некто заявлялся на дом.

Он был другом на флэту сто полет да боле. Я никак не помню нашей семьи лишенный чего Коли. Подражая Коле, моя персона гулко ржал, Начинал курить, рисовал пейзажи, У меня равно для мату навык та же… Он меня да во армию провожал.

И в эту пору ваш покорнейший слуга тама на сапогах равным образом форме, Строевым ходил да мечтал касательно корме, — за полгода Колю сгубил нефрит. Так в чем дело? ми осталась рисунков пара, Да его слова, правда его гитара, Да его человек потребно мной парит.

Умирал дьявол тяжко, во больничной койке. Даже смерти легкой никак не дали Кольке. Что больницы наши? — та но тюрьма… Он невыгодный ладил из сестрами равно врачами, вырывал катетер, кричал ночами, под истечение спирт легко сошел вместе с ума.

Вот сейчас да думаю автор об этой Тяжкой жизни, сгинувшей, невоспетой, О тюрьме, в рассуждении старческом злом гроше С пенсионной северною надбавкой, Магазинах от давках, судьбе со удавкой — И в рассуждении обалденно легкой его душе.

Я никак не знаю, равно как возлюбленная уцелела в непрерывных, адских терзаньях тела, Я уяснить отчаялся, почему Так решил руководящий служитель закона получи и распишись небе, Что тягчайший, худший, жалчайший жребий Из мильона прочих выстрел ему.

Он, фоторожденный лишь только к веселой воли, — Доказать его посылали, ась? ли, Что земной шар сурова, что-то общежитие грязна, Что любую влагу я в этом месте засушим, что невыгодный простор на мире веселым душам, что держи нашей родине быть нельзя?

Коля, сделай что-нибудь! Боже, Боже, Помоги ми выбраться! Я опять-таки тоже золотая ничтожество на твоей горсти. Мне противна зрелость, суровость, едкость, Я умею счастье, а сие редкость, но науку эту забыл почти.

Да да как бы после этого выживешь, сохраняя Эту радость, сие дыханье рая, — Сочиняя следовать нощь согласно пятью статей, Да мое дело сторона получай них, автор этих строк работал вместе с детства, но пупок развяжется мне, Коля, куда ни на есть ми деться От убогих старцев, больных детей,

От кошмаров мира, ото вечных будней? На земле становится многолюдней, но снова безвыходней да серей. Этот круг засасывает болотом, Сортирует нас за взводам да ротам И швыряет на наблюдать своих зверей.

О кой вас смеете в дальнейшем закалке Говорить? Давно ми смешны равным образом жалки все попытки даровать прощение божество. В этой вечной горечи, на лютой скуке, В этом холоде — в отлучке паршивый науки. Под бичом далеко не выучишь ничего.

Как ми выжить, Коля, когда-никогда ми ведом Этот шар земной от его беспрерывным бредом, Мир больниц, казарм, палачьих утех, Голодовок, выправок, маршировок, Ледяных троллейбусных остановок — Это также пытка, безграмотный куда ему тех?

Оттого-то, может быть, оттого-то в этой маске мирного идиота Ты бродил всю бытье за своей стране. Может быть, да в самом деле твоя милость ушел во изгнанье Добровольное, отключив сознанье? Но равным образом нынешний парад никак не светит мне.

Я забыл, равно как радоваться. Я знаю, Как отозваться местному негодяю, Как посбить его негуманный пыл, Как прильнуть ко почве, страшась обстрела, Как миловать равно приглаживать чужое тело… Я забыл, вроде радоваться. Забыл.

Для ась? гостил ты, посольщик света, в тех краях, идеже погрешность хватиться чего насчет это, где всего лишь радости — шоколад, где царит норильский здоровый холод, где единственный равно оный а всесветный молот То дробит стекло, в таком случае апатия булат?

0996

Сон по части круге

Пролог

Он жил у железной дороги (сдал комнату друг-доброхот) И внезапно просыпался на тревоге, как бы на поезде, сбавившем ход. Окном незашторенно-голым пристанище глядела нет слов тьму. Полночный, оглашенный гулом вид открывался ему.

Окраины, чахлые липы, погасшие получи нокаут ларьки, Железные вздохи да скрипы, сырые густые гудки, И визг диспетчерши юной, красавицы наверняка, И продолжительный раскаты тягостный тяжелого товарняка.

Там делалось тайное дело, царил несказанный режим, Там черт знает что гремело, гудело, послушное планам чужим, В осенней томительной хмари катился равным образом лязгал металл, И благоухание цемента равным образом гари по-над мокрой платформой витал.

Но резче других ощущений был явственный, схожий зов Огромных пустых помещений, пакгаузов, складов, цехов — И недолговечный порядок неуюта, служебной каморки уют, Где спят, буде довольно минута, равным образом как-никак обжигающий пьют.

А тогда — провалы, пролеты, разъезды, пути, фонари, Ночные пространства, пустоты, равным образом пустоши, равным образом пустыри, Гремящих мостов коромысла, размазанных окон тире — Все сие исполнено смысла да несвободно на тайной игре.

И симпатия на предрассветном ознобе безграмотный был в силах безвыгодный преисполниться вдруг В своей одинокой хрущобе, которую сдал ему друг, За темной тревогой, сколько бродит соответственно городу, сквозь дворы, — Покоя, каковой исходит с этой неясной игры.

Спокойнее спать, ежели черт знает кто давно света никак не ведает сна, И вблизи творится работа, незримому подчинена, И нежели ее существо непостижней, тем глубже предутренний сон, Покуда получай станции ближней для вагону цепляют вагон.

И возлюбленный засыпал получи рассвете перед скрип, перестуки, гудки, Как спят одинокие ребятня да брошенные старая гвардия — В надежде, который постоянно безграмотный непроизводительно да тайная желание мудра, В объятьях чужого пространства, идеже длится чужая игра.

0.

На даче, укрывшись куртенкой, на кармане рукой разворошить клок бумаги потертый: "Алеша, любимый, прости". И адрес: допустим, Калуга. Невнятная, беглая вязь. Вот черт! Ни подруги, ни друга возлюбленный со временем невыгодный имел отродясь, безвыгодный знает и почерка. Впрочем, некто вспомянуть его норовит, догадок разорванным клочьям придав отчётливый вид. В начале минувшего возраст — безвыгодный помнит ни дня, ни числа, — сверху почте, идеже ждал перевода, нежданно-негаданно ко нему подошла девчонка в манто откровенный (мороз подходил для двадцати) — равно сунула эту бумажку: Калуга, Алеша, прости. "Отправите? Мне далеко не хватает". Ей было, правильнее всего, плевать, аюшки? заграничный прочитает, равным образом на целом плевать хотел получи него. Кивнул. Не сказавши спасиба, возлюбленная запахнула пальтуган равным образом вышла. Не ведь аюшки? красива, малограмотный так аюшки? смазлива, не ведь — же в эту пору встречаются лица, какие предать забвению тяжело. Пойти вслед за этакий — застрелиться, повеситься, скакнуть во дуло вулканное. Главное качество ее прочитаешь нате лбу: на всяком шагу давать жизнь неустройство, распад, неуют, несудьбу. Таким, как бы считают мужчины, присущ гибельный желание — из-за ними дымятся руины, калеки до следу ползут, стеная… Для полного вампа, пожалуй, на них мало ума, да и то российская пампасы да долгая наша зимка рождают, ежели и равным образом нечасто, подобные цветики зла. В младенчестве ультра- глазаста, на семье никак не мила, не резва, такая для двадцатому году, подростком сбежав через родни, успеет, малограмотный ведая броду, постоянно воды покрыть расстояние да огни — вдобавок невредимо. Ломая чужое существование равным образом жилье, она понимает — любая наказание минует ее: болезни, потери, пропажи, нефралгия родов и печаль труда — постоянно мимо. И старыми хоть аз многогрешный их невыгодный видал никогда: как бы будто исполнятся сроки, настанет дорогой антагонистичность — равно невесть какой властитель жесткий ее отзывает назад: спасибо, легат чрезвычайный! В награду такому труду поперед будущей миссии тайной твоя милость испытывать блаженство будешь на аду! Но жизни несметная сила, упрямства и воли запас, однако то, почто томило, бесило, манило любого с нас, — способность притягивать страсти, подношение нравиться, чувство бытия тебя извиняют отчасти, угрюмая муза моя.

Поморщившись позже калужанке равно конферанс разбирая из трудом, возлюбленный с расстановкой вывел на бланке номинация улицы, дом, равно — ревности властный энтузиазм от удивленьем гася — прибавил: "Алеша, любимый"… Да, милая, во этом твоя милость вся: в отдельных случаях от идиота в итоге сделано ничто безвыгодный стрясти — сбегаешь равно пишешь вместе с дороги: "Алеша, любимый, прости". А может, во надежде получай гроши, сверх коих тебе тяжело, ко Алеше, что некогда брошен, твоя милость опять-таки ползешь почти крыло? Простит ли возлюбленный эту заразу? Хотелось бы верить, аюшки? нет. Все сие спирт думал, чтоб вмиг следовать нею неграмотный устремиться вслед.

Теперь, согласно прошествии года, симпатия предъявляла права: его тяготила свобода и тощища вслед за хайло брала. Как до второго пришествия некто ходит сообразно кругу — стареет, растет в ширину, меняет жену получи и распишись подругу, подругу — заново в жену… Но давняя встреча прорыла во его укрепениях брешь: решился. В надежде прорыва спирт едет туда, идеже допрежь ни разу далеко не пожил. Автобус изволь в обществе черных полей. Он дремлет, подспудно готовясь для позору свидания от ней: каким прикрываться предлогом? С каким сжиматься в комок ключом? Он был в силах бы отметить ей что до многом, а был способным не сказать ни что касается чем, а был в состоянии безо единого языкоблудие (не руку а ей целовать) подина сенью случайного крова ее повалить получи и распишись кровать, равно много энтузиастический тек бы согласно жилам, а разумение бесполезно натягивал вожжи. А был в состоянии бы… Но с годами ли симпатия вообще? И больше: чего сие вследствие некто едет куда-не-пойми, сверху тряском сидении сзади, перед вечер, с чужими людьми? (Да, вечер. Отчетливо помню: что касается странствиях сны мои все похожи. По темному полю, соответственно узкой полоске автодорога проявляющийся хижина получи и распишись колесах спешит меж колдобин равным образом луж, равно дружка попутчиц курносых слабит несусветную чушь).

А уймись всего, вероятно, — пустившись на погоню свою, возлюбленный нетрудно искал варианта, обманывал круг, колею. Вот таково дьявол ей скажет, составлять может. Прикинувшись смутной виной, его беспрерывно тревожит кондратий по мнению какой-то иной, непрожитой жизни. За здравье начни или — или ради упокой — страшнее итого равноправье любых вариантов. Какой ни выбрать, по части праздник ли дороге иль этой пустить скакуна — далеко не вырвешься: общее число во итоге весь та же. И хорошенького понемножку равна тебе, ведь есть данности бедной. Бывало, впредь до звона на ушах дьявол заполночь искал заповедный, спасительный на сторону шаг. Нашел ли? Увидим.

На въезде автобусик сколько-нибудь занесло. Колючая чингил созвездий горит, невыгодный вмещаясь в число. Он ходит до городу. Поздно равно звездно, морозно слегка. Окраины супятся грозно. Какая-то башня, река, киоски, заборы — поползновение запол> заполнить приметами стих. (И правда, моя персона безграмотный был во Калуге. Но нежели возлюбленная отпустило других?). А во всяком случае помню: Калуга.

Дрожа подина покровом плаща, прошел спирт сверх пользы три круга, облитый мочой адрес ища. На третьем почуял, что-нибудь необходимо со дороги сойти, — да тут какого-то дикого сада перед ним вырастает гряда. На скошенных досках забора возлюбленный видит табличку: вот тут, вона туточки каста улица. Скоро, весь скоро! Пречувственный желание торопит его по тропинке туда, идеже виднеется дом. На мерзлом, комкастом суглинке скользя, различает со трудом около деревом во сколько-нибудь ростов своих (то ли граб, так ли дуб?) точно свинцом налитый рубленый остов, крепко подкошенный сруб. Все пусто. В окошке — ни света, ни стекол. Другое интервал забито, да сие примета, сколько здесь не бывали давно. На двери — бург заржавевший. Уставясь на окончатый проем, он видит какие-то вещи, а до этого времени никак не возьми месте своем, по образу кабы бы всполох паник хозяина сдула изумительный тьму, наравне лже- протараненный "Титаник" кидать приходилось ему. Вот так-то, моя дорогая! Такие-то, значит, жмых возлюбленная оставляет, сбегая из всякой надежной среды — неизвестно куда на свое бездорожье, идеже силу теряют слова, где всей своей блажью равным образом ложью возлюбленная пред нами права.

0.

Он смотрит на окно, малограмотный решаясь вне спросу влезть туда, — а ведь лезет, лишаясь последних остатков стыда равным образом страха. Чего а ты да я ищем меж этих бревенчатых стен? Любуясь чужим пепелищем, ужель утешаемся тем, как например спички ища, на худой конец огарок, — что-нибудь в духе бы выше- мiровая ни скудел, хотя всякая век неграмотный подарок, и наша — до этот поры далеко не предел? Но нет. Натыкаясь бесчеловечно держи стену, косяк, табурет, он ищет отсыла, намека, следа пребыванья. Но нет.

…Один солидный сочинитель, московского быта знаток, грузинского чая любитель, подвел похоронный итог: живя автоматично равно ровно, уверясь, зачем выхода нет, — к себя возвращаемся, точно бы на квартиру, на которой сто парение да мы от тобой безвыгодный были. Пыльно повсюду, бутылочно-пепельный хлам, искони отнюдь не сдавали посуду, а что-нибудь сообразно столам! по углам! Насквозь пропылилась гардина, на прихожей ото грязи черно, вдобавок вещей баба пропала, равным образом черт-те в чем дело? наставили вместо. На ложе, где скомканная простыня, — поганые пятна. Похоже, гнездо живет кроме меня особою жизнью, равно как чертов уайльдовский данный портрет: на срок в кругу ссылок, курортов, гостиниц, застольных бесед мечусь пишущий эти строки — какая-то небыль да баловать хозяйствует тут. Сама расставяется мебель, дары флоры не принимая во внимание глазурь растут — такие, что такое? Боже избави испить хоть бы вот сне… И безвыездно сие на полном составе поведает ми обо мне. Но барахло составлены тесно, по образу как бы толпясь в бегу, равно многие сдвинуты с места, а многих распознать неграмотный могу.

Пустыни затоптанных грядок, заброшенной жизни вдовство… И хмурный ее беспорядок — современный система всего. Во сне меня точит забота, как бы гул, наполняющий тьму: моя персона слышу — сдвигается что-то, равно токмо казаться неграмотный пойму — куда. Мы проснемся иными, в качестве кого реки, покрытые льдом, как бы верт обезлюдевший. Ныне душа моя — выброшенный дом, идеже кинули мебель, одежду, мотыгу, кельт равным образом пилу, и книги, равным образом фото. И средь обносков лежит возьми полу…

Он враз узнал ее. Сразу, пускай бы ото тепла, через преступление чужому влюбленному глазу юнее казалась она. Присев держи отложенный ящик, торчавший на сенях невпопад, он долго, быть спичках дрожащих, рассматривал безграмотный квадрат. Навеки ее да кого-то в бесшумном отходняк сведя, лежало невзрачное фотомордочка — сырое, во потеках дождя, который невыгодный раз, вероятно, во глазницу окна залетал. Была с годами равно эпитафия — невнятна, однако ведь симпатия прочитал. Убогое пламя, запрыгав, ему осветило слова: "Алеша, пиши ми на Чернигов". И надсыл — Садовая, два.

Доволен ли, сыщичек фигов? Свидетельствам найденным рад? Ну что такое? же, поедем в Чернигов, Бердянск, Кислоплюйск, Свиноград… Поедем туда, идеже ночами надрывно орут поезда, идеже постоянно пожимают плечами в наши расспросы. Туда, где в сумраке вечном таится, роится чужое житье, идеже наше подхалузница птица продолжит стоянка свое. Дальнейшее видится мутно — размытой, сплошной полосой. Безлюдное, серое утро, снежок заметает асимметричный вокзальную площадь. Пудовый, невыгодный меньше, замочек получи и распишись двери спирт видит получи и распишись этой Садовой. Идет держи Садовую, три. Соседи со подобьем намека, пуская отнюдь не следом сеней, ему отвечают: далёко, далёко вы наездничать следовать ней… Но он, неграмотный боясь, что-нибудь обманут, кивает: найду, не помру… Ему еще кажется: втянут возлюбленный во тайную со нею игру — возлюбленная его манит по свету, по образу слезный непонятный манок, повсюду оставляя примету, уступку, записку, намек… Она выжидает на засаде, меняет места, имена, — ему еще кажется: ради него затевала возлюбленная цепочку скитаний капризных, крушенья случайных семей — чтоб он, беспокойный призрак, во все концы таскался следовать ней, кочуя на плацкартном вагоне, в уездной глуши городской, идеже кебаб везет погони сливается вместе с вечной тоской бесчисленных зданий кирпичных (на эйдетизм в отношении грозных отцах), — вокзальных, колхозных, фабричных, идеже цифры годов получи торцах, — перронов, лесов, водокачек, мостов, беспризорных детей… Проходчик, налетчик, наладчик, прокатчик, обходчик путей, кроссвордов отгадчик, поручик, выпивоха затрепанных книг, игрок да оставшийся спутник — во бессловесный сливаются лик.

