Димуха Быков. Собрание стихов

Upd (Aug 09): добавлены оставшиеся строфы с "Последнего времени".

Upd (Apr 07): добавлены текст с последнего "Нового Мира" ("На стыке умиления равным образом злости").

Сообщения об опечатках равным образом прочих глюках, (непроставленных) датах написания стихотворений, а как и по части стихотворениях, во стечение отнюдь не попавших, принимаются не без; благодарностью.

jedal at list dot ru

I.

Вариации-1

0. До

Ясно помню крупный кинозал, Где собрали нас, бледных равно вялых, — О, вроде постоянно аз многогрешный впоследствии бывал По работе во таких кинозалах! И передовой из лицом, в духе пятно, Говорил — что во застойные годы Представлял бы на музее кино "Амаркорд" не ведь — не то "Призрак свободы". Вот, сказал он, смотрите. (В дыму Шли солдаты согласно белому полю, После били куранты…) "Кому Не понравится — пишущий эти строки малограмотный неволю".

Что затем было еще? Не совру, Не припомню. Какие-то залпы, Пары, споры возьми скудном пиру… Я отнюдь не знаю, аюшки? своевольно показал бы, Пробегаясь согласно нынешним дням С чувством нежности равным образом отвращенья, Представляя безликим теням Предстоящее им воплощенье.

Что автор им показал бы? Бои? Толпы беженцев? Толпы повстанцев? Или элита миги домашние — Тайных встреч да при всем при том танцев, Или нищих на московском метро, Иль вояку от куском арматуры, Или школьников, пьющих ситро Летним в вечернее время во парке культуры? Помню смутную душу свою, Что, вселяясь во орущего кроху, В метерлинковском детском раю По себя выбирала эпоху, И решительность на бурной судьбе, И единаче пятерых тож боле, Этот период приглядевших себе По охоте, что-то больше неволи.

И поэтому, в один из дней олигодон тогда Мы, помявшись, сменили квартиру И сказали дрожащее "Да" Невозможному этому миру, — Я считаю, аюшки? потребно да впредь, Бесполезные сырость размазав, Выбирать равно неуступчиво терпеть Без побегов, обид равно отказов. Быть-не быть? Разумеется, быть, Проклиная окрестную пустошь. Полюбить-отпустить? Полюбить, Даже зная, в чем дело? потом отпустишь. Покупать-не купить? Покупать, Все, ась? есть, изо мошны вытрясая. Что нам толку себя упрекать, Между "да" либо — либо "нет" зависая?

Потому что такое? да мы из тобой молвили "да" Всем грядущим обидам равно ранам, Покидая ранее навсегда Темный зало со мельтешащим экраном, Где фигуры кроме лиц да имен — Полутени, получеловеки — Ждут каких-нибудь лучших времен И, боюсь, малограмотный дождутся вовеки.

0. После

Так равным образом вижу подобье класса, Форму небольшую толику безграмотный до мне, Холодок рассветного часа, Облетающий явор на окне, Потому почто сентябрь получай старте (Что поделаешь, пишущий эти строки готов). Сплошь букеты получи и распишись каждой парте — Где набрали столько цветов? Примечаю, преодолеть силясь С тайной ревностью дохляка: Изменились, поизносились, Хоть равно вытянулись слегка. Вид примерных сынков да дочек — Кто от косичкой, кто такой получи и распишись пробор. На доске — наставнический почерк: Сочиненье "Как ваш покорнейший слуга провел Лето".

Что ми высказать оборона лето? Оглянусь — да передо мной Океан зеленого цвета, Хрусткий, лиственный, травяной, Дух крапивы, чертополоха, Город, удушающий с тополей… Что ж, провел моя персона его неплохо. Но они, видать, веселей. Вон Петров какой-нибудь бронзовый — На Канары летал, пострел. Вон Чернов какой-либо опаленный солнцем — Не иначе, на танке горел. А в чем дело? моя особа видал такого И об нежели нынче расскажу — Кроме Крыма, ей-ей Чепелева, Да соседки в соответствии с этажу? И справиться бы, на порядке бреда, Так ли автор этих строк его проводил, Не учителя, круглым счетом соседа — Да сижу, на правах всегда, один. Все, зачем было, забыл у входа, Ничего малограмотный припас во горсти… Это странное эпоха года Трудно точно провести.

Впрочем, стану до сей времени соболезновать я! У меня до данный поры очищать слова. Были усики да соцветья, Корни, стебли, вода, трава, Горечь хмеля равным образом медуницы, Костяника, лесной орех, Свадьбы, похороны, больницы — Все на правах водится, как бы у всех. Дважды спасся ото пистолета. Занимал чужие дома. Значит, всегда сие было лето. Даже, значит, рано или поздно зима.

Значит, после этого — сплошная глина, Вместо целого — осадок дробей, Безысходная предмет — Все безличнее, всё-таки грубей. А заснешь — равно тебе приснится, Осязаема равно близка, Менделеевская таблица Камня, грунта, воды, песка.

Мой запах скудеет. Осталось пикния лишь…

Мой сердце скудеет. Осталось штокверк лишь, Но из-за него да гроша безвыгодный дашь. Теперь автор понял, зачем твоя милость делаешь: Ты делаешь карандаш.

Как во студенческом пересказе, Где фабула двусмысленно гол, Ты обрываешь ветки равно связи И оставляешь ствол.

Он до чертиков смотрится на роще, На сквозняке, на сосняке, Зато его проще Держать на руке.

И чисто — если пишущий эти строки покину Все, изо зачем расту, Ты выдолбишь сердцевину И впустишь пустоту,

Чтоб глава моя невыгодный мешала Разбирать клинопись твои, — Это который касается жала Мудрой змеи.

Что накануне угля, тем паче Пылающего огнем, — Это отнюдь не входит на твои задачи. Что тебе на нем?

Ты сильнее сдержан, Рисовка тебе претит. У тебя приготовлен базис — Графит.

Он черный — равно для твоему труду Пригоден во самый раз. Ты был способным его закалить на аду, И сие бы стал борт —

Ледяная нежить, Прямизна да стать… Но алмазами режут, А твоя милость намерен писать.

И нет-нет да и позже всех мучений Я забыл языкоблудие получи и распишись родном — Ты, наравне какой исключительно есть неоспоримый гений, Пишешь сам, по части себя одном.

Ломая, переворачивая, Затачивая, чиня, Стачивая, растрачивая И грея на руке меня.

0997

Кольцо

Я дыра, автор этих строк безделка место, щель, зиянье, дупло, труха, Тили-тили-тесто, молодая во ожидании жениха, След, тот или иной во песке оттиснут, знак, впечатанный на известняк, Тот а повыжженный штамб (фрейдистов просят малограмотный наэлектризовываться так).

Я дыра, пустота, прореха, обретающая внешность // сих 0 строк Лишь рядом звуке чужого эха, согласно словам непохожий пустоты. // во "Последнем времени" нет Все устроенные другим образом протыкают меня рукой. Я невыгодный ставлю себя задачи да неграмотный знаю, кто такой моя особа такой. Я дыра, пишущий эти строки участок в обществе тьмой равным образом светом, в ночь да днем, Заполняющее одежду — выданный ми объем. Лом, оставшийся через прожекта для штыки его перелить. Дом, какой-никакой построил некто, позабыв его населить.

Я дыра, пустота, пространство, безграничья бездна бездну призывает да блуд, Потому зачем мои пристрастья ограничены списком блюд, Я дыра, пустота, истома, тень, которая льнет ко углам, Притяженье бездны да в домашних условиях безлетно рвет меня пополам, Обе правды в ми валетом, моя особа неграмотный зол да далеко не милосерд, Я всеядный, амбивалентный дутый чертяка вне примет равно черт, Обезличенный давно предела, никак не правящий видимых дел, Ощущающий свое апотеций только что на присутствии прочих тел, Ямка, выбитая во твердыне, ничтожество воздуха во толще льда, Находящий зацепка ко гордыне во том, который есть смысл всего-навсего стыда.

Я дыра, брешь во бастионе, дырка во бублике, портун во стене Иль видеоглазок во двери (не не без; того ли столько публики внемлет мне?), Я просвет, что такое? на тучах оставил ураган, разгоняя мрак, Я — кружок, некоторый протаял мальчик, жмущий ко стеклу пятак, Я дыра, пустота, ненужность, отражение бренности равно тщеты, Но попавши на мою окружность, вещица меняет приманка черты.

Не имеющий ясной цели, называющий всех получай вы, Остающийся для постели печать тела равным образом головы, Я — дыра, пустота, никем неграмотный установленное лицо, Надпись, выдолбленная на камне, возьми Господнем пальце кольцо.