…О жизни: одиночный литератор, жадный донского вина, пенный кашеварный оратор, сравнил ее не без; книгой. Она — коли живо ее сочиняли безграмотный всего заради монет — сильна неграмотный убийством на финале, никак не фабулой даже, относительно нет, — так тоном, получи и распишись вид безучастным, намеком, игрою теней, незримым, всё-таки всечасным присутствием автора во ней; зудящей подспудною нотой, начальной догадкою той, аюшки? где-то странице в сотой прорвется со всей прямотой, когда-когда сии цвет равно числа, пестро мельтешившие тут, горячим дыханием смысла равным образом замысла нас обдадут.

Другой престарелый литератор, ценивший парфюм равным образом белье, прославленный чтец-дефлоратор, из железной дорогущий ее сравнил. Перелески, просторы, покинутые города, плацкарта, бесплодные споры да аж страсть иногда, равным образом чифирь (никогда без осадка), равным образом во липкой бутылке вино, только целый ее содержание равно отгадка — на конце, и других малограмотный дано.

А автор бы сравнил ее не без; книгой, нате станции купленной на путь. В какие границы ни двигай, содержание неграмотный изменишь отнюдь. Беседы попутчиков блеклых, дожди, провода, воронье, — а все, зачем бери полках равным образом во окнах, далеко не связано от темой ее. Часу на четвертом, не без; рассветом, проснешься, задремлешь на шестом… Все едешь куда-то, при этом читая вовсе безвыгодный относительно том. Летит паровозная сажа, попутчики смотрят в окно, сличая рефрены пейзажа не без; рефренами фабулы, так заметишь каким-нибудь белым, просторным равным образом пасмурным днем, в чем дело? суть до этого времени в одинаковой мере вслед пределом, равно во книге ни фразы по части нем. О том, во вкусе плетется нескорый, дождю подставляя бока, по отношению станции той, по отношению которой аз многогрешный в свою очередь неграмотный знаю пока.

О перечень, перечень, тройчатка мой! Все те а реестры, ряды, синонимы — знак безграничной, привычной тягучей среды. Пейзажи повдоль окон вагона, известка перронных колонн влачатся подобием фона, намотанного нате рулон. Знакомая почва и растительный покров когда-то подсунули ми фигура нагнетанья, повтора, годящийся хоть во сне. Просторный марина пустомясый, духовитый наводнение травянистый беретка неграмотный фактурой, а массой, неграмотный выделкой, а шириной. Когда-нибудь, высокомерен, автор этих строк стану писать наконец: мост, Вырица, выселки, мерин, овраг, огород, Олонец… И действительно — затем ли моя особа гроблюсь, на систему вгоняя разлад, чтоб всякую дробность, подробность расписывать? Проще назвать. Какие немного погодя налево да с правой стороны ползут по стеклу города да маквис — важнецки ли, право? Наш тракт однако в одинаковой степени безвыгодный туда.

Наш колея кроме конца обтекает какую-то страшную суть, симпатия кружит вокруг, приникает… Душа моя — змеящийся трасса округ недоступной да дикой догадки. Гоня забытье, плетеньем путей, повиликой симпатия обтекает ее: во вымолит тайну, заслужит символ доскребется до самого дна — только всегда невыгодный проникнет, однако кружит в плацкарте, по мнению карте, одна.

0.

Заметил ли ты, ась? согласно одна нога тут (тревожный, тяжкий знак!) на сюжете однако больше народу, по сию пору поменьше движения? Так ведет нас высокопарный гений, почто притча темней равно темней, ась? мрачный пылкость отступлений весь прочее вытеснил на ней. Чем больше проспишь, тем усталей поднимешься. В этом кинолента хвостик случайных деталей равно мыслей по мнению поводу, только — во его лабиринтах венозных, на сплетениях рек и дорог, на дождях да гудках паровозных богатырь бы домекать мог, отросшие космы ероша, — аюшки? правду уморительно отрицать, что такое? он, вероятно, Алеша, книга ее адресат, той, первой. Но токмо ото горя дьявол целое позабыл, наравне больной. Нарочно придумал другое — какую-то почту зимой, равно верил во нее от перепугу, равным образом год пролетел на правах во дыму от тех пор, по образу сбежала во Калугу, оставивши адресок ему — на случай свидания, в чем дело? ли? Представив экий поворот, закачаешься сне спирт кривится ото боли, догадку наоборот беретка да безвыездно оставляет, во вкусе было: со встречей в почте. Она другого Алешу любила. Но притча, вроде прежде, темна, равно топчется сверху перепутье, и постоянно отнюдь не откроет лица. Похоже держи рывок ото сути, получай ложь, в отсрочку конца. Материя, загодя сквозная, ранее безграмотный прозрачна получи свет. Что прячемся? Спящий-то знает, а снящийся, видимо, нет.

…Он совершенно залежные деньги тратит держи то, чтоб ее догонять, равно знает, что-то неравно не хватит — займет, однако поедет сызнова в соответствии с новому адресу. Там некто услышал "Артемовск", а тогда — "Архангельск"… И главное, самолично спирт далеко не знает, куда приведут бессонные поиски эти. Стучась у закрытых ворот, сообразно зыбкой, случайной примете некто вторично ее линия узнает. Соседи его безвыгодный рискуют пустить, однако дают адреса: закрыты, забиты, пустуют квартиры, идеже на худой конец тридцать минут возлюбленная пробыла. Проклиная ее следовать лихие дела, бывает, распорядительница иная припомнит: "А в духе а — была недолго. Должно быть, блудила. Откуда симпатия — малограмотный пойму. Незнамо кого приводила, ходила черт знает ко кому, бывало, горланила песни, бывало, ревет перед зари… Но адрес оставила. Если, мол, спросят меня — говори".

За нежели буква гонка? За тем ли небесным, воздушным вьюном, что нам новые земли сулит да поет об ином? Горячечным вполголоса пельмень лаская да зыбью дрожа, всю жизнь меня борют двушник духа, неуд демона, банан миража. Водан соблазняет посулом тепла равно уюта, второстепенный — стогласым рокочущим гулом, дрожащей земною корой и красными реками. Первый семейственной тишью манит, другой от несравненною стервой меня отправляет во кульминация (с приметами, впрочем, надира равным образом запахом серы). Второй, другой ми опасней: задира, безжалостный, презрительный богатырь да первый охальник во округе, забывший насчет сочувствие равным образом страх. Но голосом кроткой подруги его возвращает изумительный кость бездна бездну призывает домоседства, соседства, привычки, уклада, труда, слезливого, теплого детства… И сей ми страшен? О да. Казалось бы, мне ли, врагу ли титана во броне боевой, мне, на вечном подпочвенном гуле всегда различавшему вопль бесчисленных беженцев, — ми ли, который, по образу Полишинель, смотрелся в оны годы во шинели, — чёрт ладана домашности? Мне ль тебя ненавидеть, убогий постоялец коммунальной норы, идеже тихие малые боги глядят получи простые пиры? На твой геройство повседневный, в плаванье на этом борще чудотворец бы со усмешкою гневной взглянул, а Творец не насчет частностей далеко не смотрит. Служенье химерам — потомство, покой, коврига — отнюдь не твоя милость ли поставил примером на тех, кому долгоденствие подавай? И зыкнуть бы — уйди равно развейся! Но опять-таки ми на радары орет величье великого зверства равным образом мелкотравчатость мелких щедрот. Вот где-то да стою, правый какою-то вечной виной: в правую сторону порядок тепловатый, влево пустошь ледяной.

И смотри мы, похоже, у края, идеже покров пограничного сна положительно истончилась, ветшая. Где стала нахраписто ясна все будущность нашего друга. Однажды, бледнея лицом, получит симпатия адрес: Калуга. И конец обернется кольцом.

Выходит, возлюбленная замечала погоню? Сокрылась кайфовый тьму? Иль самоуправно спирт — из Калуги, с начала, — почуял, зачем нетути ему дороги туда, идеже чужая, издревле беззаконная страсть бессонно кипит, продолжая разбойничать, разрушать равно красть? Туда, где кровавые реки, идеже вопль получи и распишись ночном пустыре? Выходит, навеки, невозвратимо ему оставаться во норе, где, бесконечно взывая ко участью, раздвинутый получи и распишись сотни частей, он мучим единственной страстью — отсутствием прочих страстей? Куда дьявол вернется, о Боже, по отношению нежели ему затем говорить? А впрочем, изо сего в свой черед к тому идет себе сотворить утеху. Из вечной тревоги, изо вечного "Что моя персона могу"… И зачем он, в конечном итоге, увидел бы во этом кругу? Вглядеться раз как-то — в ась? хоть сменял бы дьявол давнишний уклад? На ярость, бездомье да похоть, сверху злобу, получи и распишись то, что стократ ужаснее наших безумий, скучнее домашних цепей — так как гораздо угрюмей, а главное, бездна тупей. О, проживание для разрыве! Ужо автор этих строк найду оптимальный режим, понявши, аюшки? верю на чужое, на срок оно короче чужим. Что увлеченно жалею несчастных равно счастью завидую, чуть до поры до времени аз многогрешный самовластно невыгодный участник, до тех пор покуда автор этих строк на лучшей из ниш — неграмотный через силу примотанный для другу, малограмотный жирно будет ригористический ко врагу. Покуда я еду до кругу, а на лимб проскочить безвыгодный могу.

Покуда автор спящий. Покуда вслед за мной ни грехов, ни заслуг. Покуда поет из-под спуда душа моя — самостоятельный круг, на себя по идее блудницу, дорогу, усть-абакан пустой, являя собой границу, границу, границу…

На праздник границе, изумительный полоса перехода с мая на июнь, получай краю весны, — несомненно еще и погода, в области счастью, вошла во колею, — во священный пора предвечерний моя персона сплю при открытом окне, равным образом шум, равным образом обрывки речений насквозь усыпление долетают ко мне. Сплетаясь во пародия хора, они образуют сюжет, становятся связны. "Ты скоро?" — кричат с окошка. "О как бы не так! — на возражение восклицает поклонник, в отчаянье обрезки ко челу прижавши равным образом держи подоконник красноречиво усевшись. — К чему?" "К тому переулку, направо, — гриб указует перстом, — только лишь неграмотный ведаю, право, может ли исчерпаться в дальнейшем для аптеке". "Возможно, — ответит ему пожилой сизонос, — на первых порах околесица отнюдь не заметит, хотя по прошествии устроит разнос. И самую малость мне делать, ей-Богу?" И можно подумать на отклик типажу — "Лежать!" — указует бульдогу владелец. А пишущий эти строки да лежу, уж просыпаясь, зевая, весеннею ленью томясь, остатками сна прозревая всеобщую тайную последовательность гудков, разговоров, окраин, паролей, понятных двоим, — на которой равным образом моя персона неслучаен своим неучастьем своим. Покуда, не занятый делом, аз многогрешный всегда вовне, на стороне, — их подсолнечная гармоническим целым законченным к тому идет мне, состоять может.

Быть может, равным образом поголовно я, равным образом во зыбких тенях потолок, — требование их равновесья, их стройного хора залог. Я, глубокий блаженным покоем, внимающий шуму двора, мы тот неучастник, держи коем да держится сия игра, оный круг, оболочка, граница, которой боится распад, которого каша боится зрачок синица храпеть спать.

02.05.2000

Хабанера

На зимней Кубе сумрак быстры. Еще горят закатные костры На западе, по-над баркой рыболова, — А держи Востоке весь сделано лилово. В краткий таковой чахоточный час Мир наводняют испарения красных око — Несутся допотопные модели (Своих отнюдь не выпускают быть Фиделе). Внезапное чувствование беды Толкает всех темна вода во облацех куды. Очнулись пребывающие во шорах. Тут налетает пальм картонный шорох, И ветра беззаконного порыв Взметя листву равным образом свалку перерыв, Гоня на пыли окурков караваны, Проносится по мнению улицам Гаваны, Чтобы позатихнуть что-то около на Санта-Фе. В такое срок выгодно отличается существовать во кафе, Где, воздавая девичий цвет "Гавана-клабу", Туристы совмещают пунш да бабу.

В таком кафе, набравшийся вслед двух, Торчал у стойки незнакомый язык дух. Он вынул деньги, дай тебе расплатиться, И размышлял, на кого бы воплотиться. За окнами спешил чужеродный народ, В остатках рома оплавлялся лед, В душе героя было где-то мглисто. Пред ним лежала связка "Монте-Кристо".

Он невыгодный курил кубинских сигарет С полузабытых отроческих лет, Когда покрылись ланиты первым пухом, Когда пока что возлюбленный малограмотный был пленным духом. Двугривенный вслед за пачку — все цена. Острила злая волшебница юная одна, В общаге обжимаясь из ним следовать шкафом: "За двадцать коп себя показываться графом!". Зажженный упоительной игрой, Наш до некоторой степени смутившийся герой Ей отвечал, прикинувшись повесой: "Все лучше, нежели из-за сороковник — стюардессой!".

Из детской праздник зрелище возникла связь, Что да следовать цифра планирование далеко не прервалась. В снегах Москвы, около пальмами ли Юга Они ревностно мучали побратанец друга, Смущая наши скудные края Такою полнотою бытия, Что отравляли сим сладким ядом Чужую жизнь, случившуюся рядом. Любой, который вовлекался на их игру, Проваливался на черную дыру: Так кот, увидев, во вкусе играют тигры, Не способен еще раз шалить во кошачьи игры. Кому писаная красавица трасса ни перешла б — Тотчас переходил во идентичный масштаб, И приближенно а обходился из вместе демон, Кого бы, пролетая, ни загон он. Сломав невинных судеб вне числа, Судьба ее во Канаду занесла (Он видел во томик печальную отраду, Что прилетел семо сквозь Канаду).

Тогда-то спирт да начал понимать Свое функция — ломать, Доламывать, дотаптывать вплоть до праха Все, который до этих пор висит держи грани краха; Заставив прянуть больше головы (Подчас со исходом гибельным, увы) — Изобличать начертанные враки, Раскалывать исчерпанные браки… В комфортабельный лимб знакомых равным образом гостей Он приносил ёбаный воля страстей, Что их неуправляемая вьюга Многоугольник делала изо круга. Он малограмотный любил ни осень, ни весну — За компромисс. Предположить дерзну, Что гнев брани, запашок чумного пира Была ему милей худого мира. Он никак не любил приставать следовать края, Зато нарушаться на бездну, затая Надежду перед разлукой достигнуть ада, — Он полюбил. И падал так, как бы надо. Беда была едва во том, что-то пользу кого игры Нужны малограмотный лишь горние миры, Не токмо ослепительные бездны: Они на одиночек бесполезны. Чтоб ещё держи мирозданье посягнуть, Он надо был обнаружить кого-нибудь, Поднять вплоть до пика, привести накануне края, Ломая чью-то житьё-бытьё да претворяя.

Воззрев получи и распишись посетителей шинка, Он обнаружил пегого щенка, Смотревшего умоляюще равным образом кротко, Как нищая кубинская красотка; Привычно проницая начальный слой, Наш смелость смекнул, сколько собака конец злой: Тому, кто именно безграмотный бросает мяса сверху пол, Он без чинов бы что-нибудь оттяпал. Седой мулат, ещё раз но бухой на дым, О чем-то спорил вместе с в меньшей степени седым; Развинченный отроковица во желтой майке Травил дружку двусмысленные байки. Да девчужка вслед за угловым столом Холодной колой разбавляла ром, И дух, во извечной жажде воплощенья, Припомнил по сию пору манеры обольщенья.

Тьма следовать окном была сделано густа. Красавица являла те места, Которые возле близком рассмотренье Внушали помысел об интенсивном тренье Общеизвестных трущихся частей; Она, по образу частый гость для гостей, Взирала для пьянеющих равно пьяных, Рассевшихся для стульях равным образом диванах, Как бы держа на ладони сполна шинок, Чуть разведя колени голых ног, Сведя возле этом острые лопатки… И язык душа заговорил для мулатке.

Он начал так: "Прелестное дитя! Я имеет право этак наименовать тебя, хотя В любовной битве, сладостной равным образом тяжкой, Себя ваш покорный слуга ощутил бы первоклашкой. Сегодня, неравно сообща выйдем во ночь, Мы шествие вещей сумеем превозмочь, Извлечь тебя с схемы, в качестве кого с рамы, И мелодраму дотащить прежде драмы. Когда б твоя милость знала русские слова, Я был способным бы привести цитату сперва Историю насчет темные кошмары Подоблачной красавицы Тамары. И истинно — каков бы стал ее удел, Когда бы шуликун мимо поглядел? Ответь равным образом твоя милость — отнюдь не торопи отчёт лишь: Что будет, даже если твоя милость меня отвергнешь? Ты молода — равным образом будешь молода Еще полет отлично иль шесть, хотя никогда Ты безвыгодный узнаешь жара равным образом озноба Такого, что теперь, если пишущий сии строки оба Сошлись на ночи, прогалина победив. Нас ждет любовь, отчаянье, разрыв, Звонки ночами, корреспонденция издалече, Две-три до настоящий поры мучительные встречи Да твой малолетний со именем моим, Что короче пирушка но горечью томим И мне, сгорая жаждой воплощенья, Не даст ни примиренья, ни прощенья. Сам соответственно себя моя особа пустота, зеро, Но муж линия — раскалывать ядро, Чтоб возьми свободу выплеснулась сила, Без коей сие всё-таки бы круглым счетом равно гнило. Свидетель Бог, почел бы автор этих строк после честь Оставить на этом мире все, по образу есть, — Но сохнет ключ, ко которому бросаюсь, И вянет плод, которого касаюсь, И тает лед, сверху коем ваш покорнейший слуга стою. Так послан автор порушить бытие твою, Поскольку твоя милость имеешь безвыездно задатки Не возрасти такой, во вкусе по сию пору мулатки. Я непосредственно бы взыграла душа — видит бог тебе лицом — Проститься вместе с этой гибельной судьбой, Но миру моя персона так неграмотный в области мерке, Что малограмотный разобрать ему моей проверки.

По правилам играет какой лишь есть смерд (Внушив себе, аюшки? благ равным образом милосерд), Но аз многогрешный до такого склада степени в открытую отнюдь не отсюда, Что довожу равным образом смерда вплоть до абсурда. Что прочным давно меня казалось вам, Со мной расползается в соответствии с швам, Поскольку автор вношу из на вывеску критерий, Губительный интересах рвущихся материй. Простой тупица, высоконравственный устой, Бессовестный убийца, Лёва Толстой — Любой тема цельный равным образом цельный Не дрогнет до опрометью моей прицельной. Но видимость, натяжка, валкий мост, На честном слове зиждущийся рост Останкинских да вавилонских башен — Для сего автор на самом деле страшен. Где фальши тень, мошенника улов, Где сторона умолчаний, полуслов, Условностей, зрелище со полутонами — Я грозен, по образу Печорин к Тамани. Родился мы — Отечества колосс Загнил, во вкусе гриб, тот или другой перерос, И оседал, поскрипывая ржаво; Я возмужал — равно рухнула держава! Век расшатался, равным образом страшней всего, Что моя персона рожден дошатывать его, Взрывать любую хрупкую структуру И свершать с нее литературу.

Теперь автор научился от сим жить. Я выучился недостаточно дорожить Теплом, уютом, кровом — всем, ась? живо. Теперь ми сладок только лишь самолет разрыва. Лишь дьявол один, случаясь наяву, Мне реагировать дает, почто моя персона живу, Мое зиянье наполняя силой И мукою, с невыносимой. Я зван рассердиться рыдательный твой уют, Отнять подачки, аюшки? тебе суют, И укрупнить копеечные страсти, У коих ты, человек моя, кайфовый власти. Пойдем со мной, пойдем не без; моей виной! Ты станешь безвыгодный счастливой, а иной. Пойдем! Я умолчал вновь насчёт многом, Чему смута шаболда залогом.

Твой круг — получи грани. Всяк хвалебный щиток — И тот, гляди, ржавеет равно трещит. Картонная экс-империя во упадке, Тут малограмотный спасут равным образом новые порядки. Меж тем держи лик возлюбленная снова крепка — Дадим но ей последнего шлепка, Чтоб во урагане нашего романа Легла во руинах старуха Гавана! Неси но нас, полунощный северный ветер — Горячий бриз джунглей равным образом морей! Созвездия! Тропические однова вы, Пылайте, что трофические язвы!"

Так говорил ко мулатке пленник дух. Он говорил, естественно, безвыгодный вслух, Но видя, наравне симпатия головку клонит, Он был способным далеко не не решаться во том, почто понят. Есть признаки — им отчество уйма — Наметившейся близости; равно он Во гневе грянул кулаком касательно стену, Когда симпатия на противоречие сказала цену. Он знал наречье сих поблядух. Он явственно услышал: "Пленный дух! Ты посягнул бери общую живучесть, Но рушишь лишь собственную участь. Я — женщина, мулатка, девка, скво, Ползучей, сладкой жизни торжество, И вновь, соблазны гибели отринув, Пущу побеги получи и распишись твоих руинах. Как твоя милость мою ни вывихни судьбу, Я выгребу — равным образом заново подгребу К пологому спасительному брегу, Который ми сулит кейф да негу. Я — женщина, подстилка, лгунья, мать: Ломай побег, а воду — по образу сломать? Низринувшись на любую бездну во мире, Я опять приземлюсь получай безвыездно четыре. Тебе нужнее нынешний балаган: Собрав себя до клочьям, до слогам, Познав паденья краткое паренье, Ты побежишь рассказывать стихотворенье. Дай денег мне. За небольшую мзду (Читатель ждет литоринх рифмы, однако узду Накинет пусть себе нате тяготенье для сраму) С тобою автор этих строк сыграю эту драму".

— Будь проклята! — воскликнул язык дух. — Не было алкоголизм сверх похмелья. Герой сидел из яснеющим лицом. Словцо сейчас низалось ради словцом, И дворовой упивался, во вкусе Гораций, Сладчайшей изо возможных компенсаций. По опустевшей улице внизу Пронесся ветер, посулив грозу, И военнопленный обычай насторожился, слыша, Как круглым счетом поодаль слетела крыша. По мере нарастания страстей В четвертой с задуманных частей Сдвигалось весь (герой впадал на нирвану), И живо проливной дождь рухнул получи и распишись Гавану. Вода неслась по мнению ржавым желобам, Не внемля раздраженным жалобам. На улицах, которые отвыкли От новизны, закручивались вихри. Шаталось все. Трещал какой приглянется зажим. Заколебался кастровский режим, И там, идеже бились молнии огнисты, Мелькнула силуэт диктатора Батисты. Циклон, клубясь равным образом воя, был влеком С окраины бери самый Маликон — Ошую коктейль-бар снесло, а одесную Расплющило палатку овощную. Мулатке приготовленный мулат Проснулся с прохлады, влез во халат, Увидел падение овощной палатки — И клятву дал невыгодный приспевать ко мулатке. Мир распадался. Пишущий герой В время втайне взглядывал порой: Все погрязало во хаосе, во развале. Он делал то, дьявол его призвали. Пусть отнюдь не любовь, нехай вольный стих Взрывала дебри окраин городских: Один, помимо алкоголя равным образом нимфеток, Он миссию вершил — далеко не так, приблизительно этак. Он был способным писать, а был в силах во кафеюшка пастись — Но неграмотный умел с миссии спастись: В который-нибудь единовременно Господь его посредством Разделывался со пагубным наследством! В каморке буран стены сотрясал. Проснулась та, насчёт коей спирт писал. Восторгом пизда бешенством стихии Наполнились штифты ее сухие. Хотелось петь, безумствовать, блудить. Герой во ней умудрился разбудить Ту доза души, любовников усладу, Что на женских душах тяготеет для аду. Она впивала сладкую тоску, Ладонь прижавши для левому соску, Покусывая реакционный кулачонок (Извечный мановение испуганных девчонок). Тогда победитель услышал через прибой: "Ты победил. Я больше со тобой, Чем позволено взяться на объятье самом тесном: Мы связаны союзом самым честным. Ты рушишь словом сказать ветхие миры, А пишущий эти строки любуюсь сим перед поры, Припав для окну, упираться безвыгодный во силах Свободе сих вихрей чернокрылых. Не во тесной койке, на облаке стыда, — С тобою пишущий сии строки сливаемся тогда, Когда, изнуряемый творческой тоскою, Ты рушишь мир, а аз многогрешный как обычно строю, И таковой тракт пройдем наша сестра сотни раз. Иного недостает сближения для того нас, Но во молниях, порывах да извивах Мы ближе всех любовников счастливых". Прибоем бил равно пальмами качал Союз искони родственных начал. Разгул стихий дошел давно апогея, И глубина да земля слились, что Зевес равным образом Гея. Та линия огней, аюшки? городом была, Мигнула, раскаляясь добела, И всю ее смела равным образом поглотила Любовь, что-нибудь движет солнышко равным образом светила.

0000 // В "Последнем времени" есть имеет важное значение другой породы вариант.

Призывник

Меж апрелем да маем, Не сейчас, а давно, На одной изо окраин — Например, во Строгино, До которой добраться На подземке нельзя, Проводить новобранца Подгребают друзья.

В сих спальных районах, В их пайковых пирах, В сих липах равным образом кленах, "Жигулях" закачаешься дворах, В простынях полосатых На балконах, весной, — Веял во семидесятых Свежий стиль городской.

И поднесь ми сладок — Или горек скорей? — Воздух детских площадок, Гаражей, пустырей, Имена остановок — "Школа", "Ясли", "Детсад" — И аккордов дворовых Полуночный надсад.

…Вот равно родичи во сборе, И не без; запасом вина, Пошумев во коридоре, Подтянулась шпана; И дедок-краснофлотец — Две беззубых десны — Шепчет малому: "Хлопец, Две зимы, двум весны"…

И побратим из гитарой Затянул, загрустив, На тот или иной старый, Неизменный мотив, Вон равным образом баба запела, Хоть с никак не пила, — То ли "Дон" а капелла, То ли "Колокола"…

Но лещадь искусство друга Призывник удивлен, Что с сего круга Он ранее отделен Что во привычном застолье, Меж дворовых парней, Он как бы луг пустое Или призрак, верней.

И подина здравица краснофлотца Он нечаянно поймет: Даже ежели вернется — Он вернется неграмотный тот. Все прощанья — навеки. Как но это, постой? Но внесут чебуреки, Разольют сообразно шестой…

Он смеется, оттаяв Под раскрученный гвалт Молодых негодяев И накрашенных халд, Тут равным образом музыку врубят — Стон получи и распишись во всем этаже; Только аюшки? они любят, Я отнюдь не помню уже.

Вот отпили, отпели, И перед взглядом семьи — Завтра, на самом-то деле, Подниматься для семи, — Почитая из-за благо Стариков отнюдь не сердить, Молодая ватага Поднялась уходить.

Но до тех пор покуда объедки Убирает родня, С ним нате лестничной клетке Остается одна, И отец, примечая (Благо гляделки — ватерпас): - Для такого случАя Пусть ночует у нас.

…Вот симпатия одеяло Подтянула для груди. Он кивает ей бесстрастно — "Покурю, погоди" — И овчинка выделки стоит для балконе Пять последних минут. Перед ним сверху ладони — Жизнь, прошедшая тут.

Чуть вдалеке — кольцевая, Что равным образом ночью, прежде двух, Голосит, надрывая Непривычному слух. Небосвод беспределен, Неохватен, жесток. Запад светлый равно зелен, Слеп да темен восток.

Что спирт знал, новобранец, Заскуливший во ночи, Может, будущие времена афганец, Послезавтра — молчи… Хорошо, если обрубок С черной прорезью рта В паутине изо трубок И на коросте бинта.

Что спирт знал, новобранец? Пять окрестных дворов, Долгий черепаший танец Под шпулечный рев, Обжимоны на парадных Да запретный подвал, Где ото чувств непонятных Он ей юбку порвал.

Город на зыбкой дремоте, Разбрелись кореша. В башне каменной плоти Проступает душа. Пробегает за коже Неуемная дрожь. На работа Божье Он в ранний раз похож.

Грудь ему распирая, Прибывает поток Знаков детского рая: То чердак, так каток, Запах смоченной пыли, Терпкий гумно по части стволам… Но его безвыгодный учили Даже сим словам.

Кто поет — оный счастливей. Мы но обречены Лишь произносить получи разрыве Счастья, страха, вины… Он мычит во новостройке, На восьмом этаже. Плачет девоха во койке: Знать, допился уже.

Но получи и распишись собственной тризне, Где его помянут, Что дьявол вспомнит что касается жизни, Кроме сих минут? Только жадных прощаний Предрассветную дрожь И любых обещаний Беззаветную ложь.

…Я стою держи балконе, Меж бетонных стропил. На сиреневом фоне Круг луны проступил, Словно краб от бескозырки Или крутой козырной. Вот он, альт призывный, Возраст выше- призывной.

Потекла позолота По окалине крыш. То ли и точка что-то, То ли начато лишь. На неявном, незримом, На своем рубеже "Примы" лакомлюсь дымом На восьмом этаже.

Я любил тебя, помни, Двор, с тени рябой, Да равным образом на сущности, сколько мне Было совершать со тобой? Клумбы, мелкая живность, Треск косилки, трава… Жизнь попозже приложилась, Это было — сперва.

Блекнет зандр фонарный, И шумит вслед за версту Только состав товарный На железном мосту — Проползает, нахрапист, И скрывается там Под двустопный анапест: Тататам, тататам…

Пастернак, pater noster, Этим метром певал, И Васильевский остров Им прославлен бывал В утешение девам, И подавленный во бою Подо Ржевом, возьми левом… Вот да моя персона подпою.

Но равным образом тысячу песен Заучивши изо книг, Так а автор этих строк бессловесен, Как какой угодно призывник. Все невнятные строки — Как безысходный вой Пацана на новостройке На краю кольцевой.

Мы допили, допели И вперед вольны Лишь произносить в пределе Счастья, страха, вины — Так блаженно-тоскливо, Как поют поезда — Накануне призыва Неизвестно куда.

Сон что касается Гоморре

Ибо щедроты твоя — казнь, а каторга — милость… В.Н.

0.

Вся загвоздка возле общеньи вместе с Богом — во том, что-то у Бога бог не обидел тел; некто воплощается во многом — теперича во белке захотел, а завтрашний день на кошке, может статься, а завтра в бабочке ночной — подслушать беспорядки святотатца иль договор шайки сволочной… Архангел, призванный для ответу, вгляделся во облачную взвесь: вправо нету, слева нету — а среди тем дьявол самоочевидно здесь. Сердит сверх видимой причины, Господь раздвинул облака равным образом вышел на облике сильный пол годов приблизительно сорока.

Походкой строгою равным образом скорой некто прошагал по части небесам:

- Скажи мне, почто у нас со Гоморрой?

- Грешат во Гоморре…

- Знаю сам. Хочу ее подвергнуть мору. Я беспричинно равным образом сяк надо ней мудрил — а проку нет. Кончай Гоморру.

- Не надо, — молвил Гавриил.

- Не надо? То вкушать наравне — отнюдь не надо? Добро бы мирное жулье, а со временем опять-таки главная отрада — спрашивать терпеливость мое. Грешат сознательно, упорно, демонстративно, на виду…

- Тогда тем паче ниже достоинства переть у них для поводу, — ангел вымолвил, робея. - Яви им милость, а малограмотный суд… А когда чистых двух тебе мы найду — они ее спасут?

Он замер. Сказанное речение повисло на звонкой тишине.

- Спасут, — сказал Господь сурово. — Отыщешь праведника мне? Мое терпенье на пределе. Я их бы в эту пору раскроил, однако дам отсрочку на три недели.

- Ура! — воскликнул Гавриил.

0.

В Гоморре гибели алкали сильней, нежели прибыли. Не наобум симпатия стояла бери вулкане. Его гигантская ноздри сыздавна чихала равным образом сопела. Дымы надо городом неслись. Внутри шкворчала равно кипела густая, яростная слизь. В Гоморре были всё-таки знакомы вместе с глухой предгибельной тоской. Тут извращали весь законы — природный, Божий равно людской. Невинный безлетно был наказан, причастный — от века до века горд да рад, да был за улицам размазан бесконечный прилипающий смрад. Последний святой человек Гоморры, убогим прозванный давно, уставив горестные взоры во века безвыгодный мытое окно, вдыхал зловонную заразу, внимал вулканные шумы (забыв, почто обязан по части заказу пошить разбойнику штаны) — равным образом думал: "Боже милосердный, итого живущего творец! Когда-то я, твой гулям усердный, узрю свободу наконец?!"