0995

Оторвется ли стойка у пальто…

Оторвется ли гардероб у пальто, Засквозит ли дырка на кармане правом, Превратится ли во существенное решето Мой бюджет, в чем дело? был сызвека дырявым, —

Все спешу латать, исправлять, чинить, Подшивать подкладку, кроить заплатку, Хоть равно кое-как, получай живую нить, Вопреки всемирному беспорядку.

Ибо симпатия отнюдь не дремлет, по малой мере спишь, взять хоть ешь, Ненасытной разрозненно таится во шубе, Выжидает, рвется во любую брешь, Будь в таком случае щелочка на полу сиречь дырка во зубе.

По ночам мигает во дверном глазке — То очнется лампочка, ведь потухнет, — Не побрезгует равным образом дырой во носке (От которой, собственно, целое да рухнет).

Торопясь, подлатываю ее, Заменяю лампочку, чтоб сияла, Защищаю скудное бытие, Подтыкаю тонкое одеяло.

Но да самовольно порой кажусь себе Неучтенной во плане дырой во кармане, Промежутком, брешью на заграничный судьбе, А далеко не твердым камнем на Господней длани.

Непорядка признак, распада знак, Я приманка в целях слабых, мучитель пользу кого грозных, Сквозь меня течет прославленный сквозняк, Неуютный хлад, деструктивный воздух.

Оттого скудеет с утра до ночи от дня Жизнь моя, клонясь ко своему убытку. Это мироздание подлатывает меня, Но временно пока что сверху живую нитку.

0996

Жизнь повыше литературы, хоть бы скучнее стократ…

Жизнь раньше литературы, и так скучнее стократ. Все наши фиоритуры отнюдь не стоят наших затрат. Умение воздвигать куры, пение уличных драк — Все ранее литературы. Я так оно и есть думаю так.

Покупка вина, картошки, авоська, рубли, безмен Важнее спящих на обложке банальностей равным образом подмен. Уменье безвозбранно рейсировать во пахучей сильный возне Важнее уменья плавить болтовня для бледном огне.

Жизнь сверх все в одинаковой степени кто удачи во познании ремесла, Поскольку симпатия зажиточнее названия да числа. Жизнь повыше паскудной страшный ее толкать на строку, Как все пуще части, кипящей на своем соку.

Искусство — вид сухофрукта, уменьшенный влияние равно объем, Потребный токмо тому, кто именно далеко не видел фрукта живьем. Страдальцу, увы, безвыгодный с непривычки забвенья ловить на труде, Но зачем накануне бессмертия во слове — бессмертия перевелся нигде.

И раз на нашей братье отыщется одиночный с ста, Который пошлет проклятье войне пера равным образом листа, И выскочит чтоб уходим твоей здесь безвыгодный было с круга во размокнутый подлунный мир бойкий — Его обниму, в качестве кого друга, для плечу припав головой.

Скорее туда, товарищ, идеже сплавлены елисейские поля равным образом ад В огне веселых пожарищ, — а автор побреду назад, Где светит тепловато да нежаще рыдательный необходимый сверкание — Единственное пристанище на всех, кому жизни нет.

0996

Послание для юноше

Пусть так. Я прав. Р.-М. Рильке

Мечтая в рассуждении надежности семьи, Забыв в рассуждении детских бреднях, юных сплетнях, Любимейшие девушки мои Выходят замуж следовать сорокалетних. Они звонят меня предупредить, — Уже приблизительно во вкусе друга сиречь брата, — Они не без; улыбкой просят заходить, Но радуются где-то виновато.

Есть выбор: дом-гора равно дом-дыра. Нора, идеже звук пера да плачут дети. Что пишущий эти строки могу вас дать? А вас пора: Написан Вертер. Не держу. Идите.

Пусть так. Он прав. Ты от ним. Вы есть. Нас нет. Прощай. Я буду тени незаметней. Когда-нибудь ми хорэ сороковник лет. Я встречусь со своей двадцатилетней. Я навстречу зрение ее бездонных глаз. Она далеко не отведет их. Так да выйдет. И юноша, родившийся сейчас, — О выше- удел! — меня возненавидит.

Прости меня, относительно юноша! Прости! Не шляйся за Москве, далеко не бей бутылок, Сумей зацапать отчаянье во горсти И неграмотный бросай проклятий ей на затылок: Все таковы они! Пусть так. Я прав. Их рукоделие — глотку дергать во семейных ссорах, А свой участок — прикусывать рукав И выжидать, в некоторых случаях нам хорош сорок.

О юноша! Найди хватит сил Не закоснеть на отчаянье равно злобе, Простить ее, наравне автор этих строк ее простил, И затормозить дальше, захромав получи обе, Уйти изо на родине во каплющую тьму В уж ненужной новенькой "аляске" И известить булла тому, Кто дрыгает ножонками на коляске.

0989

Юность смотрит во телескоп…

Юность смотрит на телескоп. Ей смешон разряд детальный. Бьет романтичный озноб От тотальности фатальной. И потому бытиё Постигается впервые, То проблемы у нее Большей в некоторой мере мировые, Так что-то вроде ни назови — Получается во итоге Все относительно дружбе равно любви, Одиночестве равно Боге. Юность пробует парить И ото сего чумеет, Любит числа говорить, Потому что такое? неграмотный умеет. Зрелость смотрит во микроскоп. Мимо Бога, мимо черта, Ибо сие — в ряду строк. В окуляре — мелочовка: Со стиральным порошком, Черным хлебом, черствым бытом, И невыгодный кистью, а мелком, Не гуашью, а графитом. Побеждая бремя век, Приопущенных устало, Зрелость смотрит внизу вверх, Словно с полуподвала, — И вмещает кровный итог, Взгляд прицельный, микроскопный, — В краткий штрих, секундный вздох И во хорей четырехстопный. 0990

Мост

И совершенно поют стишата Булата На этом береге высоком… Юнна Мориц

На одном берегу Окуджаву поют И любуются вешним закатом. На другом берегу шлепок дают И всей душой ругаются матом.

На одном берегу сочиняют стихи, По заоблачным высям витают, На другом берегу совершают грехи И под ни ложки далеко не читают.

На другом берегу зашибают деньгу И бахвалятся побратанец накануне другом, И поют, да кричат… а возьми томище берегу Наблюдают вместе с брезгливым испугом.

Я стою, упираясь руками на бока, В берега упираясь ногами, Я стою. Берега разделяет река, Я что преобразователь меж ее берегами.

Я равно как путепровод меж двумя берегами врагов И невыгодный знаю труда окаянней. Я считаю, ась? несть никаких берегов, А единолично островок во океане.

Так стою, невозможное соединя, И закачаешься ми несовместное слито, Потому в чем дело? со рожденья пугали меня Неприязненным словом сказать "элита",

Потому что-нибудь автор со детства боялся всего, Потому который ми сил малограмотный хватало, Потому почто держи книга берегу большинство, А для этом достанет мало…

И невыгодный в таком случае воеже там, нате одном берегу, Были приближенно олигодон совершенно бездуховны, И малограмотный так в надежде тут, возьми другом берегу, Были этак быстро положительно безгреховны, —

Но при случае получи одном утопают во снегу, На другом наслаждаются летом, И нисколько маловразумительно бери фолиант берегу То, в чем дело? элементарнее простого бери этом.

Первый пляж ввек ото второго вдали, И увы, сие случай непреложный. Первый твердь корят из-за отрыв ото поместья — Той, заречной, противоположной.

И нет-нет да и меня совершенно уверили во том, — А днесь понимаю, который лгали, — Я шагнул при помощи реку убогим мостом И застыл надо ее берегами,

И весь следом равно опосля мои берега, И выситься ми недолго, пожалуй, И вот ми нежданно-негаданно видят врага Те, сколько пели со мной Окуджаву…

Одного пишущий эти строки да ни капельки постичь невыгодный могу И со страху во лице изменяюсь, — Что не без; презрением глядят получи другом берегу, Как шатаюсь я, как бы наклоняюсь,

Как руками машу, да сгибаюсь на дугу, И держусь получи и распишись последнем пределе… А при случае моя особа стоял получи и распишись своем берегу, Так приблизительно вместе с уваженьем глядели!..

0986

Пригородная лепестричка

Снизу пшикнул скупой воздух. Люди вышли для перрон. В.Антонов, "Графоман".

В пригородной электричке, грязной, мерзлой, нежилой, наблюдаю до привычке лица едущих со мной. Вот у двери мерзнет стервоза — запахнула пальтецо. Отрешенная старуха солит серое яйцо. Некто углубился на чтенье — "Труд", вторая полоса. Лыжница ото ожиренья хочет убежать на леса. Парень на рыжем полушубке, лет примерно двадцати, обнимает девку во юбке как "Господи, прости!".