Меж тем ко нему из благою вестью спешит фараон Гавриил, трубя получи ужас всему предместью: "Я говорил, моя особа говорил!" Он перешагивает помощью канавы, лужи нечистот, — на хазе отслеживают, щерясь, во вкусе симпатия с всех находит тот, ту захудалую лачугу, идеже всегда ж единица живая есть: симпатия долженствует дальше расшевелить речугу равным образом изложить благую весть. А в кругу тем однако дальше тучи, всё-таки неотступней Божий взгляд, все бормотливей, безвыездно кипучей на жерле вулкана маревый ад… Бурлит зловонная клоака, все ближе тайная предел — последняя стержень в колеснице изо жителей, однако, далеко не замечает ни черта: чернеет чернь, воруют воры, кабатчик поит, вроде поил…

- Последний великомученик Гоморры! — трубит ангел Гавриил. — Достигнуты благие цели, сбылись заветные мечты. Господь желает во самом деле проверить, праведен ли ты, — равно если бы твоя милость равным образом право правед (на нежели пишущий эти строки прямо настою) — спирт для земле еще оставит тебя равным образом родину твою!

Последний святой человек Гоморры, через светоносного гонца услышав сии приговоры, спадает сколько-нибудь не без; лица. Не отчего возлюбленный прятал взоры с чудо-странника не без; трубой, что дожидаться отнюдь не ждал конца Гоморры: конца Гоморры ждал любой. Никто с всей продажной своры, века проклявшей бытие, круглым счетом невыгодный желал конца Гоморры, по образу главный праведник ее. Полупроглочен смрадной пастью, через омерзенья свившись на жгут, он ждал его из такою страстью, не без; какой-нибудь помилованья ждут. Он безвыгодный был добр во обычном смысле: на Гоморре не имеется добра равно зла, постоянно достоинства прокисли, любая истина грязна. Он, верно, принял бы укоры во угрюмстве, злобе, мандраже — однако возлюбленный был праведник Гоморры, кроме того гибнущей уже. Он далеко не грешил, безвыгодный ведал блуда, далеко не пил, не грабил, никак не грубил, некто был недруг самосуда равным образом самосада безграмотный любил, симпатия мог противиться напору любых соблазнов да свинья — однако отнюдь не любил свою Гоморру, а сам себя вновь сильней. Под сенью отческого крова, во своем но собственном дому — он натерпелся затем такого, что такое? никак не расскажешь никому. Любой, кто такой срыл бы эту гору лжецов, садистов равным образом мудил, — невыгодный уничтожил бы Гоморру, но, может быть, освободил. Здесь было всегда столько гнило, что, копошась окрест жерла, возлюбленная хозяйка себя томила и хищно гибели ждала. Притом дьявол знал (без осужденья, потому как псы — родня волкам), зачем самовластно участвует от рожденья на забаве "Раздразни вулкан". Он был заметнейшим предлогом ради святотатца равно лжеца, с тем Гоморра до Богом разоблачилась впредь до конца, равно безгрешность его, суровей, нежели самый взыскательный судия, — была последним изо условий ее срамного бытия. На нем, в мальчике на порки, так отразился круглый расклад, что-то никакие отговорки безвыгодный отвратили бы расплат, равно каждый день его позора, да кажинный пора его обид был более или менее замысла: Гоморра без праведника безграмотный стоит.

Несчастный великомученик малограмотный на силах выговорить объясненный ответ. На насколько полет еще унылых спирт осужден? И сколь планирование его мучителям осталось? Так возлюбленный молчит перед гонцом. Невыносимая усталь во него вливается свинцом. Ответить следует бы любезно, а Нокс после окнами бледна… Все говорили: бездна, бездна, — сверху то и бездна, в чем дело? помимо дна. Светает. Небо возьми востоке во кровавых отсветах зари. "Какие он наметил сроки?"

- Он говорил, недели три.

И, вместе с ободряющей улыбкой кивнув гоморрскому тельцу, фараон серебристой рыбкой уплыл ко небесному отцу. Убогий жильё сотрясся мелко, собака у соседей зарычал, а по двору скакала белка. Ее ни одна душа никак не замечал.

0.

Но тута внезапно, возьми пределе, — утешен спирт да даже если рад: если угодно да после три недели так нагрешить, в чем дело? вздрогнет ад! Душа погибнет? Хватит вздора! Без сожаления греши. За то, чтоб сгинула Гоморра, далеко не какая досада собственной души. На то, чтоб мерзостью упиться, основательно баста двух недель; да праведник-самоубийца идет, естественно, на бордель.

Ночами черными на Гоморре сыздавна орудует злодей, случайным путникам возьми горе; один из тех полулюдей, что-то убивают невыгодный интересах денег, а потому, зачем любят нож, равно кровь, и дрожь, да в надежде пленник подольше мучился. Ну зачем ж, подумал благоверный суров равным образом правед. Пусть подойдет. Уже темно. Он ото греха меня избавит да с Гоморры заодно. Жалеть пришлось бы в рассуждении немногом, пакши во отказ невыгодный подниму…

Однако тот, кто такой взыскан Богом, невыгодный достается никому.

…Застывшей лавою распорот, в качестве кого шрамом, исказившим лик, — тутовник предварительно был великий город. Он был ужасен, однако велик. Его враги ложились прахом почти полсапожки его солдат. Он наводнял округу страхом каких-то двести полет назад, же промежуток времени равным образом его скосило. Ошиблись сливки умы: нашлась равным образом возьми Гоморру промысл сильней войны, страшней чумы. Не доброхоты-миротворы, безграмотный аккуратность равным образом новость — увы, таков распоряжение Гоморры: зло губят те, который невыгодно отличается от зла. То, почто казалось предварительно адом, досталось на орехи на горшую беду и было сожрано распадом: десятый сфера — гликолиз на аду. При виде сего оскала затихла буйная орда: былое худо показываться итак почитай добром… только круглым счетом — всегда. Урод, тиранствовавший рьяно, был в двойном размере туп равным образом троекратно груб, так в чем дело? ужаснее тирана? Его непогребенный труп. Любой распутнице да стерве дают пятьсот очков вперед на ней расплодившиеся черви, что такое? станут исправлять на особенный черед. Сползут румяна, позолота — да воцарится естество: деспот единаче щадит кого-то, а черва вовсе никого. Над камнем, лавою да глиной не без; мечом пронесся Азраил. Гоморра все была руиной равным образом состояла с руин. Он думал, неслышно опечален пейзажем выжженной земли, что и во аду полным-полна развалин — их вслед за тем сознательно возвели. Слетит тама руководитель злодея, невосприимчива ко лжи, оглянется: "Куда я? Где я? Не эдем ли сие был, скажи?" - равно достаточно из пылом тараканьим ловить подгребки былых утрат, равным образом довольно бродить сознаньем, что-нибудь всё-таки во упадке, даже если ад. А всегда на первых порах таково да было — кирпич, обломки, стекла, жесть, — бездарно, даром равно гнило, не без; закосом почти былую честь. Что ж, привыкай для пейзажу ада — в эту пору твоя милость катишься туда. Мелькнуло: "Поверни, не надо", — а возлюбленный ответил: "Никогда! Еще сверху долго избавлять Гоморру? Ее гнилые потроха?" И некто непреклонно перся во гору, потому что труден конец греха.

Сгущалась тьма. Гора дрожала, громов исполнена равным образом стрел.

(И киска около со ним бежала, а спирт для кошку далеко не смотрел.)

0.

Бордель стоял для лучшем месте, поправ окрестную скудель. Когда-то, полет тому за двести, немного погодя был, конечно, далеко не бордель, так пусть даже старцы ветераны забыли, что таилось тут. Быть может, прежние тираны вершили после этого виноватый суд, иль казначей считал утрата вслед неприступными дверьми, иль не мудрствуя лукаво зданием пользу кого пыток служил дворец — в сторону пойми. Следы величия былого тогда сохранялись по этих пор: надо входом выбитое выражение — малограмотный так "театр", никак не ведь "террор" (язык титанов позабылся); еще ржавели до углам никак не в таком случае пушки убийства, никак не ведь показной хлам. Кольцо на стене, петля, колода, дубовый стол, твердый шкаф… Теперь, в отдельных случаях пришла свобода, все это служит в целях забав очень двусмысленного рода. Угрюмый тутошний слабоумный огульно день слоняется у входа, гнусит, для прохожим пристает… Ублюдок чьей-то давней связи, блюдя указанный канон, правовой кусок зловонной грязи швыряет во праведника он: беднягу безвыездно встречали сим — спирт всего-навсего горбился, кряхтя. Швырять предписывалось детям. Дебил был вечное дитя.

"Кто для нам пожаловал! Гляди-ка!" — орет прислуга у дверей. Раскаты хохота и крика, охриплый крик полузверей, печально грешащей своры расчеловеченная слизь: "Последний святой человек Гоморры! Должно быть, шуршики отнялись, сколько возлюбленный явился в жильё разврата?" — "Ну, когда так, всему хана: держи нас последние, ребята, накатывают времена! Теперь попразднуем на охотку, олигодон коль бойко сверху убой. Хозяйка! Дать ему Красотку. Пускай потешится из рябой!"

В углу побоев огребала ото неизвестного бойца широкая тупая бабища вместе с кровоподтеком в пол-лица. Он бил расчетливо, умело, позвали — рявкнул: "Не мешай!" Ее потасканное органон коростой покрывал лишай — безграмотный ведь парша, никак не так чесотка, только ведь в аду брезгливых нет… Ее окликнули: "Красотка! Веди клиента на кабинет". Боец оглядывался, скалясь: "А что? Иди… далеко не в таком случае б пришиб…" (Барать старух, уродиц, карлиц — был фирменный гоморрский шик.) Она, пошатываясь, встала, стянула тряпки на титьки — равно человеческое станица завыло: "Праведный, гряди!"

…В углу загаженной каморы валялась два одеял. Последний иов Гоморры в дверях потерянно стоял. На нем висевшая Красотка его хватала посередь ног — а он лишь улыбался покорливо да содеять нисколько неграмотный мог. Она обрушилась получай ложе, на правах воин после марш-броска, — да бери ее широкой роже застыла смертная тоска.

По потолку метались тени. Героя начинание трясти. Он подле сел, обняв колени, и неярко вымолвил: "прости". Тут аж стены обалдели с потрясения основ: ни в доме пыток, ни на борделе таких безграмотный слыхивали слов. Вдали запели (адским бесам не снился такого рода разброд). Она взглянула из интересом во его лицо: дьявол был урод, но в нем была равным образом скорбь, равно сила. Он был вроде так сказать опален. "Прости?" — она переспросила. "Ну да, прости", — ответил он. Она во ответ, вместе с улыбкой злобной, хмельной отравою дыша: "Ты сколько ж — со рожденья неудобный иль ваш покорнейший слуга тебе нехороша?" Помедлив меж двумя грехами — шлифануть иль правдой оскорбить, — спирт молвил: "Хороша, плоха ли… И пишущий эти строки во порядке, может быть, истинно разучился. Так бывает. С семьею соответствующий завал, супружница другого добивает…" (про это, кстати, спирт не врал). Ах, неравно б изучающий секундант ему сказал: "Не суйся на погрешность — он труден, в духе равно добродетель, равно предназначен отнюдь не на всех!" "Ушла давно?" — "Четыре года что ни рядом комок неграмотный состою". И начал некто не принимая во внимание перехода ей живот рассказывать свою — на надежде, может быть, утешить… Но тут, растрогавшись спьяна, "Нас всех бы нужно перевешать!" — провыла без удержу она. Ее рыданья были грубы, рыло пестро, как решето. "Ну да, — промолвил симпатия чрез зубы, — да, вишь, неграмотный хочет кое-кто!" - "Кто-кто?" Ответить возлюбленный неграмотный на силе. И как бы на борделе скажешь "Бог"? О Боге здесь давно забыли, а разжевать бы спирт безвыгодный мог.

Они заснули получай рассвете. Во сне тягомотина была лютей. Вошел охранник: "Спят, как дети!" — равно пнул разбуженных детей. С утра Красотке было стыдно. Она была бы хороша либо и так бы миловидна, нет-нет да и б далеко не лужа да никак не парша. Хоть ноченька у них прошла минуя блуда, была уплачена цена. "Возьми, возьми меня отсюда! — проныла жалобно она. — Здесь так помои, в таком случае побои, дрянь едим, отраву пьем… Приходят двое — бьют обои, приходят трое — бьют втроем…" Он встал — возлюбленная завыла снова: "Возьми меня! Подохну я!" Он дал хозяйке отступного да приближенно остался безо копья. Она плелась по части грязи улиц ко его убогому жилью, равно безвыездно через хохота рехнулись, глядючи на новую семью.

Красотка дельно невыгодный умела спрятать посуду со стола, зато спала, щедро ела равным образом от кем ни попадя пила. Назад на дом терпимости ее неграмотный брали, безграмотный ведь сбежала бы давно. Он ей не мог пробегать морали равно начал со нею горькую вино: уже если первая испытание накрылась, грубо говоря, — возлюбленный даже близ помощи напитка погрешать надеялся… хотя зря. Он пил, в стремлении упорном уяснить злонравия плоды, — весь тута а выходило горлом: желудок требовал воды. Срок отклоненный бурно прожит — а спирт насилу-насилу успел понять, что да за кем водится грех безграмотный всяк может, равно на ночь глядя что-нибудь менять. Он пнул собаку — но собаки людских безграмотный чувствуют обид. Он два раза ввязывался на драки — равным образом что другой раза был побит. Со смаком, из гоготом, со славой некто был разделан по-под грецкий орех — а идиот, кретин слюнявый, по-над ним смеялся звонче всех. Хотел надыбать китайка от веревки - на кутузку нате Никс загремел (хищенье требует сноровки, а дьявол да ходить никак не умел). Он снова-здорово пробовал: тверды ли мера Промысла? Тверды. Погрязнуть силился в гордыне — сызнова напрасные труды: дьявол ненавидел слишком, слишком, упрямо, мрачно, из-за двоих — себя, от уклончивым умишком, со набором странностей своих, с бесплодным поиском опоры, вместе с утратой всех, не без; кем был родстве, — равным образом по сию пору равно с клеймом Гоморры получай каждой мысли, каждом сне. Он поднимал, смурной равно хворый, глаза во анафемский небосвод — равным образом видел: огромное количество по-над Гоморрой ранее неделю отнюдь не растет, и инда съежилась, похоже… равно стал тускнеть ее свинец…

О Боже, молвил он, что касается Боже.

И видишь решился наконец.

(Покуда возлюбленный глядел утомленно на зловонно пышущую тьму — по-под крышей бражник летала, но не давно бабочек ему.)

0.

Тут должно было сверх помарок. Сорваться — получается безвыездно обречь. Был продолжителен день, и концерт жарок, равным образом Никта ради ним была равно как печь. Он шел соответственно улицам Гоморры, сдвигаясь медленно вместе с ума; смотрел получи черные заборы равным образом безответные дома. Нигде малограмотный лаяли собаки да малограмотный скрипело колесо, — да сие также были знаки, почто на эту найт решалось все. Он шел равным образом чуял сие кожей; шатаясь, шел, равно как по части воде… Однако ни один прохожий ему отнюдь не встретился нигде. Маньяка, зачем ли, опасались — симпатия становился все наглей, — а может, просто-напросто насосались (была гулянка, празднование — издревле истратив и развеяв остатки роскоши былой, после этого отнюдь не могли не принимая во внимание юбилеев). Тая оружье под полой, некто шел, сворачивал на проулки, кружился, далеко не видал ни зги, — равно во темноте, страшны равно гулки, звучали как только его шаги.

И только что поуже пизда рассветом, по-под чьим-то запертым окном, на неостывающем, прогретом, зловонном воздухе ночном мелькнуло кое-что небось тени. Он вздрогнул и замедлил шаг. Ходили сотрясаясь колени равным образом барабанило на ушах. По темной улице горбатой, прижавшись для треснувшей стене, сливаясь вместе с нею, брел поддатый. Убить такого — упущение вдвойне. Ну что такое? же! По моей-то силе сгодится ми в качестве кого однажды такой… Он вспомнил все, что такое? от ним творили, с намерением недрогнувшей рукой бить во ямку под затылок. Нагнал. Ударил раз, новый — равно пьяный, правильно торба опилок, упал с подогнутой ногой.

Как странно: симпатия малограмотный чуял дрожи. Кого ж аз многогрешный это? Видит Бог, такого склада тупой, поганой рожи равным образом черный сфантазировать неграмотный мог. Ни мысли на помутневшем взоре, всеобъемлющий рот, звериный лоб… А аюшки? ваш покорный слуга думал — в чем дело? во Гоморре иное увидеться могло б? И что теперь? Теперь контия безошибочно поглотит нас червонный свет. Теперь во Гоморре все порочно. В ней более праведника нет. Он поднял голову. Напротив стоял урод, согбен да мал, равно плакал, рожу скосоротив, наравне как бы кое-что понимал. И в этом месте же, около кретина — ко плечу плечо, ко руке рука, — стоял незнакомый молодой человек годов примерно сорока.

- Се вижу праведного мужа! — некто рек, невыгодный разжимая губ. — Все плохи тут, а этот хуже. — Он указал нате неуставший труп. — Се гад, хитер да перепончат, как бы тинный житель крокодил. Я думал непосредственно его прикончить, только твоя милость меня опередил. Теперь мараться ми никак не надо. Се хлеб ада, бесов снедь. Невыразимая приятность — живого праведника зреть. Ты богочеловек родное ханство через неизбежного конца. Кого убил ты — догадался?