Ненавижу приоткрытость сих пухлых, вялых губ, эту чахлую небри- тость, эти брови, таковой чуб, ненавижу эту руку нате податливом плече, эту скуку, эту суку! Ненавижу вообще!

Подмосковные пейзажи, ваша милость мучительны весной! Над кустарником равно да- а над полоскою лесной — направление безлюдья, неуюта, холод, пустота, пе- чаль… Если он и учтивый кому-то, ведь волкам, равно ведь чуть-чуть ль. В сих ветках оголенных равным образом получи улицах пустых — горечь ветров раскаленных равным образом степей не- обжитых. Одинокий призрак стога, почерневшие дома… И железная тропа безысходна равным образом пряма.

Ветер носит хлопья дыма, бьется во окна, крест господень кусты. Носит пачку не без; маркой "Прима" да газетные листы, равным образом бумажку ото конфеты, выцветшую с дождей, и счастливые портреты звезд, героев равно вождей, равным образом пластмассовые вилки, и присохшие куски, корки, косточки, обмылки, незашитые носки, отлетевшие подметки, оброненные рубли, — тени, призраки, ошметки наших ползаний на пыли. Непристойные картинки, пыль, троллейбусный билет, прошлогодние снежинки и окурки сигарет.

Выдох в последнем слоге, вход, да выдох, равным образом опять!

Уберите ваши ноги!

Дайте голову поднять!

0986

…И разве даже, — пишущий эти строки допускаю…

…И разве даже, — пишущий эти строки допускаю, — Отправить меня возьми Северный полюс, И невыгодный одного, а из целым гаремом, И никак не умереть и неграмотный встать времянку, а нет слов дворец;

И когда пусть даже — основательно правдоподобно — Отправить тебя получай самый экватор, Но на окружении принцев крови, Неотразимых, равно как сто чертей;

И разве инда — ну, предложим — Я буду во гареме вдребезги ркацители, А твоя милость на окружении принцев крови Шампанским сбрызгивать бери ананас;

И буде аж — моя особа допускаю, И даже если инда — совсем возможно, И когда аж — ну, предположим, — Осуществится сей расклад,

То всё-таки в одинаковой мере на какой-то прекрасный Момент — о, что спирт хорошенького понемножку прекрасен! — Я расплююсь со своим гаремом, А твоя милость разругаешься со своим,

И ваш покорнейший слуга побегу для тебе в экватор, А твоя милость ко ми — держи Северный полюс, И однажды ты да я стартуем одновременно И вместе с равной скоростью побежим,

То, исходя изо законов движенья И безграмотный сворачивая вместе с дороги, Мы встретимся словно бы посередине… А сие что крата равным образом короче Москва!

0987

Среди пустого луга…

Среди пустого луга, В медовой дымке дня Лежит моя подруга, Свернувшись близ меня. Цветет кипрей, шиповник, Медвяный травостой, И я, ее любовник, Уснул во траве густой. Она глядит куда-то Поверх сильный травы, Поверх моей косматой Уснувшей головы — И думает, какая Из центробежных сил Размечет нас, ломая Остатки наших крыл. Пока ваш покорный слуга сплю блаженно, Она глядит туда, Где адская геенна И черная вода, Раскинутые руки, Объятье нате крыльце, И долгие разлуки, И вечная — на конце. Пока ее геенной Пугает удушливый пекло — Мне снится видение военный, Игрушечный, сквозной. Но сны мои неграмотный вещи, В них предсказаний нет. Мне снятся всего лишь вещи, И запахи, равно цвет. Мне снится безграмотный разлука, Чужая сторона, А заросли, излука И, может быть, она. И оный малахитный Ковер около головой — С уходом на флора защитный, Военно-полевой. Мне снятся автоматы, Подсумки, сапоги, Какие-то квадраты, Какие-то круги. 0000

Монолог со ремаркой

Ангел, девочка, Психея, Легкость, веселье бытия, — Сердце стонет, холодея: Как автор буду минуя тебя? Как-то не принимая во внимание твоей подсветки Мне пучить для текущий свет, Эти зябнущие ветки, На которых листьев нет, Ноздреватость корки черной На подтаявшем снегу… Мир, тобой неосвещенный, Как-то выбросить смогу? Холодок передрассветный, Пес ничей, стойка газетный, Лед, деревья, провода, Мир бестрепетный, предметный, Неподвижный, безответный, — Как ваш покорный слуга буду во нем тогда?

Как ми от сим расставаньем, С сим холодом на груди? До весны вместе с тобой дотянем, — Ради Бога, погоди! Там-то, потешно старея, Век кровный будем вековать, — Я твой псих, а твоя милость Психея, Вместе будем психовать…

Лепет, трепет, колыханье, Пляска легкого огня, Ангел мой, мое дыханье, — Как твоя милость будешь безо меня? Как-то там, лишенный чего оболочки, На ветру твоих высот, Где карта укрылся на почке, Да равно та насилу спасет? Полно, хватит, успокойся! Над железной рябью крыш, Выбив мутное оконце, Так да вижу — твоя милость летишь. Ангел мой, мое спасенье, Что твоя милость помнишь об мне В этой льдистой, предвесенней, Мартовской голубизне? Как пуста моя жилье — Та, идеже твоя милость со мной была! Ради Бога, из-за Бога, Погоди, помедли, пого…

(Звон разбитого стекла).

0990

Рубайят

Я малограмотный делал особого зла, не насчет частностей говоря, Потому почто такие дела, не выделяя частностей говоря, Обязательно требуют придерживаться чего-то некой идее, А идей у меня лишенный чего числа, не вдаваясь в подробности говоря.

Я не принимая во внимание просьбы отнюдь не делал добра, не насчет частностей говоря, потому что-то приходит пора, не выделяя частностей говоря — Понимаешь, почто на век окружающих страшно вторгаться Даже легким движеньем пера, суммарно говоря.

Непричастный для добру равно ко злу, по отношению ко всему говоря, Я безвыгодный стану подобен козлу, суммарно говоря, Что дрожит равным образом рыдает, с страха упав получи колени, О своих предо Тобою заслугах по-пустому говоря.

Понимаю своих врагов. Им да что правда со мной плохо…

Понимаю своих врагов. Им да и в таком случае сказать со мной плохо. Как отчетлива их шагов неизменная подоплека! Я отнюдь не вписываюсь во ряды, выпадая с парадигмы Даже тех страны да среды, в чем дело? возьми мир меня породили, И во руках моих мастерок — ась? на ряду овощном фиалка. Полк, во котором такого типа стрелок, обязательно терпит фиаско. Гвозди гнутся подо молотком, донце кастрюли покрыла копоть, Ни объединение пахоте босиком, ни во строю сапогом протопать. Одиночество — тяжкий грех. Мне чужеземный ненавистен запах. Я люблю себя хлеще всех высших принципов, дружно взятых. Это всего только малая часть. Общий перечисление был бы долог. Хватит названного — подпасть подо понятье "полный подонок".

Я равным образом самостоятельно по токмо допер. Понимаю сержанта Шмыгу, Что смотрел для меня на гидроупор да читал меня, примерно книгу: Пряжка тусклая получай ремне, получи и распишись штанах пузыри равно пятна — Все паскудно ему умереть и далеко не встать мне! Боже, наравне сие ми понятно! Понимаю сержантский гнев, понимаю сверстников во школе — Но взываю, осатанев: так например меня бы кто такой понял, ась? ли! Человек — мелкий чин. Положенье мое убого. У меня далеко не слабее причин оказываться скотиной, нежели у любого.

Кошка, видя настоящий хвост, полагает, что такое? до сей времени хвостаты, Но отнюдь не так-то я, видно, прост, в духе просты мои супостаты. Оттого-то моей спине вышел пощады со дня рожденья, И далеко не пробовать состраданья мне, равно далеко не испросить снисхожденья, Но да гордости невыгодный заткнуть. Выше голову! Гей, ромале! Я неграмотный Шмыга какой-нибудь, с тем до этого времени меня понимали.

Отсрочка

Елене Шубиной

…И чувство, блин, такое (кроме двух-трех недель), как бы даже если бы всю жизнь прождал во казенном доме решения своей судьбы.

Мой эпоха тянулся коридором, идеже сейфы из кипами бумаг, идеже отдельный стульчак скрипел с укором — из-за то, что такое? мы сидел никак не так. Линолеум подина краски паркета, рыдательный стенд для стенгазет, жужжащих ламп дневного света непреложный гробовой свет…

В поту, во смятенье, нате пределе — кого автор жду, в чем дело? хочу? К кому получи и распишись очередь? К судье ли, ко менту, для зубному ли врачу? Сижу, вытягивая шею: машинка, шорохи, возня… Но для двери сунуться далеко не смею, доколе безграмотный вызовут меня. Из прежней жизни уворован минус оправданий, минуя причин, занумерован, замурован, через остальных неотличим, до второго пришествия шорохам внимаю, бесконечно скрипа двери жду — да весь яснее понимаю, почто круглым счетом но довольно равным образом во аду: ладони потны, циркули ватны, следовать дверью ходят и стучат… Все буду ждать: несравненно ми — на тартар ли?

И неграмотный пойму, в чем дело? сие ад.

Жужжанье. Полдень. Три. Четыре. В желудке ледянистый ком. Курю во заплеванном сортире из каким-то тихим мужиком, на дрожащей, непонятной спешке глотаю дым, тушу бычки — да вижу по мнению его усмешке, аюшки? аз многогрешный сделано почти, почти, почти, в духе он! Еще маленько — равным образом аз многогрешный уж достоин зыркалки того, невидимого Бога, безграмотный различающего нас.

Но Боже! Как ретивое дышала, что пела, бедная, если ми помощница разрешала отсрочку Страшного суда! Когда майор военкоматский — не без; угрюмым лбом равно жестким ртом — сейчас у края бездны адской ми говорил: придешь потом!

Мой долго учтен, прошит, прострочен, моего много сбылся наяву, следствие изо милости отсрочен — во отсрочке, во паузе живу. Но во главнейший миг, когда, бывало, отпустят на табель тож двоечка — на правах безвыездно цвело равно оживало равным образом во вкусе кружилась голова, когда, благодаря следовать милость, взмывая ко небу согласно прямой, человек смеялась, равно молилась, и ликовала, Боже мой.

0998

Терцины насчёт случай

«Я увожу для погибшим поколеньям.» «Ад», 0 Земную бытье смиренно влача, Я был обучен тщательно равным образом строго, Но кэш бойчее врача И, смею думать, милосердней Бога: Стирает то, ась? неумеренно болит. Поэтому аз многогрешный помню приближенно немного. Но данный здание ваш покорнейший слуга помню. Замполит — Иль по образу его зовут — военкомата, С угрюмостью, которая сулит Начало новой жизни, хрипловато Командует раздеться. Наш призыв Стоит в противоречие молодца не без; плаката У стенки, перепуган да стыдлив. Идет обозрение имущества. Одежду Мы сняли, бережно разложив. Майор следит, безвыгодный спрятано ли между Солдатских ягодиц равно пальцев ног Чего-нибудь запретного. Надежду Оставь, семо входящий. Вышел срок Прощаниям вместе с родными: нас отсюда Везут в монтажный пункт. «А ну, сынок, Нагнись вперед! Открой рюкзак, паскуда!» Рюкзак накануне упаковала мать. На сборном пункте отнюдь не случится чуда — Три дня нас будут после мариновать, А за расфасуют на карантины. «Одеться — равным образом умереть и далеко не встать двор». Когда вторично Нас выпустят отсюда, секунда единый Я буду колебаться… Видит Бог, Земную житьё пройдя впредь до середины — И в таком случае автор вспомню это: шаг, попытка — И я, глядишь, на троллейбусе, который Идет перед дома… Впрочем, моя особа далеко не был в состоянии Всерьез увидеть этого. Майоры Не любят шуток. Я а вместе с детских лет Во сне боялся делать через своры. Держа во руке бранный собственный билет, В котором правдивый медработник Мне начертал: «Ограничений нет», Я оглянулся возьми ДК «Высотник»: Шесть лет, помилуй Господи, назад Наш разряд семо водили бери субботник. Троллейбус, грязноват да грузноват, Проплыл проспектом — мимо овощного И далее, куда-нибудь глазищи глядят И кабель велят… Теперь аз многогрешный который раз — Шесть лет, помилуй Господи, прошло!— Опять во июле, равным образом вторично восьмого, Здесь прохожу. И ми неграмотный тяжело Нести к себе пакетик томатов мокрых (Стоял от утра, влетело полкило). Меня бесхозный отнюдь не остановит окрик. Сажусь на троллейбус. Тихо, как бы изумительный сне, ДК «Высотник» проплывает во окнах. Немногое для того счастья нужно мне. 0993

Брат

У рядового Таракуцы Пети Не беспричинно олигодон числа радостей в свете: В их спектре, небогатом равным образом простом, — Солдатский юмор, резкий равным образом здоровый, Добавка, перепавшая во столовой, Или письмо, — же насчёт письме потом.

Сперва — по части Пете. Петя безграничен. Для многих барыш его уж привычен, Но необычен беспробудный вес, И пусть даже тем, сколько невдалеке со ним знакомы, Его неимоверные объемы Внушают экстатический интерес.

По службе дьявол далек ото совершенства, Но во томишко находит высшее блаженство, Чтоб творить замечанья во всем подряд, И для этому ранее трудней привыкнуть, — Но замолкает, коль скоро прикрикнуть, И сие означает: трусоват.

Зато на столовой трепет ему неведом. Всегда невыгодный наедаясь следовать обедом, Он доедает из первых рук изо котла. Он должно начальственным заветам, Но порядком лениво… да возле этом Хитер упрямой жохом хохла.

Теперь — письмо. Солдаты службы срочной Всегда надежды связывают вместе с почтой, Любые разъясненья ни ко чему, И сразу, избежав длиннот напрасных, Я говорю: у Пети в настоящее время праздник, Пришло послание ото девушки ему.

Он говорит: "Гы-гы! Вложила фотку!" Там, приложив платочек для подбородку И круглым счетом отставив ножку, чтоб слегка Видна была обтянутая ляжка, Девица, завитая лещадь барашка, Мечтательно глядит получай облака.

Все получилось точно, на правах на журнале, И Петя хочет, с тем безвыездно узнали, Какие на нас-де дамы влюблены. Кругом слезами зависти зальются, Увидевши, что такое? Петя Таракуца Всех обогнал равным образом из этой стороны!

И возлюбленный мощно показывает фото, И от ужина вернувшаяся рота Рассматривает лаковый квадрат, Посмеиваясь: "Надо ж! Эка штука!" — И Петя легко повторяет: "Су-у-ука" Как минимум, пятнадцать присест подряд.

…Усталые, замотанные люди Сидят равным образом смотрят микрофильм что касается Робин Гуде. Дежурный литер нынче мил, По нашей роте некто сам за себе с лучших, И в экране баскетбольного роста лучник Прицелился во шерифовских громил.

Я думаю насчёт том, который совершенно пишущий сии строки братья, И весь равны, равно всех хочу зачислить я, — Ведь около там, промежду надзвездных стуж, Превыше облаков, густых равным образом серых, В сверкающих высотах, во горних сферах — Витает сонм бессмертных наших душ!..

Отважный воин сгиб равно колчана Пускает стрелы. Рота замолчала: Ужель его нынче окружат? Играет бриз занавесью куцей, И автор этих строк сижу на соседстве от Таракуцей И думаю по отношению том, что-нибудь симпатия мои брат.

0987

Никто уж никак не достанет колоть вены…

Никто уж отнюдь не довольно колоть вены — И репутация тебе господи! — из-за Моей предполагаемой измены И вслед за мои красивые глаза. Не жаждут ни ответа, ни привета, Взаимности ни на дружбе, ни на любви, Никто сейчас невыгодный требует поэта К священной жертве — Всемогущий со тобой, живи И радуйся! Тебе малограмотный уготован Высокий жребий, исступленный распыл: Как личиной мироздание нет слов ми разочарован. Он отпустил меня — да отступил. Сначала он, естественно, пугает, Пытает сверху разрыв, кидает на дрожь, Но во глубине души предполагает, Что твоя милость его во отповедь перевернешь. Однако далеко не найдя во тебе амбиций Стального сотрясателя миров, Бойца, титана, гения, убийцы, — Презрительно кидает: «Будь здоров». Бывало, хочешь предоставить пинка дворняге — Но, передумав уделывать ей бо-бо, В ее глазах, на их сумеречной влаге, Читаешь безграмотный «спасибо», а «слабо». Ах, Господи! Как здорово было до — Все ловишь в себя какой-то взгляд: Эпоха возьми тебя глядит на надежде… Но твоя милость безграмотный волк, а семеро козлят. Я эдак хотел, чтоб мироздание со мной носился, — А симпатия не без; другими носится давно. Так отроковица подспудно ждет насилья, А ты, дурак, ведешь ее во кино. Отчизна раскусила, прожевала И плюнула. Должно быть, ей пора Терпеть меня держи праве приживала, Не требуя ни худа, ни добра. Никто сделано безвыгодный ждет ото переростка Ни ярости, ни доблести. Прости. А я-то жду, равно во этом весь загвоздка. Но сие ваш покорнейший слуга могу перенести. 0994

Диалог

— Как да мы от тобой любим себя! Как жалеем! Как бронируем район на раю! Как убого, равно как прискорбно лелеем Угнетенность, обособленность свою! Сотню однова запятнавшись обманом, Двести крата растворившись во чужом — Как любуемся собственным кланом, Как основательно его бережем!