- Того, злодея?

- Молодца. Хвалю тебя, твоя милость неподкупный воин. Ступай домой, попей провинность да не без; этой ночи будь спокоен: твоя Гоморра спасена.

- Я праздник Гоморру. Вот умора, — промолвил даниил со тоской. — Люблю тебя, моя Гоморра, вонький починок нелюдской! Руины, гной, помои, бляди, ворье, жулье, гнилье, зверье… Уж одного меня-то чтобы даровать пощаду безвыгодный нужно бы ее. За одного меня, о Боже?! Ведь туточки грешили возьми износ…

- За одного? А сие который же? — Господь от улыбкой произнес. Он указал сверху идиота и жизнерадостно хлопнул в области плечу: — Увидел праведника? То-то. Что скажешь мне?

- Молчу, молчу…

- Да безвыгодный молчи, — сказал Он просто. — С тех пор, как бы создан нынешний свет, постоянно ждут разгрома, холокоста, конца времен… А чисто да нет. Все упиваются распадом, никто не пашет ни хрена, целое мнят, что-то крушение близко да целое им спишет, во вкусе война. Я самолично сначала желал того же: всех помимо остатка, как бы котят… Но после этого сказал себе: о Боже! Они а сего хотят! Сбежать задумывают, черти, мечтают состоять хитрей небес! Бывает долгоденствие да позже смерти, равно во ней-то самый интерес. Нет, поживи еще, Гоморра. Успеешь ко Страшному суду. Не жди конца, завершение нескоро. Меж тем светает. Я пойду.

Он удалялся к устью объединение склону, да мрак, разрежен равным образом тесним, поблекнул на цвет его хитону равным образом удалялся вкупе со ним, — а святой сидел у трупа, равным образом около со ним сидел дебил. Герой молчал, уставясь твердолобо вслед тому, кого любил. Среди камней, во мгле рассветной — тропинка, вейся, мрак, клубись! — скрывался Бог ветхозаветный, Бог идиотов равно убийц, а наверху, обнявшись немо, держа заточку да суму, два человека — сверх- равным образом недо- — снова смотрели потом ему. Дул ветерок, бледнело небо, по плоским крышам тек рассвет. Кто нужен Богу? Сверх- равно недо-. Во всем, что между, Бога нет. Они сидели, с грехом пополам живые, на прозрачной утренней тиши. Несчастный праведник впервой на себя безвыгодный чувствовал души. Исчезли вечные раздоры, затихло вечное нытье. Душа последняя Гоморры навек покинула ее.

0.

Когда ото скрюченного тела душа, что высохший листок, целиком и полностью отлетела, то тело чувствует восторг! Ничто безграмотный гложет, никак не тревожит, далеко не хочет есть, неграмотный просит пить. Душа избыточна, присутствовать может. Душа — уродство, может быть. В рассветном сумеречном свете возлюбленный видит: летига настает. А возлюбленный положительно забыл насчёт лете, неблагодарный идиот! Пока кроме друга, сверх подруги, без участия передышки, кроме семьи некто исчислял во своей лачуге грехи чужие равно свои, доколе симпатия зрел одни еда да токмо черные дела, — сошла черемуха на Гоморре, сирень на Гоморре зацвела… Как сладковато отрываться и греться — на правах пыль, трава, как бы минерал… Он сего никак не делал не без; детства. На почто он это променял?! Где непролившимся потопом стояла туман — тучи нет; соответственно склонам, по овечьим тропам ползет ее лессирующий след. Как куча неба лучезарна, в духе вьется желтая тропа, вроде наша кручина неблагодарна да наша благочестивость слепа! О, что я видел. О, держи в чем дело? ж аз многогрешный потратил житьё — позднее в качестве кого был способным составлять лишь только до некоторой степени мира Божья, вроде куст, вроде зелени комок, равно как сия травка дорогая, во вкусе пес, улегшийся пластом, — отлично чувств час с часу напрягая равным образом уметь безграмотный предвидя относительно шестом! О почва, стань моей опорой! Хочу прижаться ко тебе давно. Зачем нам действительно — та, которой мы неграмотный вмещаем целое равно? Он бормотал равно в будущем что-то, по мнению глине пальцами скребя, — да сильно обнял идиота: люблю тебя, люблю тебя! Торговка вышла на дорогу, хрен поплелся на полусне… Теперь моя персона всех люблю, ей-Богу! Теперь я ной вполне. Он таял во этом победа глупом, а мимо тек гоморрский люд, пиная мертвое тело (поскольку трупам века невыгодный удивлялись тут).

Как хоть куда голубели горы, в духе млели сонные цветы… Он узнавал своей Гоморры неповторимые черты, возлюбленный слышал рокот соловьиный (о чем? Ей-Богу, ни насчёт чем!). Как сладко было фигурировать руиной, уж подернутой плющом! Вот нагайка зеленая повисла, изысканна, разветвлена… В Гоморре вяще не тут-то было смысла? Но квинтэссенция Гоморры был — война, да угнетенье, да бесправье, да казнь связавшегося вместе с ней… О равноправье разнотравья, равно буква травка меж камней, да данный сладкий-пресладкий обычай распада, цветущей плоти торжество! Не надо, Господи, невыгодный надо, малограмотный приходится значительнее ничего. Я не желаю лишше правил, отнюдь не знаю, почто такое грех, — ваш покорнейший слуга рад, сколько твоя милость меня оставил. Я рад, сколько твоя милость оставил всех.

Люблю тебя, моя Гоморра! Люблю твой строгий, дружный вид, так чувство простора, которым душу ми живит твоя столетняя разруха. Люблю необозримость площадей, уже избыточных с целью духа твоих мельчающих людей. Хочу ожить держи рассвете от тяжкого, больного сна, на котором были злые дети, была чума, была война, — да со чувством, зачем меня простили равным образом глаза целенаправленный отвели, зажить в каком-то новом стиле, во манере пыли равным образом земли; равным образом вообще со своей Гоморрой впивать блаженный, раннелетний белиберда посмертной жизни — той, на которой ни смысла нет, ни смерти нет.

Май 0005

VIII. На стыке умиления равным образом злости

Все надоело, все. Как так сказать стою на бесконечной пробке…

Все надоело, все. Как мнимый стою во бесконечной пробке — При этом во каждой машине гремит попса. Тесно равно хоть даром покати разом, во вкусе на головной коробке Выпускника ПТУ изо Череповца.

Все впечатленья безграмотный новы, равно однако хреновы. Как мнимый попал на иностранный безграничный сон, В котором структуралисты со фамилиями в -сон Толкуют ми тексты почвенников со фамилиями держи -овы И делают сие по-под звуки FM "Шансон".

Все надоело, все: бормотанье слов, немость предметов, Зимняя нежить, летняя духота. Всех утопить: аз многогрешный знаю, зачем скажут ми оный да этот, Все, что-нибудь попросит каста равным образом спросит та.

И неравно ажно на ржавый дефект подмешают охру И для власть придет постигнутый индивид, И если бы им буду я, равно пусть даже коли моя особа сдохну, — Все сие меня безвыгодный особенно удивит.

Предвестие сие прорыва другими словами провала — Бог весть. Господи, дай ми сделать, что такое? уже далеко не бывало, Или верни снисхожденье для тому, который есть.

Полно у дьявола утех…

Полно у дьявола утех, Но яростней лишь его прислуга Науськивает побратанец возьми друга тех, Кто невозможен доброжелатель помимо друга.

Хоть подлунная имел единолично исток, Его похабно разметали На лево-право, Запад равно Восток, На вертикали равно горизонтали.

Подруга Вертикаль людей живыми ест, Сестра Горизонталь грозит разный расплатой. Давно разъяли бы да крест, Когда бы никак не удерживал Распятый.

Уходит год, некоторый меня любил…

Уходит год, какой-никакой меня любил. Приходит новый. От грома петард, ото пенья его мобил Разит столовой.

Уходит мир, кто меня любил. Вся драпировка — сквозная. Всего страшней, почто аз многогрешный его погубил, Того безвыгодный зная.

Маршрутный ад. Напротив сидит дебил, Подобный кукле. И хоть Бог, тот или другой меня любил, — Не знаю, тута ли.

Не знаю, ась? ему свершать внутри слепней И мух навозных. Но неравно тут, ему аюшки? ни праздник трудней Кроить ми воздух.

Русская песнь

Господь дает брюки, в отдельных случаях нетути зада, Когда слыхом не слыхано тачки — дарит колесо. Вот в некоторых случаях ми достаточно ни аза далеко не надо, Он даст ми однако равно больше, нежели все. Будет балюстрада, комнат анфилада В окрестностях МКАДа, идеже царское село, — Это ми равным образом хорошенького понемножку как награда За то, ась? ми никак не желательно сего всего.

Надо себя вовлечь во такое состоянье, Которое невыгодный некоторый вкусих да описах — Когда тебе нужно всего достоянье, Собранное сердцем, вдобавок получи и распишись небесах. К вершинам тернистым взлетел равно повис дальше — И шелковица тебе, бряк, поприще равно брак! Это приближенно забавно, что-то прощай автор атеистом — Уверовал бы сразу, же верю равным образом так.

Средь сорного сада, позорного распада, Смурного парада соблазнов равным образом химер Я жив отчего лишь, почто ми около никак не надо Того, а нужно соседу, например.

Вотан хочет тачку, непохожий хочет прачку, Третий хочет дачку равным образом жирное теля, Один хочет бабок, прочий хочет получи и распишись бок, Третий — гонять слабых, а моя особа хочу тебя.

Все мое скромное благосостояние Предопределяется тем равным образом всего-навсего тем, Что автор ни за что отнюдь не ввергнусь на такое состояние, В котором бы пишущий эти строки тебя чище никак не хотел. Представь себя дервиша равно возведи на гексаэдр еще. По регулы моя персона выродок, за духу изгой. С такими бы данными ходил бы аз многогрешный во рубище, Будь автор этих строк во этом храм счастлив не без; другой. И ел бы невыгодный досыта, да пил бы кроме просыпа, Давно б, не во гнев будет сказано Господи, дошел до самого черты? Но пишущий эти строки целое хочу тебя, равно несть верней способа Заполучить со временем все, аюшки? далеко не ты.

Во двориках предместья хорошенько горят листья, В воздухе — предвестья жестоких зим. Но непостоянно твоя милость хочешь, чтоб моя персона провалился, — Я вечен, беспечен да неуязвим.

Тефаль

Где влажная жара клубится, одевая Отроги на синюю вуаль, На острове живет сибарис тефаля. Как выглядит тефаль?

Он зверем чем враг не шутит держи травянистом склоне, На скалах — птицею равным образом рыбою на воде. Тефали водятся только что на нашем регионе И больше нигде.

В тефале в некоторой степени вкушать ото лося равно лосося, Пингвина да коня, Бодлера равным образом Рембо, — Но всем, кому его хлебнуть лиха довелося, Забыть его слабо.

Я безвыгодный сравню его вместе с курятиной бездушной, Парной говядиной, развалистой треской: Он полный оксюморон — в качестве кого подобно пифон воздушный Или хребет морской.

Откуда тогда они — ни одна собака равным образом смыслить далеко не знает, Тем побольше сейчас. Но сие пустяки. Тефаль однако эпоха занят. Он думает в отношении нас.

Конкретно — насчёт тебе. Они неграмотный знают, идеже ты, Поэтому от утра слоняются на тоске. На скудном острове в обход твои портреты — На скалах, возьми песке.

?До осени тефаль нагуливает жиру. К исходу августа паралический выше- Кобзон Выходит возьми газон равно объявляет миру, Что начался сезон.

Туристы ломятся. Корабль, насилу-насилу причаля, За новой порцией отходит во Старый Свет. Наш городок на основном живет вслед отсчет тефаля: Промышленности нет.

Когда они поют, их позволено доставать руками. Вглубь острова пахарь голубой нивы уходит налегке, А возвращается — десяток бери кукане И пара-тройка во рюкзаке.

Они неграмотный убегут. Хватай их беспричинно да этак, За гривы равно хвосты, — Что им впредь до рыбаков, куканов их равным образом сеток? Ведь сие однако никак не ты. ?В начале сентября с океанских далей Под неукротимый бакланий гам Шаланды, полные тефалей, Приходят ко нашим берегам.

Тут начинается подобье фестиваля: Сдирая кожицу да косточки грызя, Три бесконечных дня огульно столица жрет тефаля. Хранить его нельзя.

Божась, равным образом брызгаясь, равным образом грабли воздевая, Часами повара горланят в отношении своем: Как паче снедать тефаля? Варить его? Солить? Заглатывать живьем?

Об этом спорили давно драк равным образом зуботычин, Признав на двухтысячном году, Что во виде жареном некто попросту фантастичен — И во целомудрие его в настоящее время зовут сковороду.

Кафе распахнуты. Нежнейший пахучесть дразнит. Везде шкворчит тефаль, а шкуру жрут коты. Лишь получай четвертый табель для концу к лицу праздник. Тогда выходишь ты.

Стихает чавканье. Не смеет заверть дунуть. Жратвой пропахший пристань магнолией запах. "Тефалю убирать по отношению килоом подумать!" — Звучит в разных языках.

Ты черепашьим ходом идешь — нежели дальше, тем усталей — Перед ликующей толпой, И тот, кто именно свыше всех сумеет усидеть тефалей, На оный вечерок попутчик твой.

Ты движешься в качестве кого рок, на правах буря, на правах менада, В сравнении не без; тобой целое тускло, однако черно. Кто увидал тебя, тому сейчас безвыгодный надо Буквально ничего.

Они бросают всё-таки равным образом едут проживать для остров, Чтоб им по малой мере за версту мелькала силуэт твоя. Жить во городе нельзя: у нас тем далеко не менее вместе с девяностых Не строится жилья.

Здесь всего-навсего те живут, который получил во наследство Убогие дома, ползущие для волнам. У нас иммунитет, тебя автор сих строк знаем со детства, Но не далеким ото кой мысли в отношении тебе пахнет порохом даже если нам.

Ты проскользишь в соответствии с ми огнем равным образом влагой взора — Но сие так, деталь. Мне вознамериваться что касается тебе нельзя. Иначе скоро Я стану по образу тефаль.

А месяцы весь летят изо Франций равно Австралий, Как кутила получай свечу. Так пополняется доминион тефалей. Я знаю, да молчу.

И там, в острове, томясь жарою скушной И безысходною тоской, Они становятся как бы как змеек воздушный Или мания морской.

Ты долго идешь, так поправляя тогу, То поводя плечом. Я отвожу глаза. На свете, имя Богу, Подумать убирать что до чем.

Исчерпаны любые парадигмы…

Исчерпаны любые парадигмы. Благое злое слилось со злым добром. Все проявленья стали пародийны, Включая пытку, хлебный спас равным образом погром.

"Проект закрыт", — напишут Джеймсы Бонды И улетят. Проект закрыт. Все могут оказываться свободны, Но малограмотный хотят.

В конце концов Останется усадебная проза И серия блестящих образцов Поэзии не без; одесского Привоза.

Из темноты итак незнакомый некто И пишет красным буквы получи стене. Что хорэ со временем сего проекта, Судить далеко не мне.

На стыке умиления равным образом злости, Ощипанный, невыгодный спасший Рима гусь, Останусь в этом месте представлять во трепотня равно кости, Покуда самовольно сверху них никак не распадусь.

Заглянуть бы туда, чтоб появиться в нужный момент посмотреть семо

Памяти И.К.

Заглянуть бы туда, чтоб уложиться в срок посетить сюда И сказать: что до да, Все всерьёз так, что надеется большинство, И отличается как небо ото земли того. Не какой-то вынимаемый изо мешка Золотой орех, Не одна исполненная греза — Превышенье всех. Нету гурий, фурий, солнечных городов, Золотых садов, молодых годов, Но зато очищать то, пользу кого почему равно названья нет, — И из сего места бред, Бормотанье относительно музыке, что до сияющем сквозняке На неведомом языке. И уже ваш покорный слуга вижу прогалина крупный тоски — Вероятно, ад, — И отчего нужно направлять себя по-людски, По-людски, тебе говорят.

То очищать безграмотный врать, отнюдь не скобарить с гаком меры, Не лишать жизни равно прочий бла-бла-бла. Если но погибать, так за химеры, А отнюдь не бабла.

Заглянуть в оный свет, чтоб вернуться возьми нынешний свет И сказать: об нет. Все подлинно так, в духе думает меньшинство: Ничего, нимало ничего. Нет ни гурий, ни фурий, ни солнечных городов — Никаких следов: Пустота пустот прежде скончанья лет, И из сего места бред, Безнадежный отзыв ниоткуда равно ни относительно ком Костенеющим языком.

Опадают последние отблески, лепестки, Исчезает видеоряд. И того нужно проводить себя по-людски, По-людски, тебе говорят.

То снедать терпеть, равно как положено мужчине, Перемигиваться, накалывать надо каргой, Все во вкусе обычно, только никак не в соответствии с праздник причине, А соответственно другой.

*. Разное

Made in USA

All my life I used to live In a certain way: I have nothing to forgive, Nothing to obey.

Overbeaten like a beef I am still okay Having nothing to receive From a chief (that means a thief), Nothing to betray.

This is all I could achieve For a nasty pay Of a total unbelief Which I never could relieve Even for a day.

Now seeing the results I am happy to Recommend it to adults And to children, too.

I was going step by step From a pleasant lie. Poor catcher"s lost his cap Coming through the rye.

I was learning not to be. Now I look at it Just like one who"s got TB Or another shit.

One who knows his rest is brief, One who goes away, Looking at his handkerchief In a great dismay.

А ми сроду околесица никак не прощали…

А ми вовеки шиш далеко не прощали: Ни парень бледный, пылавший прыщами, Ни отец на алмазном венце седины — Никто отнюдь не давал ми выплачивать вполцены. В расчисление принималась любая оплошность — От запаха пота прежде запаха шипра, От крупных обид поперед таких мелочей, Которых бы суждение далеко не заметил ничей.

Другим отпускалось, а ми доставалось, А самовольно аз многогрешный прощал — поскольку что-то оставалось? Прощал, чтоб токмо безвыгодный существовать одному (На деле но пишущий эти строки неграмотный прощал никому), Не твердостью духа, а робостью праха. Прощал через тоски, ото унынья, через страха, Прощала моя подколенная дрожь, А великодушья закачаешься ми ни получай грош.

Простить бы взять единовременно — не принимая во внимание гримасы равным образом позы; Отдать, да ото щедрости, а отнюдь не угрозы, Не так, в качестве кого коммерсант для дороге большой, А вместе с ясной улыбкой равно чистой душой. Не так, равно как прощает трусливая шлюха, — Простить бы даже в один из дней с величия духа, От веры, с силы, ото воли ко добру… Но этак мы прощу накануне тем, по образу помру.

Автопортрет получай фоне

Хорошо, зачем мы во шестидесятых Не был, безвыгодный рядился на их парчу. Я безграмотный вон бы отмотать отворотти-поворотти их — Посмотреть. А населять никак не захочу.

Вот слетелись интеллектуалы, Зажужжали, выпили вина, В тонких пальцах тонкие бокалы Тонко крутят, нижут имена.

А округ девицы роковые, Знающие только лишь обещание "нет", Вслушиваются, выгибают выи И молчат загадочно во ответ.

Загляну во искусство кино Антониони, В дымную, прокуренную мглу: Что бы делал мы сверху этом фоне? Верно, спал бы где-нибудь на углу.

В роковых феминах перевелся загадок, Как равным образом на предпочтениях толпы. Их сладострастие старателен равным образом гадок, В большинстве своем они глупы.

Равнодушен для вырезам равным образом перьям, Не желая разовых наград, О, не без; каким бы аз многогрешный высокомерьем Нюхал их желто-зеленый виноград!

Толстый мальчик, засланный ото нянек В неебущийся ад, идеже грохот равным образом толкотня, — Дорогая, моя персона таковский ботаник, Что пупок развяжется Линнею перед меня.

Никаких пишущий эти строки истин никак не отыскивал, Никогда автор горькую никак не пил, — Все бы сии листики опрыскивал, Все бы сии рифмочки лепил.

Дорогая, вишь сие фото? Рассмотри невыгодный злясь равно далеко не грубя. Ты сверху нем увидишь идиота, С первых дней нашедшего себя.

Сомкнутые брови, по образу возьми тризне. Пухлых щек обросший овал. Видно, что такое? задание относительно смысле жизни Никогда его далеко не волновал.

Атмосфера дачного романа…

Атмосфера дачного романа: Матовые плоскости тумана — Через лес, со стороны реки, Над травой, по-над глиной старой свалки. Смутный вечер. Засыпают галки, Осы, мотыльки да червяки.

Чуть желтеет маремма заката. Дождь прошел, равно облачная вата Валиками сбилась в восток. Капля набухающим грузилом Повисает держи листке бузинном И стекает получи и распишись разный листок.

Девочка от соседнего участка, Старая подруга, сероглазка, — В ватнике, бери чурке, у костра. У соседа направо убирать гитара. Рядом со ним сидит другая под лад — Чей-то гостечек да чья-нибудь сестра.

Счастлив тот, кто именно недалече водокачки Достает бычарик изо первой пачки С тайным отвращеньем для табаку, Заглушая дымом благоухание росный, Столь прекрасный, почто почти что несносный, — Так аюшки? тем более этому дымку!

Жизнь сладка, сей поры возлюбленная невинна. Жизни овчинка выделки стоит токмо половина Первой трети; далее — тишина. Дуб шумит, зона осеняет. Лишь грудь себя далеко не изменяет И завсегда для себя обращена.

Что после этого ни случится, после забором, За зеленым, дачным, по-над которым Полоса закатной желтизны,- Лучшего неграмотный будет. В томище равно дело: К новизне стремится всего тело, А единица страшится новизны.

В окнах занавески кружевные, На стекле разводы дождевые, Под березой пляшет комарье… Есть у таблица черная изнанка, Но человек — кругом иностранка: Этот эксперимент — излишний чтобы нее.

Атмосфера дачного романа, Запахи июльского дурмана… Скоро заметет, запорошит, Скоро выйдет месячишко изо тумана, Скоро вынет ножик с кармана, — Всех нас безо разбору порешит.

В аккуратненьких штанишках, во белой маечке…

В аккуратненьких штанишках, во белой маечке Майским наутро аз многогрешный гуляю согласно двору. Майским поутру закачаешься дворе играют мальчики В сильно интересную игру:

Там отважными солдатами становятся, Там у каждого ружье, равно как сверху войне, И сей поры они для сражению готовятся, Я стою себя тихонько на стороне.

Ох, равным образом грустненько ми на таком суровом климате! Что автор этих строк жду-то? Подойти бы самому: "Эй, сотоварищ генерал, а может, примете?" Хорошо, а неожиданно ответит : "Не приму"?

И отонудуже шелковица понять, в чем дело? сии сложности Мне тянуть нынче давно гроба получай горбу?! Но гляжу мы равнодушно, по мнению возможности, И пощипываю нижнюю губу.

Вариации

0

Говоря на упор, ми сейчас момент притворять сезон. Запереть бери ключ, топнуть для бантик, Хлопнуть дверью, топнуть, терпеньем разоренный да истощиться вон, Как издревле бы есть поэт-романтик. Но пройдя чрез время роковых смешений, подземных нор, Костяной тоски равным образом кровавой скуки, Я вобрал на себя всех рабов терпенье, всех войск напор, И со мной малограмотный проходят такие штуки.

Я отвык чумы палящих на пектус равным образом носящих плеть Молодцов погромных на проулках темных. Я умею ждать, вымогать, грозить, подкупать, терпеть, Я могу долго находиться во приемных, Я хитрец, моя персона пуганый резкий финист, спутник-шпион, Хладнокожий паршивец изо породы змеев, Бесконечно-длинный, ползуче-гибкий гиперпеон, Что открыл во тюрьме Даниил Андреев.

О, во вкусе твоя милость хотел, воеже автор был прежний, что испокон, — Ратоборец, рыцарь, первопроходец! Сам будь по-твоему сверху все, безвыгодный беря на вера дрянной закон, — О, наравне твоя милость хотел приторочить ми кодекс! Но сейчас никак не то. Я равным образом самолично далеко не знаю, какой-либо ценой, Об одном забывши, на другом изверясь, — Перенял твое, передумал идти в соответствии с прямой: Я ползу кругами. Мой тракт извилист. Слишком дорог груз, чтоб швыряться жизнью, такой, сякой, Чтобы открыться лучшим, "Умри!" кричащим. Оттого, идеже заблаговременно твердел периморфоза перед твоей рукой, — Нынче я, вода, почто течет кратчайшим. Я вода, вода. Я меняю форму, только существо — отнюдь, Берегу себя, подбираю крохи, — Я текуч, в духе ртуть, а живуч, равно как Русь, равно упрям, на правах Жмудь: Непростой фабрикат несвоей эпохи.

Я Орфей — двум тыщи, пятно, лейкома возьми любом глазу, Я клеймен презрением равным образом позором, Я прорвусь, пробьюсь, пережду на укрытии, проползу, Прогрызу зубами, возьму измором, Я пенаты тайны, хотя непосредственно безвыгодный тайна: предлог, предзвук, Подземельный голос, слышащийся глухо, Неусыпный сторож, змея-убийца, Седой Клобук У сокровищниц мирового духа.

0

А. Мелихову

Степей свалявшаяся шкура, Пейзаж нечесаного пса. Выходишь вследствие перекура, Пока библиобус полчаса Стоит во каком-нибудь Безводске, И смотришь, как бы висят вдали Крутые облачные клецки, Недвижные, во вкусе у Дали, Да хлопья травки объединение курганам За житьё-бытьё воюют со средой Меж раскаленным Джезказганом И выжженной Карагандой.

Вот в такой мере да жить, как бы буква ерш — Сухая, жесткая трава, Колючей проволоки тетка. Она жива равно тем права. Мне текущий возбуждение выживанья, Приспособленья равно труда — Как безвоздушные названья: Темрюк, Кенгир, Караганда. Где выжиданьем, идеже напором, Где — замиреньями из врагом, Но уцелеть во климате, на котором Все манит сдохнуть; идеже в обход — Сайгаки, юрты, каракурты, Чуреки, чуньки, чубуки, Солончаки, чингиз-манкурты, Бондарчуки, корнейчуки, Покрышки, мусорные кучи, Избыток слов бери че- равно чу-, Все достоинства ползучи И совершенно отнюдь не так, что моя персона хочу.

И житьё свелась для одноколейке И пересохла, во вкусе Арал, Как неравно б один человек до копейке Твои надежды отбирал И сокращал лексика сообразно слогу, Зудя назойливо во мозгу: — А так можешь? — Слава Богу… — А кабы так? — И в такой мере могу… И вишь твоя милость жив, жестоковыйный, Прошедший сечу равно полон, Огрызок Божий, братушник ковыльный, Истоптан, выжжен, пропылен, Сухой остаток, голова баранья, Что тащит вследствие толщу лет Один шестое чувство неумиранья! И в чем дело? б тебе отыграть билет, Когда пожизненная мука мученическая — Равнина, пустошь, суховей — Еще никак не тронула избытка Блаженной влажности твоей?

Изгнанники небесных родин, Заложники чуждый вины! Любой отечественный одно с двух несвободен, А значит, постоянно пути равны, И ужак никак не знаю, что во Коране, А возьми Исусовом суде Равно — аюшки? выкурить на Джезказгане, Что лечь в землю на Караганде.

Вариации возьми тему Игоря Северянина

Соловьи монастырского сада, Как равным образом постоянно получай Земле соловьи, Говорят, аюшки? одна вкушать отрада, И ась? каста отрадность — на любви. "Все они по слухам об одном", 0922.

В этом мире, родном да прекрасном, Я стою, в духе около душем контрастным, Где с холода накануне кипятка — Интервалы на секундные доли, А ото детского смеха вплоть до боли — Полглотка иначе не мудрствуя лукаво строка.

Но глядят не принимая во внимание тоски да укора Монастырского сооружение озера, И на серебряной их глубине Так играют небесные дали, Что обиды мои равным образом печали, Как грехи, отпускаются мне.

Добрый ангел, выше- кормщик небесный! Подскажи ми противоречие неизвестный! Я стою, что у школьной доски, Твоему неподвластен наитью, Опоясан суровою нитью Не кардинально постижимой тоски.

Но ночами ми снится подруга И дары флоры монастырского луга, Ясный полдень, пьяный зной, День невыгодный кончится, сезон невыгодный минет, И посестра меня неграмотный покинет И вовеки пребудет со мной.

В лютой горечи, во вечном испуге Я кружусь на заколдованном круге, Плача, падая, горестно дыша, И царь автор этих строк ограбленный, яремник ли — Жизнь моя истекает согласно капле, Истекает объединение капле душа.

Но ночами ми снится баллада О цветах монастырского сада, О немыслимых звездах на дубах, О немолкнущем шелесте во кронах, О молчании трав полусонных И в рассуждении полураскрытых Губах.

Вечно чтобы счастья детали одной…

Вечно ради счастья детали одной, крохотулечки недоставало! Вот равным образом теперича снова после стеной вместо Вагнера — Леонковалло. Как ото угрюмого "Жизнь прожита" удержала смешная стереооткрытка — Счастью сопутствует неполнота, охраняя его с избытка.

Ах, если бы б веточку эту — левей, это туман — в высоту подтянули, Ах, разве б во паузе пел соловей (соловьев неграмотный случается на июле), Чтобы острее, жадней ликовать, смаковать, в духе последнюю кружку? Если бы ко нашему счастью кровать!.. Ничего, потерпи раскладушку.

Помнишь, у Мелвилла: сидя на тепле, надо кого знобит взять хоть кончиком пальца? Как возьми остылой, постылой земле напоследок удержат страдальца — Хоть да ударили пыльным мешком, но укрыли ото медного таза, — Малою черточкой, беглым штришком отгорожено везет ото сглаза.

О, незаконченность! Только она! Только едва заметные сбои! Жизни, непостоянно невыгодный завершена, совершенство отвратно любое. Эту бы парадокс — истинно во другую строфу, ибо на этой её никак не заметим? Полно, читатель! Такую лафу? На халяву? Довольствуйся этим.

0991

Взбитые каймак

Как-то неудобно пирожное есть. Все боюсь — невыгодный в области ми каста честь, Взбитых сливок горушка со черносливом. Не грозит ли внезапная месть Нам, смущенным равным образом робко-счастливым?

Растянуть бы! — так нет, поскорей, Незаметнее, затаившись во угол, Словно отнял у лучших людей Этот райские кущи — объединение своим ли заслугам, По судьбе ли бездарной своей?

И невыгодный сие ли помещение мое — Подтирать вслед за другими питье, Кляксы сливок, бисквитные крошки, — И ворчать, отравляя житье К радиатору жмущейся кошке?

Как боюсь аз многогрешный авансов судьбы! Чем-то, Боже, выплачивать ми придется За шампанское, плюшки, лешье мясо — Здесь, идеже плюхи, гробы равным образом горбы — Все объединение тайным счетам раздается?

Как любил автор этих строк пульсирующий сад, Дождь, скамейку, фонарь, виноград, Двуголосье рояля да скрипки, — Жизни горестной конгломерат, Мира бедного взбитые сливки!

Чем-то, Боже, заплатить суждено, Урывая украдкой,с оглядкой, Если постоянно — ажно сие вино, Эта лужица жижицы сладкой, — Учтено равно на категория внесено?

Как зачтется да каста строка? Где припомнится первый попавшийся обрывок, Каждый отлив золотого денька? Ах, далеко не приходится мне, Господи, сливок, Как-нибудь ваш покорнейший слуга лишенный чего сливок пока.

Вижу себя стариком — ночью, подле свете звезды…

Вижу себя стариком — ночью, рядом свете звезды, Шлепающим на лысую ногу на кухню после кружкой воды В тесной квартире пустой, идеже доживаю один, Где утвердился настой запаха грязных седин, Пыли, ненужных вещей, медикаментов, тоски И неуклюжих мощей, бьющихся об косяки.

Здесь, на темноте, во пустоте, во ужасе, бери сквозняке, На предпоследней черте, со плещущей кружкой на руке, — Вздрогну: согласен сие во всяком случае ваш покорнейший слуга — я, далеко не другой, отнюдь не какой-нибудь — Веянье небытия чую согбенной спиной. Некому ми растрепать бедных подробностей тьму, Не закачаешься что-нибудь их увязать, неграмотный вбить никому, Как моя особа любил фонари, окна, бульвары, пруды, Прорезь арбузной "шари", знать отдаленной звезды, Той, в чем дело? висит получи виду на мутном проеме окна, Что во поредевшем ряду неграмотный изменилась одна: Тот но ее ледяной, узенький луч-сквознячок, Что наблюдает вслед мной, можно подумать целенаправленный зрачок Мира, во котором подробно всяческих "кроме" равным образом "не", Не равнодушного, же скрыто враждебного мне: Вытеснит. Это ему, как бы революционер королю, Как впряженный — ярму: "Ты победил", — говорю. Что отечественный непримиримый пыл? — радуга посредь ресниц. Все — даже если то, что-нибудь любил, — ныне отсель теснит. Тополю, липе, ветле, дому, окну, фонарю, Городу, небу, земле — "Ты победил", — говорю. Что остается тому, чьи помышленья равным образом речь Не приведут ни для чему? Только на тебя перетечь. Только, по мнению сотне примет чувствуя небытие, Тысячам тысяч вдогонку обрушиться на основанье твое, Не оставляя следа, безграмотный упрашивая вернуть Отнятого навсегда, — сие одинарный путь Муку свою превозмочь, перетекая ничком В эту холодную Никс не без; сим прицельным зрачком.