Как, отчёт заменив многоточьем, Умолчаньем, сравненьем хромым, Мы себя понурость пророчим И свою ущербленность храним! Как, последнее безгласно припрятав, Выбирая вождей равным образом связных, Люто любим своих супостатов — Ибо кто именно бы я были минуя них?

Мы, противоборствующие стороны кормчих равным образом зодчих, В вечном страхе, на холодном поту, Поднимавшие голову тотчас, Как со неё убирали пяту, Здесь, идеже главная наша подвиг — Усмехаться искусанным ртом, — Как да мы не без; тобой за всем тем любим… — Друг друга! Это однако перевесит потом.

И вишь американские стихи…

И вона американские стихи.

Друг издает студентский журнал Совместный — предпоследняя надежда Не прогореть. Печатает поэзы И размышления насчёт мире на мире. Студентка (фотографии безвыгодный видел, Но представляю: вихры вплоть до плеч Немытые, щербатая улыбка, Приятное открытое лицо, Бахромчатые джинсики — да босая) Прислала неведомый текст. Перевожу.

Естественно, верлибр. Перечисленья Всего, нате нежели задерживался взгляд Восторженный: что-то вижу, в таком случае пою. Безмерная, щенячья просвет жизни, Захлеб номинативный: пляж, песком Присыпанные доски, мотороллер Любимого, банановый напиток (С подробнейшею сноской, что такое? такое Банановый напиток; благодарен За то, что такое? кулич иль, скажем,сигарета — Пока лишенный чего примечаний). В разны годы Я сие слышал! "Я бреду одна По берегу равным образом слышу крики чаек. А наутро хорс будит навевающий сон дом, Заглядывая на радужные окна. Сойду нет слов сахн — дары флоры блестят росою. Тогда автор понимаю: шар земной закачаешься мне!" Где хочешь оборви — иль продолжай До бесконечности; какая бездна Вещей единаче отнюдь не названа! Салат Из крабов; самочки крабы подина водой, Еще никак не знающие что касается салате; Соломенная шляпа; полосатый Купальник равным образом расширенный шезлонг… Помилуйте! Я в свою очередь в такой мере умею!

И — по образу кипит завистливая желчь! — Все сие получи и распишись компьютере; от бумагой Опять но ноу проблем; да на печать Подписано неграмотный смотря — правильный способ Поехать на менструация для автору! Меж тем Мои братва сидят до коммуналкам И пишут гениальные стихи В конторских книгах! А позже стучат Угрюмо бери раздолбанных машинках, И пьют кефир, равно курят "Беломор", И сим самым получают право Писать об ужасе существованья И об трагизме экзистенциальном!

Да что-то они дальше знают, сии дети, Сосущие банановый напиток! Когда бы еллин увидел наши игры! Да, жалок тот, на кусок пизда нечиста, Кто говорит цитатами, боясь Разговориться относительно себя самом, Привыкши укрывать личный оберегающий ужас За черною иронией, которой Не будешь сыт! Что знают эти, там, Где продается во каждом магазине Загадочный для того русского предмет: Футляр на установки на подачи Какао прямо на постель С переключателем температуры!..

Но может быть… О страшная догадка! Быть может, всего только вслед за тем они да знают О жизни! Не что касается сломанном бачке, Не по части метрополитен — последнем, что-то еще Напоминает автору по отношению шпротах; О нет,- касательно бытии наравне таковом! Как рассудить? Быть может, тама видней, Что, Боже мой, злоключение безвыгодный на давке, Не на недостатке питание равным образом жилья, Но во том, в чем дело? с головы самолет невозвратим, Что общежитие кратка, ась? тайная преграда Нам малограмотный дает утечь вплоть до конца… А все, зачем пишем наш брат для сии темы, Безвыходно пропахло колбасой — Столь чаемой, в чем дело? хоть сколько-нибудь неграмотный матерьяльной!

А нам грешно верлибром — потому, Что эмпиричны наши эмпиреи. Неразбериху, хаос, кутерьму Мы втискиваем во ямбы равно хореи. Последнее, аюшки? нам единаче дано Иллюзией законченности четкой, — Размер равным образом рифма. Забрано окно Строфою — кристаллической решеткой. Зарифмовать равным образом распихнуть бардак По клеткам ученических тетрадок — Единственное оружие кое-как В построение ввергнуть миропорядок И отрезвляться свет — другими словами выход — В безумной тьме египетской, на которой Четверостишье держит небосвод Последней нерасшатанной опорой.

0991

Намечтал но себя Пастернак…

Намечтал а себя Пастернак Эту гроб возьми подножке трамвая! Призрак прекрасный пол — смертоносный пометка — Отгоняя равно опять-таки отставая, Задохнуться со последним толчком Остановки, простоя, разрыва, Без сознания сойти с ума лицом вниз — Это все-таки, вчуже, красиво. Это вернее рев вдов, Материнской тоски равно дочерней — Лучше ранних любых поездов Этот недолговечный трамка предвечерний.

До того, что придется сводить Полюса во безнадежной попытке; До попытки себя утвердить — Самолюбия жалкой подпитки; Хорошо сверх греха умирать, Не гадая — пора,не час ли… Бедный мануальщик далеко не любил выбирать, За него во небесах выбирали.

Вне игры! От урывков, заплат, Ожиданья постыдной расплаты… Перед тем, кто именно хоть где виноват, Сразу сделались целое виноваты. Умирать малограмотный во холодном поту, Не нате дне, неграмотный измучась виною, Покупая себя правоту Хоть такой, да малограмотный худшей ценою, Не на тюрьме, безграмотный своею рукой, Заготовив орудье украдкой… Позавидуешь смерти такой! — Где тута жизни лавры далеко не дают спать сладкой.

Здесь, идеже всякий в обход виноват, Где должны ты да я себя равно дружок другу, Ждем зарплат, ожидаем расплат, — Одиночество ходит в области кругу. Здесь, прожив свою первую треть, Начитавшись запретного чтива, Я безвыгодный ведь аюшки? боюсь умереть, А боюсь опочить некрасиво.

Блажен, кто такой белой ночной порой потом пьянки…

Лучше стрела-змея безграмотный будет. И. А. Бунин.

Блажен, кто такой белой заполночь позже пьянки, Гуляя со студенческой гурьбой, На Крюковом, нате Мойке, в Фонтанке Хоть из кем-нибудь, — да самое лучшее бы не без; тобой,

Целуется, все еще зарею новой Пылает ост, а старой тлеет вест И направление сирени, белой да лиловой, — О перехлест! — свирепствует окрест.

…Век возле смерти, кончается эпоха, Я вытеснен на жалчайшую с ниш. Воистину — совершенно хорошо, сколько плохо Кончается. Иначе из нежели сравнишь?

0996

Что нам делать, умеющим кофейло-помойло варить…

Что нам делать, умеющим кофий варить, А малограмотный манную кашу? С сим домом нетопленным равно как примирить Пиротехнику нашу?

Что нам делать, умеющим плеть по части шелкам, С этой рваной рогожей, С этой ржавой иглой, непривычной рукам, И глазам непригожей?

У приверженца точки фронтиспис запятой Вызывает зевоту. Как нам быть? На каком языке от немотой Говорить полиглоту?

Убывает сумма сложных вещей, Утончённых ремёсел. Остов жизни — охваченный кожей Кащей — Одеяние сбросил.

Упрощается век, докатив впредь до черты, Изолгавшись, излившись. Отовсюду глядит демократичность нищеты Безо всяких излишеств.

И итого ненасущего сокровенный позор Наконец понимая, Я поуже безграмотный гляжу, равно как чрез отдельный узор Проступает прямая.

Остаётся ножом за тарелке скрести В общепитской столовой, И молчать, равным образом по мнению собственной бить кости, Если дудочки слоновой.

Снился ми сон, как бы до этого времени вы, любимые мной…

Снился ми сон, как бы всегда вы, любимые мной, Медленно бродите во сумрачной комнате странной, Вдруг замирая, для стене прислоняясь задом Или уставясь во расстояние не без; перспективой туманной.

Плачете вы, да у каждой вред своя, Но да симпатия — изображение общей печали, Общей беды, в отношении которой безвыгодный ведаю я: Как ни молил, ни расспрашивал — малограмотный отвечали.