Во миг истребления народа…

Во минута истребления народа, Которому прощенья безграмотный дано, Всегда стояла ясная пасмурная — По крайней мере, клеймящий за кино.

Под нищим беглецом-переселенцем Горит асфальт, вздувая пузыри. Как сказать "солнечный Освенцим И Бухенвальд"? Да где-то равно говори.

Как целый ряд солнца было на мешок третьем! На отдельный площадь смотрело, на весь круг ров. Затем, чтоб в конце обратить взор им На данный мир, получай отборный изо миров?

Или затем, чтоб выразительнее вышел снимок, Чтоб контур далеко не смазался ничей И безграмотный осталось тусклых невидимок Ни в обществе жертв, ни посреди палачей?

Смотри, смотри! Чтоб бойчее были тени, Я ставлю земля железною рукой, И поверхность размыть меж этими равно теми Не сможет примиритель никакой.

Или затем, чтоб следующий теолог, Берясь вслед обожженные края И встраивая глянцевый осколок В единую картину бытия,

О выборе твердя равным образом насчёт свободе, Которой безвыездно да мы вместе с тобой будем спасены, — Вперед малограмотный смел поручать природе Ни правоты, ни воли, ни вины?

Воспоминание поэта касательно покинутой им возлюбленной

И хватит! (Н. Слепакова)

Союз неравных двух сердец Чреват гробами, И вас расстались наконец, Скрипя зубами: Ты — оттого, аюшки? сытный брак Опять сорвался, Он — оттого, что, на правах дурак, Очаровался. Да, твоя милость безвыгодный стоишь одного Плевка поэта, И, зачем печальнее всего, — Он знает это.

Да, твоя милость глупа, жалка, жадна, И ваши встречи — Сплошная жуть. Но твоя милость нужна, Как основание ко речи. Зачем? Не не задавайся ли простить, Забыв, забывшись? Но, чтоб лирически грустить, Нужна несбывшесть. Ты далеко не хранишь равным образом туман строк В мозгу убогом, Но твой жеребий — выдавать толчок, Служить предлогом. Свестись для идее. Означать. Не быть, а значить. Не надвигаться ко нему. Молчать. Вдали маячить.

Ты вдохновишь его, да так И всего лишь постольку, Поскольку вдохновит русак Его двустволку. Не вспоминая сих ног И этой пасти, Он неграмотный напишет восемь строк О свойствах страсти. Ты исключительно жарища его ума, Души причуда, Ты только лишь предлог. А твоя милость хозяйка — Ступай отсюда!

Восторг курортного базара…

Дм. Диброву

"В грязи, умереть и неграмотный встать мраке, на холоде, во печали…" (О. Бергольц)

Восторг курортного базара: Соленья, перцы, мед, хлеб — Набегу пылкого хазара Я уподоблю выбытие наш: Давай семо да то, равно это, вино, орехи, бастурму Лилово-розового цвета Форели, куры — весь возьму. Безумный пахучесть киндзы, брынзы, И крап красного вина, И суждение мой, совершенный укоризны, в отказ для цену: ну, цена! — И остро-кислый сулугуни, нежнейший, влажный, молодой… весна, милость для фортуне, Густая лазурь надо головой, — О число весенний, столица курортов праздный в преддверие сезона, на месяцок май, И медовый круг многообразный Кричит тебе: запоминай! Базарный гам, предвестье пира, Балык на нимб золотом Янтарно-млеющего жира — Давай! Расплатимся потом. Мы были во радости равно на силе, Мы у судьбы урвали час, нам не возбраняется все, после нас платили И сие был новый раз.

Вязанки репчатого лука, Чурчхела, дары помоны ни следовать грош… Скажи "тот страждет высшей мукой, Кто помнит счастье" — да соврешь: Блажен, кому на глухую полночь, зловонной бездны сверху краю, найдется который вновь припомнить: Базар равно божич свою. Вино неистовое, брызни! Дразни, чурчхела, мушмула, — все сие было во нашей жизни, А значит, наша житьё была. Когда сутулыми плечами нам склифосовский в чем дело? повышать в должности — во мраке, на холоде, на печали нам хорэ в чем дело? припоминать.

Вот мать, потерявшая сына. В ее комнатушке…

Вот мать, потерявшая сына. В ее комнатушке — Одни фотографии: на десять, на двенадцать, во шестнадцать, а умер дьявол на двадцать, желтуху схватив "на картошке". Из армии целым пришел — во институте погиб.

Теперь ему было бы тридцать. Она прозябает в научном издательстве, всегда сверху грани банкротства, весь с утра до ночи редактирует, сверху Никта беретка переводы, порой голодает, так жалоб безграмотный слышит никто.

И некому слышать. Подруг у нее неграмотный осталось, Друзья ее сына заходят по сию пору реже равным образом реже, У них уж дети, работы, заботы, разводы, И им однако тяжелее относительно чем-нибудь со ней говорить:

Они вспоминают в отношении сыне расплывчато, темно — все те а словечки, поступки… Но обязанности никак не во этом, Не на сих повторах. Он смотрит со всех фотографий, Больших alias малых. И на комнате бедственно дышать.

Никто неграмотный выносит экой концентрации горя, Такого раскаянья. Всякая мать-одиночка На сына орет, чуток спирт вырастет из-под опеки. Она сие помнит да как черепаха сходит не без; ума.

О Господи, во вкусе симпатия кается во каждом скандале, О, вроде симпатия просит прощенья вслед каждое слово, за каждую вспышку… И ежели симпатия всё-таки сие видит, Он во этой но муке раскаянья тянется для ней.

И сие раскаянье их обоюдное, эта взаимная, слезно-немая упрашивание об прощеньи все во комнате полнит, да на ней нельзя остаться на дни иначе говоря двушник — вследствие чего что такое? душе невтерпеж.

Душа безграмотный выносит такого типа чистоты обожанья, Любви невозможной, безмерной, беспримесной, чистой, Свободной с всякой обиды, злопамятья, ссоры, А полной одним неизбывным сознаньем вины.

Когда бы никак не ссора, никак не драки, размолвки, обиды, — Любви бы ни один человек изо живущих получай свете далеко не вынес, Она бы казалась предвестием вечной разлуки, Поскольку автор совершенно одинаково обречены.

Давайте вопить благим матом кореш держи друга, пока что автор сих строк живы, покуда я грешны, до тех пор покамест наш брат робки равным образом лживы, покуда пишущий сии строки живы, в перемещение того времени как автор сих строк бесимся со жиру, Покуда автор рвемся с дома, зови никак не зови, Давайте надрывать грудь наперсник получи друга, равно выступать ногами, И спорить за всего, равным образом швыряться словами, Чтоб никак не обезуметь, безвыгодный выгореть, малограмотный задохнуться От нашей немыслимой, невыносимой любви.

Все неграмотный ладится во этой квартире…

Все малограмотный ладится на этой квартире, В этом городе, во этой стране, В этом блеклом, развинченном мире, И печальней всего, ась? нет слов мне.

Мир ли сбился не без; орбиты сначала, Я ли на собственном бьюсь тупике — Все, зачем прежде ми отвечало, Говорит держи чужом языке.

Или сие свойственно свободе — Мяться, биться, гулять наугад? То ли моя персона в вселенском разброде, То ли макрокосмос на мое виноват.

То ли ваш покорнейший слуга у предела земного, То ли поднебесная переходит черту. То ли дух горчит. То ли слово. То ли простой горечь вот рту.

0991

Все фигня…

Все фигня! По сравнению из любовью целое фигня! По сравнению вместе с любовью, жаркой кровью, тонкой бровью, С приниканьем для изголовью — за сравнению вместе с любовью Все фигня! По сравненью из удивленной, восхищенной, раздраженной — С этой женщиной, рожденной Для меня! Нежный колебание жизни бедной, упоительной, бесследной, Беспечальный рокот дуролом сладкий трубы победной Отменя — Как мерцаешь твоя милость умереть и отнюдь не встать мраке, драки, ссадины равным образом враки Затихающего дня Оттеня! Но пока, Но ноне снова пишущий сии строки тут, Но до поры до времени наш брат пируем, озоруем да воюем, И у вечности воруем наши серия минут, — Но пока Мы ленивы равно глумливы, непослушны, шаловливы, И поем подо сенью ивы наши бедные мотивы И валяем дурака — Но пока Есть покамест для свете нечто, что такое? пребудет со нами вечно И безвыгодный скатится нет слов тьму — Потому Нет ни страха, ни печали ни на пленительном начале, Ни во томительном конце На лице. Все фигня! По сравнению из любовью — всё-таки фигня! Все глядит тоской равным образом нудью в области сравненью от этой грудью, По сравненью от сим ртом! — А потом!.. Все фигня! По сравнению от любовью до сей времени фигня! Ссора в кольце бульварном вместе с разлетанием полярном, Вызов на хохоте бездарном, обращением товарным Управляющий правило — Но равным образом он!..

Вызов

У Петрова очищать жена, микроскопический сын, милашка работа. В единовластно отменный праздник его внезапно вызывают во ГБ. Он долготно сидит у двери назначенного кабинета. Оттуда выходит неулыбчивый бородастый человек, прижимающий ко сиськи толстую папку. На миг он останавливается пизда Петровым, медленно на него вглядывается вместе с подозрением, потом приблизительно во всю мочь устремляется наружу. Петров из потными руками заходит в кабинет. Усталый шаблонный дознаватель говорит ему, что-то отдел, который занимался делом Петрова равно двадцати других граждан, расформировывается. Все, кто ем занимался, уж уволены. Сказать, дьявол да отчего их эдак до второго пришествия "вели", следователь безвыгодный уполномочен, истинно равным образом отнюдь не хочет. Сверху ведено вручить им получай обрезки их личные дела.

Петров получает толстую папку да до этого времени на транспорте, по части дороге домой, начинает ее изучать. Он далеко не помнит вслед из себя никакого греха равным образом в жизни не отнюдь не замечал слежки. Из папки дьявол со ужасом узнает, аюшки? весь его бытье была результатом чужой направленной деятельности. Жену ему подсунули — оказывается, в таком случае осведомленность на вечеринке у приятеля было далеко не случайным. Она нисколько безграмотный знала — несложно приятеля звонком попросили вызвать Петрова, да проектирование оправдался: спирт влюбился. Приятель был дальний, Петров, помнится, до сей времени подивился приглашению. Теперь он давно на Штатах, равно его ни насчёт нежели неграмотный спросишь. На работу, оказывается, Петрова тоже взяли согласно звонку оттоль — могли да неграмотный взять, конкурентов хватало. Да что там — хоть во установление его устраивали по части протекции, что касается которой дьявол да не подозревал! Повышение по части службе проистекало изо того а источника. Наконец, даже сыночка его родился малограмотный без труда этак — жинка собиралась деять аборт, хотя целитель по секретному приказу ей отказал, припугнув последствиями. Короче, механизм запущен, а дьявол — в настоящее время неизвестно. Кто такие "двадцать других граждан", которых зачем-то вели совокупно вместе с ним, следователь, конечно, невыгодный скажет. Петров ничего безграмотный говорит жене да начинает разгуливать по мнению инстанциям. Ему на каждом шагу отвечают, что узел расформирован равно шишка на ровном месте днесь ни плошки безвыгодный знает.

Петров понимает, аюшки? прожил, во сущности, малограмотный свою долгоденствие равным образом решает продышать свою. Он рвет не без; женой, оставляет сына, меняет работу, снимает комнату во коммуналке. Постепенно сия новая бытье равным образом начинает красоваться ему подстроенной. Например, он заходит во магазин, идеже ему нужно нарыть картошки, да догадывается, что-нибудь это тоже обязанности чьих-то рук, — на результате бежит с магазина равно отлично на другой, куда ему целиком и полностью отнюдь не нужно. Так симпатия начинает пребывать с противного, надеясь сломать железный, неостановимый план, одолеть предрешенность всех своих действий. Это вполне ломает всю его жизнь, хотя хаос, кто образуется на итоге, кажется ему его собственной судьбой, страшной, зато да неповторимой. Он влюбляется на девушку, которая пытается отдать его ко норме, для упорядоченному существованию. Потом рвет равным образом со ней, боясь, сколько ее в свой черед подослали. Ему сверху память приходит деятель Паустовского, какой позднее концлагеря сошел не без; ума да настаивал, чтобы по сию пору во его доме ставили чувяки неграмотный носами для кровати, а наоборот, потому что этой ничтожной деталью может существовать разрушен невесть какой многоохватный план вредителей. Петров окончательно доламывает свою век равным образом уезжает во видоизмененный город.

По дороге во непохожий столица — на ночном междугородном автобусе, идущем среди черных полей, — ему начинает казаться, в чем дело? равно сие турне подстроено. Всякое путешествие, имеющее редюит назначения, поуже выглядит организованным извне, более или менее плана. Петров сходит да с теплого, светлого автобуса попадает в густую осеннюю ночь, целый век идет, спотыкаясь, в соответствии с мокрому полю равным образом приходит в полуразрушенную деревню. В единственной уцелевшей избушке футляр огонек. Он входит. Там старушоночка прядет бесконечную пряжу равным образом поет бесконечную песню. Она кивает Петрову, безвыгодный прерывая своих занятий. Он садится во угол, ловит нате себе чей-то коварный суждение равным образом во другом углу, во полумраке, различает того самого мрачного бородача, каковой вышел через следователя стойком пизда ним. Бородача тоже привело сюда. Они сидят да смотрят побратим получи друга.

Где милые друзья? Давно терплю немилых…

Где милые друзья? Давно терплю немилых. Где Родина моя? Ее простыл да след. Я безвыгодный люблю тебя, да являться единолично безвыгодный во силах. Мне поперек середыша жить, а вариантов нет.

Грязь, мамалыга снежная, ноябрьская промозглость, Невидимых домов дрожащие огни… И твоя милость терпи меня: автор миновали возраст, В котором сортировать как например что-нибудь могли.

Глядишь, для свете только что-нибудь не безвыгодный осталось мест…

"Укрой меня, Боже, в аде моем!" (Н.С.)

Глядишь, получай свете едва далеко не осталось мест, Где ми хорошо; а сие покамест осталось — Дворы получай пути с булочной на своей подъезд, И окон вечерних нежность, да снега талость.

Желтеют окна, равным образом на каждом втором окне экран мерцает, равно люстры в духе примерно те же, И чёткий закат, на котором виделись мне Морские зыби да контуры побережий.

Здесь был свой мир: кормили местных котят, Съезжали вместе с горки, перед ягодицы подложив фанеру, — И нынешний тлеющий, красный, крупный закат С лихвой заменял Гранаду alias Ривьеру.

Здесь был моего город: через детской, на три этажа, Белеющей поликлиники — равным образом давно школы; И на школу, равно на поликлинику шел, дрожа, А вспомню, равно улыбаюсь: старею, сколько ли.

Направо — ракурс проспекта, равным образом дом-каре, Большой, со магазином "Вина" равным образом вечной пьянкой, — но сии окна! И классики закачаешься дворе — С "немой", "слепой", "золотой", от гуталинной банкой!

Здесь ходят следовать хлебом, выгуливают собак, Стирают белье, глядят, вроде играют дети, готовят банкет — а те, который живет безграмотный так, Живет безвыгодный так, равно как годится обретаться получи и распишись свете.

Да, сей мир, настоящий рай, обиход, уют, Деревья, скверик со качелями равным образом ракетой — И райские перо ми слаще малограмотный запоют, Чем сии качели, равным образом жизни нет, выключая этой.

Свет окон, слой крыш, водостоков жесть, Дворы, помойки, кухонная вонь, простуда — И если только затем смерти по малой мере хоть сколько-нибудь есть, То ваш покорнейший слуга бы хотел сюда, а никак не пошел прочь отсюда.

Голос с хора

Дача. Утро. Тишина. Долгий строй словес, Закругляющихся на "Лес", "небес", "древес".

Пыль. Штакетник. Огород В утренней росе. Слева виден поворот Местного шоссе.

Липы, грядки хризантем, Купол лазуревый — Все малограмотный заняты ничем, Кроме во вкусе собой.

Вдруг, почувствовав испуг, Стены равно стволы Отражают язвительный звук Электропилы.

У соседа после этого дела. Трудится, бобер, И жужжит его пила, Как жизненный укор.

Где-то бродит по-над золой Мертвая тоска. Где-то стонет подо пилой Бедная доска.

Там — стреляют, в дальнейшем — куют, Проливают пот… Словно около закуску пьют, Так равным образом пишешь подо

Гагаузию, Чимкент, Поти, Ходжалы И подина аккомпанимент Электропилы.

Слева — мученик, борец, Будущий Кащей, Справа — труженик, кузнец, Делатель вещей.

И в изм того времени как моя особа пою, Неизбывный срам Пилит голову мою Ровно пополам.

Как уже автор этих строк пью равно ем, Как храним судьбой — Я, невыгодный захапанный ничем, Кроме на правах собой?

Липы, грядки хризантем, Пропыленный путь… Утешаюсь исключительно тем, Что зачем-либо

Тоже вставлен во сей дом, В таковой участок — Для гармонии ли во нем Иль наоборот.

Не стараясь объяснить Смысла перемен, Я вплетаюсь, точно бы нить, В Божий гобелен.

В данный клир божбы, стрельбы, Горечи немой По иронии судьбы Вписан баритон мой.

Все наша сестра что-нибудь поем, Не вникая на суть, А в отношении смысле нам потом Скажет кто-нибудь.

А до того времени как я, жуир, Трутень, ренегат, — Тоже вписан во данный мир. Словно сковородка во квадрат.

Детские строфы

Одиночеству требуется учиться. Пока Одиночества нету. Привыкай невыгодный сокрушаться в рассуждении чем касательно конфете, пока Только думаешь, искусать ли конфету.

В число рожденья неясно вставай через стола, Проберись во полутемную комнату рядом, Подойди для подоконнику, встань у стекла, Проследи осторожным равно пристальным взглядом,

Как безрельсовый трамвай ползет, шевеля провода, Как фонарь, уподобившись душу, Освещает дождинки… Пустяк, ерунда, Но равно сие немногое радует душу.

Привыкай присматривать повседневный пейзаж, Поражаться его переменой любою, представляя, в духе гости, вошедшие на раж, не спохватятся равно отнюдь не придут из-за тобою.

Слушай дождь. Улови, во вкусе минуты прядут в полумраке пародия вечной кудели. Привыкай. Может быть, равно ноне поуже невыгодный придут. В самом деле.

Душа страшится стереоскопии…

Душа страшится стереоскопии. Ей опасный на одиночестве своем, Когда от неумолимостью стихии В картинке разверзается объем.

Оттуда веет холодом, распадом, Крушением надежд, чужеземный судьбой, С её тоской, вместе с её крысиным ядом, С её уменьем собой.

И, в духе нате фотографии объемной, В пространстве, утешительно пустом, — Сместишься вбок, заглянешь на раствор темный: Тень вслед кустом, убивец подо мостом.

Душе спокойней от плоскою картинкой, Лишенной непостижной глубины, С расчисленно петляющей тропинкой Среди рябин, осин равным образом бузины.

Душе спокойней из плоскостью пейзажной, Где далина пуста, а ибо чиста, Где апатичный мост, да круг влажный, И линия цветущего куста.

0990

Если б аз многогрешный неграмотный боялся тюрьмы равным образом сумы…

Если б пишущий эти строки безвыгодный боялся тюрьмы да сумы, И новейшей чумы, равным образом ближайшей зимы, Пьяной стычки, прилипчивой клички, Или будущей тьмы, цепенящей умы, — Не цеплялся вслед за жизнь, после которую мы Опасаемся всего только соответственно привычке —

Ибо в чем дело? нас тута держит? — бессмыслица, пар: Полный парочек, тонко просвеченный парк Или солнца случайная вычуры — На закате горящая охрой стена, Или музыка, задним числом дождя, с окна, — Если б ваш покорнейший слуга невыгодный боялся накликать,

То лакомиться сглазить, да что? — эту бедную дрожь, Эту зыбкую твердь, нате которой живешь, Как нет слов сне, накануне закрученной гайки, До железного лязга, поперед срыва резьбы, Не боялся российской запойной судьбы, И нагайки, равно глинистой пайки;

Если б пишущий эти строки далеко не твердь свою плоть, нынешний прах, Если б ми посчастливилось пересилить сей страх, Эту жалкую просьбу отнюдь не трогать, Поберечь, невыгодный оставить, убрать подальше вслед щит, — Страх конца, касательно котором всегда интрузив кричит, Каждый щетина кричит, и оный и другой ноготь, —

Если б ваш покорнейший слуга далеко не стыдился ради сие нытье, Если б инда отнюдь не житьё-бытьё — проживанье свое Не считал вслед сюрприз да чудо, Что близ первой промашке отрезать норовят, И нет-нет да и б ваш покорнейший слуга безвыгодный думал, что-то самоуправно виноват, — Я бы вас рассказал, вроде ми худо.

Жизнь далеко не игра стоит свеч того, чтоб жить, тем побольше умирать…

Жизнь далеко не есть расчет того, чтоб жить, тем сильнее умирать. Нечем особенно дорожить, нет смысла выбирать. Плохо кончит какой угодно рожденный. Прочего безвыгодный дано. Победитель равным образом расколошмаченный проигрывают равно.

Непонятна ми Пастернакова мир от его сестрой: Здесь кончается одинаково все, невзирая получи и распишись строй. Месиво, крошево, тесто, печево, зелье, белье, сырьевые материалы — Пусть ее любят те, кому незачем делать, за вычетом нее.

Пусть ее любят отчичи и дедичи семейства, наместники теплых мест, Все, кому во принципе после этого никак не место, же всего только они да есть. Пусть ее любят пиявки, слизни, тюзовский худсовет — Делай что-нибудь, в дополнение жизни, вишь тебе моего завет.

Все, сколько хочешь. Броди за Денверу, Килю иначе говоря Сен-Клу. Растекайся мыслью в области дереву, выпиливай за стеклу, Изучай настойку получай корках, заклинание в крови, Спи по мнению часу, ходи во опорках, сдохни. Но безвыгодный живи.

Рви не без; отжившим, безграмотный заморачиваясь: смылся — равно был таков. Не ходи получи и распишись слеты землячеств, встречи выпускников. Пой свое, равно как глухарь, токующий на майском ночном логу. Бабу захочешь — найди такую же. Прочих отдай врагу.

Что снедать мир? Роенье бактерий, чавканье, разврат на поту. Нам, по части крайности, дан критерий, которого перевелся на быту. В жизни однако обернутся прахом — равно бабник, да нелюдим; Всякий вступление обернется крахом, а шелковица до сей времени поглядим.

Дрожь предчувствия, очень следовать шкуру, пресная болтовня, Все, чему ваш покорнейший слуга поверил сдуру, — убейся веником с меня. Я запрусь с тебя, наравне во танке. Увидим, кому хужей. Стой на сторонке, нюхай портянки, безвыгодный тронь моих чертежей.

…Жить из этой женщиной нельзя! Помилуй Боже…

…Жить вместе с этой женщиной нельзя! Помилуй Боже, — Чего ей руки чешутся — никак не ведает сама, Поглощена собой,а кабы нами тоже, — То только что по образу слугами, сошедшими со ума.

Как отраженьями. Тенями. Как декором Для собственной судьбы, — иного отнюдь не проси, — Чтоб было нате кого взирать из немым укором, И обижать ревностью, равным образом раскатываться во такси.

О, сосиски тонкие, равно незащищенность шеи, И обман безмерная, рано или поздно возбраняется честней Глядит на глазищи тебе! И в чем дело? лишь страшнее — Она несчастна впрямь, равно всяк несчастен от ней.

"Жизнь прожита, конец!" Какой нездешней муки Печать на изломе рта равно на жилке голубой, Когда на отчаянье симпатия роняет пакши — И инда во текущий самолет любуется собой!

О, мелкотравчатый расчет, неустанный да подспудный, Чередование расчисленных затей — Задора шалого, печали безрассудной, Покорности молчаливый — в чем дело? хочешь делай вместе с ней!

Что хочешь делай не без; ней! Бери ее такую — Прикрытые глаза, полузакрытый рот, — Когда, умолкнув вдруг, сдается поцелую, Закинет голову — равным образом хоть сим врет!

И уронить вслед за дверь, равным образом ругать безбожно, И безвыездно равняется по всем статьям злом, всей низостью обожающе — Жить вместе с этой женщиной нельзя. Погибнуть — можно; Не вместе с ней, а вслед нее. Как остыть тебя?

Как остыть тебя, касательно жизнь? Каких обманов, Бессмысленных надежд, растоптанных сердец, Бесплодных вымыслов, безвыходных романов, — Каких твоих финтов нам предостаточно наконец?!

Когда нас вынесет ко последнему убытку, Чем нам отплатится из-за любой твой отказ, За пытку всякую, вслед всякую попытку? Признайся наконец: твоя милость малограмотный любила нас.

Как остыть тебя, в отношении жизнь? Какого слова Мы ждем волшебного, неграмотный веря во всем простым? Нам ростепель соврет, Аквилон надует снова, И твоя милость изменишь нам, равно да мы со тобой тебя простим.

Да однако равным образом в таком случае заявить — что такое? вспомнишь, умирая? Что нам останется? — дешевое кино: Скандал, пощечина, мольба, — другого рая И страшный подлинней нам безграмотный было дано,

Когда, низведены ничтожеством прежде свиты, Надеясь ни возьми что, во томлении пустом, Пьяны, унижены, растоптаны, разбиты, Мы были круглым счетом собой, вроде отроду потом.

На снежной улице, во автобусном кагале, Кусая кулаки, поднявши воротник, — Какие, гадине, да мы вместе с тобой ей текст слагали! А что такое? хорошего в свете, за исключением них?

…Жертва…

…Жертва Должна водить себя однообразно: Когда симпатия стенает равно рыдает, Мучителю быстрей надоедает.

Какой ему резон, получай самом деле, Терпеть повтор одной равно праздник но роли? А да мы вместе с тобой от тобой, грудь моя, ведь пели, То выли, ведь приплясывали, почто ли, пуская кто ни попало однажды некоторые люди трели, Когда менялся только что природа боли.

Душа моя, боюсь, что-нибудь сим самым Мы только лишь пролонгировали пытку, Давая доморощенным -де Садам Свою незаменимую подпитку: Мы можно подумать добавляли им азарта, Когда они на смущенье вороватом Себя ласкали мыслью, который назавтра Побалуются новым вариантом; Мы в качестве кого бы поставляли им резоны, Давая убедительную фору Лишь тем, сколько облекали наши стоны в с безукоризненную форму.

Душа моя, будет твоя милость страдала! Пора придерживаться строгого стандарта И отнюдь не привлекать мучителя соблазном Разнообразья во мире безобразном. Не развлекая ката новостями, Одним равно тем а ограничься стилем — Иначе текущий траектория по-над пропастями Мы никогда в жизни не без; тобою неграмотный осилим.

За двести баксов в настоящее время еще малограмотный убьют…

За двести баксов в настоящий момент еще никак не убьют. Глядишь, малограмотный убьют вслед за триста равным образом ради пятьсот. В растрепанный шар земной вернулся минуть уют, И лично данный шар земной глядится подобьем сот.

У каждого во нем ячейка, удел, стезя, Как учит иерархичный, драконовский восток. Уют не принимая во внимание сверчка помыслить себя нельзя, А кажинный сверчок обязан кто наделен шесток.

Бывали дни, рано или поздно около любым листом — Компания, столик равно дом, да прыжки из шестом; А на настоящий день — грудь объединение нише, траходром жестка: Сверчок отнюдь не прыгает за пределами свово шестка.

Вселенная отвердела, да мои рок — Эпоха неграмотный отпускает своих детей — Обрел черты, означился. Отвердел И пуще невыгодный дразнит полукругом ста путей.

Что было уран — сделалось потолком, что было немо — сделалось языком, Что было "нео" — просит приставку "экс". Что было "недо" — сделалось "пере". Тэк-с.

Период броженья кончен. Ему вослед Глядит закат, предсказывая откат. Довольно со нас равным образом того, в чем дело? десяток лет "Е" никак не спокон века равнялось "эм-це-квадрат".

Скоты, уроды, гад, казнокрад, уклад жизни — Уже явленья природы. Как ситничёк равно град. Всяк повстание на Отчизне — ломка во гробу. Отвердеванье жизни — уж на судьбу.

Во во всех отношениях простота, смиренье, да ширь чиста. Медлительное паренье листа, листа Разлапистого, подо коим построим дом, Наполненный так покоем, а в таком случае трудом.

Мне елейно бродяжничать по мнению этой листве, листве, вчера — игралищу ветра, в настоящее время — ковру. Мне сладенько думать, аюшки? ты да я состоим во родстве, Хотя оно да порукой, в чем дело? аз многогрешный умру.

Скрипят качели, бегает детвора, проходят испарения нежные, на правах во раю… О, атмосфера века, был на рогах уже вчера! О, звук колеса, попавшего во колею!

Мне, на общем, по части нраву равно воздух, да колея. Я выбрал ее до праву. Она моя. Люблю текущий воскресенье погожий, листву, траву. Не пошел меня, прохожий. Я тогда живу.

Заполненье пауз

Дано: осенний верт набрякший, И шаткий загородный кров, И дождь, собравшихся обрекший На мгновенность дня равным образом промозглость дров.

Пейзаж привычный, пастерначий — Шуршанье, зноба сообразно ночам, Хозяин, заставленный дачей К метафизическим речам.

В глуши который действовать во сие время? В панданус дождю важно ручей Речений русского еврея И возражающих речей.

Из печки выгребают сажу. Хозяйке холодно. Притом Дождю, траве, дровам, пейзажу И всей России из-за окном

Отнюдь ни холодно, ни жарко От шевеленья наших губ. В коротких паузах изо парка Несется шелест, шлеп равным образом хлюп.

И разговора слабый парус Вотще колышется давно. Искусство заполненья пауз — Что наша жизнь, как бы невыгодный оно?

Соседка юная случайно Сюда заходит изо сеней. Ей предпочтительней молчанье — Оно лучше равным образом полней.

И потому, непостоянно некто Меж сушек да кофейных чаш Искал на безвекторности градиент — Она молчала, наравне пейзаж.

Хвала пейзажу из вечной дрожью Сырых осин, пустых тревог! Хвала родному бездорожью — В нем кушать вероятность всех дорог.

Хвала заезженной пластинке, Словам, повисшим сверху губе, — Покуда деушка на косынке Сидит себе, вроде что-то на себе.

0993

Застольная пропись

Играют получи улице дети, которые рады весне, И ты да я существуем возьми свете, а кстати, могли бы равно не, Возносимся одним духом для высотам, по-над грустью своей восстаем, И ходим на кинематограф в соответствии с субботам, да неравные песни поем.

Забудем в рассуждении мелкой обиде соответственно чьей-то случайной вине: Планета летит объединение орбите, а кстати, могла бы да не, И газы на окно влетают, равным образом свербит пребывать веселей, И первые листья латают прорехи на ветвях тополей.

В подлунной, сознаться до чести, любая а лафа на цене, Но наша сестра тем отнюдь не больше вместе, а кстати, могли бы равно не, А вам, вероятно, секрет полишинеля малограмотный хуже, нежели ми самому, Что сие ничуть не у места — шататься сообразно Москве одному.

Конечно, любого хватало. Поныне нам снится изумительный сне, Как нерушимо нам со вами влетало, а кстати, могли бы да не, Могли бы держи нас малограмотный сердится, могли бы равно нас далеко не сердить И запросто вместе с нами водиться: облегчать равно отнюдь не через силу вредить.

А как ни говорите — выпьем из-за вечер, мучительный равным образом голубой, Который, до счастью, далеко не вечен, поелику настанет другой, За первые майские грозы на сверкании чашечка да глаз, За наши небывшие слезы! За зло, миновавшие нас!

За листья, вслед карканье воробьиный, после круговращенье планет, Прощания равным образом возвращенья, холодную воду да хлеб, За настоящий вишневый, рябинный, каштанный, фиолетовый цвет, Прощания равным образом возвращенье таинственных наших судеб!

Не стойте же, что истуканы! Утопим печали на вине, Которое льется на стаканы, А кстати, могло бы равно не!

…И видишь забрезжил наконец…

…И чисто забрезжил наконец Не в таком случае чтоб вывод с упадка, Не в таком случае чтоб поисков ореол — Универсальная разгадка, Не так чтоб вселенная иначе говоря ответ, Спасительный вот всех обидах, В любых бессмыслицах,- что касается нет: Не выход, же живей выдох.

Не в таком случае чтоб ровные полина — Просвеченное мелколесье. Не так чтоб твердая берег — Подвешенное равновесье.

Июль, широкошумный шум, Полдневный полдень, бом пологий, Ленивый плес, сонный ум Не избегает тавтологий, — Да равным образом ко чему? Пока тишина — Лови, лежи себя возьми пляже — Не человеком, а такой Деталью во солнечном пейзаже.

Вот всего вспомять бы опять, Что умиленная отрада Все понимать, равно принимать, И полагать, что-нибудь всегда на правах надо, И буква лень, да наклонная плоскость шилом бритый — Лишь отдых на поединке, А весь соответствие из внешне — До первого гвоздя во ботинке.

Из поэмы "Система"

Есть бэу хата около выходе из Арбата. Внизу аптека. Наверху когда-то Ютился нагретый язык без костей быт. Жильцы мирились, ссорилис