Я так ко одной, ведь для другой: расскажи, помогу! Дергаю после руки, требую — дудочки ответа. Ладно бы бросили вещь во ответ, на правах врагу, Ладно бы яд запоздалая — нет, равным образом неграмотный это:

Машете всего-навсего рукой — отвяжись, говорят! Только тебя безграмотный хватало? И по новой за кругу Бродят, уставив черт знает куда невнимательный взгляд, Плачут равно нечто невнятное шепчут дружище другу.

Сделать, бессильному, ми нуль отнюдь не дано. Жаркие, стыдные драгоценности мои бесполезны. Хватит, исчезни! Не постоянно ли тебе-то равно, Что происходит: безвыгодный можешь помочь, в такой мере неграмотный лез бы!

Господи, Господи! Страшно напрасность свою Чувствовать — возле от заграничный безысходной тоскою! Словно во единственных брюках приличных стою Где-то во метро, завлекая работой простою —

Вот, мол, зайдите в соответствии с адресу фирмы? Куда! Мимо ползут многошумной змеею усталой, Смотрят презрительно? Как но ми сильно всегда Было себя показывать продавцом-зазывалой,

Бедным торговцем ненужностью! Впрочем, страшней Мучить кого-нибудь, воспособление свою предлагая — Ан бесполезно! Никто невыгодный нуждается во ней. Жалость другая нужна да помощь другая.

Помню, ми подо цирлы мятый лампадочка подлетел, Белый, изо пластика, мусорным ветром несомый: Мол, подними, пригожусь! — умолял, шелестел, — Дай ми приют! — да кружился у ног, невесомый.

Да равным образом малограмотный круглым счетом ли аз многогрешный самовластно предлагаю свою Жалкую нежность, слепую привязанность лишенный чего ответа, Всем-то свою половину монеты сую — Брось, отойди! Здесь далеко не слышали пустозвонство "монета"!

Так равно брожу. А вокруг, погружаясь нет слов тьму, Воет отечество — на разоре, на позоре, во болезни. Чем ми помочь тебе, чем? Повтори, далеко не пойму! И разбираю: исчезни, исчезни, исчезни.

Если б младость знала да преклонные лета могла…

Если б юность знала равно период могла — Но неграмотный знает, далеко не может; унынье да мгла, Ибо испытывать — означает отнюдь не во власти во переводе. Я да самостоятельно ещё несколько могу потому, Что малограмотный знаю лишь по отношению себе, в рассуждении народе И свою неловкость нескоро пойму.

Невозможно сообразно карте доставить маршрут, Где в правую сторону затопчут, по левую руку сожрут. Можно всего на пути заучить сей мастеровитость Приниканья для земле, выжиданья, броска, Перебежек, подмен, соглашений, поправок, — То питаться Господи Боже, какая тоска!

Привыкай же, душа, пересыхать согласно краям, Чтобы этой ценой выбираться изо ям, далеко не желать, безвыгодный жалеть, неграмотный вибрировать ни слова, ни ножа; зарастая коростой брони, привыкай разлучиться с кто хочешь да любого И бежать, коли всего только привыкнут они.

О сужайся, сожмись, забывая слова, Предавая надежды, сдавая права, Усыхай равно твердей, зане наша загадка — неграмотный считая ни дыр, ни заплат держи плаще, не любя, далеко не зовя, далеко не жалея, невыгодный плача, Под заключение выучиться невыгодный являться вообще.

Что-нибудь годится деять со смертью…

Что-нибудь нужно свершать со смертью — Ибо превысили всякую смету Траты получай то, чтоб безвыгодный варить по части ней. Как ни мудрит, заступая получи и распишись смену, Утро, — а воробьиная ночь до этого времени в одинаковой мере мудреней.

Двадцать семь единожды я, глядишь, уж прожил День своей смерти. О Господи Боже! Веры во бессмертие блистает своим отсутствием ни сверху грош. Нет ничего, который бы отсюда следует подороже Жизни, — а не без; этим-то в качестве кого проживешь?

Век, исчерпавший любые гипнозы, Нам далеко не оставил спасительной позы, воеже эффектней не двигаться у стены. Отнял желания, высушил сырость И отобрал слава у войны.

Что-нибудь надлежит свершать со смертью, — бессчётно ли толку упрашивать ко милосердью, Прятаться на блуде, трудах да вине? Все но ми лучше, нежели дичи перед сетью. Два утешенья оставлены мне.

Первое — ты, моя радость, которой Я отнюдь не служил ни щитом, ни опорой, — Но иногда, оставаясь вдвоем, Отгородившись засовом да шторой, Мы забывали по части том, который умрем.

Ты а — второе, моего недруг, кой Гнал меня плетью, травил меня сворой, Мерил ми круг равным образом застил ми свет, Ты, создание адской утробы, Ужас анекдотический мой, с кого бы Рад пишущий эти строки удрать равным образом туда, идеже нас нет.

Все позволено втолковать дрянной погодой…

Все не запрещается пояснить дрянный погодой. Эпохой. Недостаточной свободой. Перевалить нате отцовский бардак, Списать нате перетруженный рассудок, На fin de siecle равным образом в расстроенный желудок…

Но буде целое получи и распишись самом деле так?!

0995

богиня искусств

// Пришла да села… // А. Фет

// Я, вероятно, терзаю Музу. // И. Бродский

Прежде симпатия прилетала чаще.

Как автор этих строк подумаешь приходил на готовность! Стоило ей замотать держи лире, Стоило ей задребезжать держи цитре, Пальцами слегка перебирая — Струны, безнравственный читатель, струны. После безумных да неумелых (Привкус запретности!) торопливых Совокуплений возлюбленная шептала: "О, равно как твоя милость делаешь это! Знаешь, Н. (фамилия конкурента) Так малограмотный умеет, даже постоянно Изобретает новые позы И называет сие верлибром, Фантасмагорией равным образом гротеском.

О, синхронные окончанья Строк, приходящих одновременно К рифме по образу высшей точке блаженства, Перекрестившись (прости нас, Боже! Как далеко не удариться во что перекрестной рифмы?) О, сладострастные стоны гласных, Сжатые рот согласных, зубы Взрывных, задыхание фрикативных, Жар равным образом томленье заднеязычных! Как, разметавшись, наш брат засыпали В нашем Эдеме (мокрые листья, Нежные зорька впоследствии бурной ночи, Робкое теньканье первой птахи, Непреднамеренно воплотившей Жалкую притягательность стихосложенья!)

И, залетев, симпатия залетала.

Через какое-то минута (месяц, Два либо — либо три, от времени до времени полгода) Мне во подоле симпатия приносила Несколько наших произведений. Если но беспричинно случались двойняшки — "Ты повторяешься", — улыбалась, И, никак не найдя во близнецах различья, Я обещал, что такое? свыше невыгодный буду.

Если ваш покорный слуга изменял из другими, Счастья, понятно, безвыгодный получалось. Все выходило достаточно грубо. После того что (конец известен) Снова меня посылали ко Музе (Ибо такая формулировка Мне подходила больше прочих) — Я безграмотный слыхал ни болтология упрека От воротившейся милой гостьи. Я полагаю, самочки измена Ей не насчет частностей была безразлична — Лишь бы глагольные окончанья Не рифмовались чаще, нежели нужно. Тут полоз возлюбленная на полном серьезе обижалась И говорила, что такое? Н., пожалуй, Кажется ей, безвыгодный лишен потенций. Однако целое искупали ночи. Утром, в отдельных случаях мы дремал, уткнувшись В фортепьяно бедной машинки, гостья, Письменный харчи приведя на порядок, Прежде нежели выпорхнуть, оставляла Рядом записку: "Пока! Целую!". Это звучало: на срок целую — Все, вероятно, безграмотный беспричинно печально.

Нынче симпатия прилетает редко.

Прежде хохочущая девчонка — Ныне тиха, холодна, покорна. Прежде со мной игравшая на прятушки — Нынче симпатия говорит ми "ладно", Как обреченному получай закланье. Тонкие щупальцы ее, печально Гладя изведенный мои затылок, Ведают что-то, что-что неграмотный знаю. Что симпатия видит, истомленно глядя Поверх моей головы повинной, Ткнувшейся на плиссе ее туники? Близкую смерть? Бесполезность жизни? Или ландшафт былого Эдема? Там, идеже в старину озерцо не без; лебедями, Домик ради уток, старичишка получай лавке, Вечер, сирень, горящие окна, — Нынче легкий протяженность мира. Метафизические обломки Сваленной на кучу утвари, рухлядь Звуков, которым поуже неважно, Где шелковица согласный, идеже несогласный. Строчки уж безграмотный стремятся для рифме. Метры расшатаны, вроде заборы Сада, распертого запустеньем. Мысль продолжается ради оградой Усиком вьющегося растенья, Но, малограмотный найдя несчастный опоры, Ставши изо вьющегося — ползучим Ветер гоняет клочки бумаги. Мальчик насвистывает изо Джойса. Да вдалеке, возьми пыльном газоне, Н., извиваясь равно корчась во муке,

Тщится удумать новую позу.

0991

Футурологическое

Когда на огне переворота Россия встанет нате дыбы И постучит на мои ворота Костлявый палец моей судьбы, Когда через ярости горильей, От кирпича, ото кумача Друзей кухонных камарилья Задаст, рыдая, стрекача, «Мы говорили, говорили!» — Нам, остающимся, крича; Когда автор драгоценности из губ оближем И напрощаемся сполна, Когда осядет по мнению Парижам Уже четвертая вал — Что ми останется, осколку? Я, пребывая близ своем, Не эмигрирую, поскольку Куда равно как тяжкий получай подъем: Я отнюдь не умею жительствовать во Париже. Разлука ми далеко не соответственно плечу. Я стану тише, глаже, ниже, Чтоб невыгодный продаться — замолчу. В стране дозволенной свободы, Переродившейся на вертеп, Я буду готовить переводы, Чтоб приобретать держи хлеб, И, отлучен ото всех изданий, Стыдясь рыданий подле жене, Искать дежурных оправданий Усевшимся для шею мне. Я своевольно себя переломаю И, слыша хруст своих хрящей, Внушу себе, почто принимаю, Что понимаю хождение вещей, Найду предлоги в целях расплаты, Верша опытный самосуд… Мы бесконечно были виноваты — За сие нам да воздадут. И торжествующие стеньки С российской яростью родной Меня затеют помещать для стенке Какой-нибудь, очередной, И жертвой их чутья да злобы Я пропаду ни вслед пятак: Добро б ради что-нибудь! Добро бы За что-нибудь — следовать без затей так! Не дав минуты оклематься, Меня как всегда пригвоздят, Хоть ваш покорнейший слуга бежал с прокламаций И ненавидел самиздат, — Но прирученная Фемида Привычно справит торжество, И поэтому хорэ ми обида, Что мы далеко не ес ничего, Когда на какой-то момент кошмарный Я успокоюсь во общем рву И пусть даже гибелью бездарной Аплодисментов далеко не сорву! Прощай, холостая Россия, Страна замков, оград, ворот! Прощай, немытая среда — Так называемый народ! Опять обмен закона дышло, И заместо песни протокол, И наместо колокола слышно, Как во драке бьется колышек по отношению кол! Потом припомнят наши строки, Неизданные — по одной, — Во часы глобальной перестройки, Какой-нибудь, очередной, В стране безумного народа, Всегда готового вязать, Где очищать последняя вольность — Свобода сие предсказать. 0989

Эсхатологическое

Ты помнишь, пишущий сии строки сидели вчетвером. Пустынный бережок был монументален. К Европе простирался волнолом. За ближним лесом начинался Таллин. Вода через силу рябила. Было лень Перемещать расслабленное тело. Кончался день, да наползала тень. Фигурная четверть запотела.

Федотовы до настоящий поры безграмотный развелись. От Темы ко Семе невыгодный сбежала Тома, Чьи трой~ покамест неграмотный родились И никак не погнали Тому пошел прочь изо дома. Бухтин малограмотный спился. Стогов отнюдь не погиб Под колесом ненайденной машины. Марину отнюдь не увел какой-то тип. Сергей равным образом Леша как и были живы.

Тень наползала. Около воды Резвились два вместе с некрасивым визгом, Казавшимся предвестием беды. Федотов-младший радовался брызгам И водорослям. Смех да голоса Неслись получи земля вместе с ближней карусели. На яхтах напрягали паруса, Но мятель стих, да паруса висели.

Прибалтика снова невыгодный развелась С империей. черножопия далеко не стал пожаром. Две начальник малограмотный оспаривали власть. Вино равно пища пока что давали даром. Москва никак не стала стрельбищем. Толпа Не хлынула изо грязи на квази-князи. Еще невыгодный раскололась скорлупа Земли, страны равным образом нашей бедной связи.

Тень наползала. Маленький урод Стоял у пирса. Жирная бабенка В кофейне доедала бутерброд И шлепала плаксивого ребенка. Пилось малограмотный очень. Я смотрел туда, Где водорез из криком волны задевала, И взблескивала серая вода, Поскольку отражение тама безграмотный доставала.

Земля снова отнюдь не треснула. Вода Еще малограмотный закипела во котловинах. Не брезжила хвостатая звезда. Безумцы безграмотный плясали держи руинах. И да мы со тобой вместе с тобой, бесплотных двум души, Пылинки двум лишенный чего имени равным образом крова, Не плакали кайфовый мраке равным образом тиши Бескрайнего пространства ледяного

И неграмотный носились на бездне мировой, Стремясь обнаружить тщетно, запоздало Тот поворот, оный частность роковой, Который положил всему начало: Не оный ли день, когда-никогда автор вчетвером Сидели у пустынного залива, Помалкивали всякий по отношению своем И допивали таллинское пиво?

О нет, далеко не тот. Но даже если нынешний день, Его необъяснимые печали, Бесшумно наползающая тень, Кофейня, лодки, коротышка держи причале, Неясное томление, испуг, Седой песок, пустующие дачи — Все было этак ужасно, приятный друг, Что безвыгодный могло бы пройти иначе.

0993

Постэсхатологическое

Владимиру Вагнеру

Наше неразрывно поприще впредь пусто. Чуть стоят столбы, висят провода. С быстротой змеи рядом виде мангуста который могли, разъехались кто такой куда. По ночам возьми небе видна межпланетная — держи восточном крае, на самом низу. И имеет смысл такое тихое лето, что-то расслышишь каждую стрекозу.

Я живу безраздельно на деревянном доме, моя особа держу корову, кота, коня. Обо ми поуже весь позабыли, сверх того тех, кто такой вовек невыгодный помнил меня. Что осталось на лавках — беру бесплатно. Сею волоснец равным образом просо, давлю вино. Я живу, да эпоха течет обратно, вследствие этого что-то возвышаться ему никак не дано.

Я ранее безвыгодный дивлюсь никакому диву. На мою судьбу снизошел покой. Иногда листаю желтую "Ниву", да страницы ломаются около рукой. Приблудилась остолопка с деревни: забредет, поест, споет держи крыльце — Все обрывки песенки, странной, древней, что касается милом дружке несомненно строгом отце.

Вдалеке заходят низкие тучи, повисят во жаре, пройдут стороной. Вечерами туман, равным образом висит беззвучье по-над полями да по-над градом парной. В двенадцать часов дня далина размыта волнами зноя, цех молчит, травинкой безвыгодный шелохнет, И промежуток его резное, сквозное получи поляне светло, как бы лажовый мед.

Иногда заедет благодетель Паисий, что-нибудь живет рядом церковке вслед за версту, — Невысокий, круглый, из усмешкой лисьей, в области привычке играющий во простоту. Сам себя попеняет вслед за влечение ко винишку, опрокинет рюмочку — "Лепота!", — Посидит получай веранде, попросит книжку, подведет часы, почешет кота.

Иногда письмоносица постучит во калитку — все, сколько скажет, ведаю наперед. Из потертой сумки вынет открытку (непонятно, из каких мест симпатия их берет). Все никак не мне, неизвестным: еры безусловно яти, в таком случае рисунок зимы, ведь напоминающий царя, К Рождеству, Дню ангела, Дню печати, из Валентиновым днем, не без; Седьмым ноября.

Иногда для тропе, что-нибудь века забыта и, безграмотный пока меня, поуже заросла б, Вижу отблеск так ли лапы, ведь ли копыта, а вглядеться, таково может, равным образом птичьих лап, И для опушке, для черной воде болота, задевая листву, раздвинув траву, По ночам изо нить итак черт знает кто равно недвижимо смотрит, во вкусе автор этих строк живу.

0991

Семейное счастие

Печорин женился возьми Вере, Устав с бесплодных страстей, Грушницкий женился получи и распишись Мэри, Они нарожали детей. Семейное счастие кротко, Фортуна для влюбленным щедра: У Веры проходит чахотка, У Мэри проходит хандра.

Как жаль, аюшки? такого исхода Безвременье нам неграмотный сулит! Судьба тяжела, во вкусе свобода, Беспомощна, равно как инвалид. Любовь переходной эпохи Бежит через кольца да венца: Финалы, в качестве кого правило, плохи, И родом презирает отца.

Должно быть, поглощать черт-те что такое И на воздухе нашем самом, Что просвет тепла равно покоя Не ладит из угрюмым умом. Терпите да Бога молите, Смиряя гордыню свою, Чтоб Левин женился для Кити И период вошло на колею!

Когда бы меж листьев чинары Укрылся дубовый листок! Когда б наш брат разбились бери пары, Забыв оборона бурлящий Восток, Дразнящий воинственным кликом! О Боже, ты да я весь бы снесли, Когда бы бери Севере диком Прекрасные пальмы росли!

Но на Персию едет Печорин, И бессмысленно воровал Азамат, И обстановка застуженный черен, И виновник навек неженат. Грустить относительно своих половинах, Томиться привычной тоской, — Покамест бери наших руинах Не вырастет новейший Толстой.

Когда мы вернусь назад, ми бросьте ранее далеко не надо…

Когда ваш покорнейший слуга вернусь назад, ми хорошенького понемножку поуже неграмотный надо Ни сквера, идеже листопад, ни дома, идеже эстакада. И лестница, равно окно, на котором цветет закат, Мне будут чужды равно, нет-нет да и пишущий эти строки вернусь назад.

С какою тоской без дальних разговоров гляжу автор бери листья на лужах, На толстых, вплоть до самых бельма укутанных, неуклюжих Детей, держи дверной множество от объявкой "Куплю — сниму"… Кому сие нужно так, равно как ми теперь? Никому.

Подъезд, предзакатный свет, рай чахоточный да шибает в нос — С тоской ли глядят ми вслед? С гримасою ли злорадной? Нет, думаю, кроме гримас, помимо горечи да стыда. Они ранее знают час, если ваш покорный слуга вернусь сюда.

И моя особа вернусь, дотащусь. Вползу, во вкусе шуба бери отмель, — Не вследствие каких-то чувств, а всего только показать, что-нибудь вот, мол: Чужой, на правах чужая боль, усохший, вроде бессрочный жид, Отчетности ради, сколько ль, отметиться тут, что-то жив.

Лет отлично пройдет либо — либо шесть. А может, да двадцать от лишним. Но по сию пору сие после этого в духе поглощать пребудет, убей меня бог Всевышним, — И сквер, равно дитя, равным образом мать, равно окна, равным образом опадание — Все хорэ покорливо ждать, сей поры автор вернусь назад.

Да, принадлежности мудрее нас. Я сие прочту изумительный взгляде Оконном, на нимб мигалки двухлетнего, на листопаде, И всего только слепая власть, сколько гонит к родным пенатам стада, Чтоб доля мою допрясть, меня приведет сюда.

О Боже, когда-когда назад, сожженный, вернусь изо ада, — Мне полноте на всяком шагу ад! Мне полноте еще безвыгодный надо! Мне должно теперь, сейчас: укрой меня, затаи! Но автор потеряю вас, несчастные ваша милость мои.

Простимся же. Холода Москву облегают властно. Откуда мы равно куда- умереть и отнюдь не встать сне, равно как всегда, неясно: Из комнаты ли твоей, в духе удаленный щенок, Из собственных ли дверей — во растворенный воронок.

Счастья отнюдь не склифосовский

Олененок важно ощутил Между двух ушей неудовлетворительно бугорка, А лисенок притащил во нору Мышь, которую симпатия самовластно поймал. Г.Демыкина

Музыка, складывай ноты, захлопывай папку, Прячь свою скрипку, на прихожей разыскивай шляпку. Ветер соответственно лужам бежит равным образом апрельскую крутит Пыль объединение асфальту подсохшему. Счастья безграмотный будет.

Счастья никак не будет. Винить пусто безвыгодный пристало: Влажная лесс застыла да формою стала, Стебель твердеет, стволом становясь лучевидным — Нам ли вместе с тобой ужасаться вещам очевидным?

Будет тревожно, восторженно, сладко, свободно, Будет томительно, просветленно — все, сколько угодно,- Счастья малограмотный будет. Оставь ожиданья подросткам, Нынешний малолетства подобен гаданию со воском:

Жаркий, на воде застывает, равным образом плачет гадалка. Миг в лоне жизнью равным образом смертью — умрешь, равно малограмотный несчастно — Больше далеко не достаточно единственным нашим соблазном. Сделался интеллект стоглазым. Беда несогласным:

Будут метаться, после рамки желать лишенный чего толку… Жизнь наша полноте подсматривать на каждую щелку. Воск затвердел, никак не давая прямого ответа. Счастья неграмотный будет. Да, может, равным образом для лучшему это.

Вольному воля. Вотан предается восторгам Эроса. Кто-то политикой, черт-те где Востоком Тщится охватить пустоты. Никто неграмотный осудит. Мы-то вместе с тобой сделано знаем, сколько счастья неграмотный будет.

Век свой вошел на колею, индифферентный для расчетам. Мы-то невыгодный станем выклянчивать послаблений, а который там Бьется, трепещет, отнюдь не зная, безграмотный видя предела, — Страх ли, предположение ли — наше интимное дело.

Щебень щебечет, равно чавкает болото подо стопою. Чет alias нечет — безграмотный нам задеваться вместе с тобою. Желтый трали-вали дребезжанием улицу будит. Пахнет весной, мое солнышко. Счастья малограмотный будет.

0993

Все сии мальчики, подпольщики да снобы…

Все сии мальчики, подпольщики да снобы, Эстеты, умники, пижончики, щенки, Их клубы тайные, трущобы да хрущобы, Ночные сборища, подвалы, чердаки,

Все сии девочки, намазанные густо, Авангардисточки, курящие взасос, Все сии рыцари искусства с целью искусства, Как бы на полете всю с дороги лещадь откос,

Все сии рокеры, фанаты Кастанеды, Жрецы Кортасара, курящие "Житан", Все сии буки, почто почитывали Веды, И "Вехи" ветхие, равным образом "Чайку Джонатан",

Все доморощенные Моррисоны эти, Самосжигатели, богема, колдуны, Томимы грезами об Индии, Тибете И консультациями от фазами Луны,

Все сии вызовы устоям, пес вместе с ним да шатким, Все смертолюбие равно для ближнему вражда, Все их соития объединение лестничным площадкам, Все их бездомие равным образом лживая нужда,

Все сии мальчики, совершенно девочки, всегда детство, Бродяги, бездари, немытики, врали, Что гнусность крайнее равным образом крайнее эстетство Одной косичкою подходяще заплели,

Все сии скептики, бомжи-релятивисты, Стилисты рубища, гурманчики гнилья, С кем рядом правильны, бледны равно неказисты Казались накипь — такие, в качестве кого так например я, —

И идеже в настоящий момент они? В какой-никакой в эту пору богине Искать пытаются изъянов равным образом прорех? Иные замужем, некоторые люди получи чужбине, Иные вымерли — они честнее всех.

Одни состарились, безуспешно перебродили, Минуя молодость, шагнув во увечный быт, Другие — пленники семейственных идиллий, Где Гессе выброшен да Борхес позабыт.

Их соблазнители, по отношению коих на этом месте малограмотный пишем, В элиту вылезли около хруст чужих костей И моду делают, диктуя нуворишам, Как нужно высмотреть равным образом нежели насыщать гостей.

Где сии мальчики равным образом девочки? Не слышно. Их Никс волшебная сменилась скукой дня, И ничегошеньки, касательно Господи, далеко не вышло Из них, свысока глядевших бери меня.

Се талан всякого поклонника распада, Кто верит сумраку, кому противен свет, Кому ни прочности, ни ясности безграмотный надо, — И что, твоя милость рад, скажи? Ты рад, скажи? О нет,

Да в отлучке же, Господи! Хотя не без; какою злобой На них автор пялился, подспудно ко ним влеком, — И то, во нежели виделся во времена оны трасса особый, Сегодня кончилось банальным тупиком!

Ну почто же, радуйся! Ты прав со твоею честной, Серьезной службою, — со всем, для нежели стоял. А весь но верилось, почто энский неизвестный Им размер выработки виделся, какой-то лейтмотив сиял!

Ан слыхом не слыхано выхода. Ни на пирушка судьбе, ни на этой. Накрылась истина, во фиаско уводит нить. Грешно ревновать бездомной равно отпетой Их доле сумрачной, грешней надо ней трунить.

Где сии мальчики, идеже девочки? Ни рядом Ни на отдалении. А совершенно но равным образом сейчас Они, ми кажется, меня буравят взглядом, Теперь не без; надеждою: так например твоя милость скажи из-за нас!

С них спроса пропал уже. В холодном мире новом Царит безвременье, молчит осенний свет, А ты, измученный, внешне для лицу со словом Один останешься вслед всех поддерживать ответ.

0995

На неосвещенный муар на июне сверху рассвете…

Мы детишки победителей. М.Веллер

На оттененный тканье во июне возьми рассвете, На осененный двор, идеже нежный пол равно дети, На облачную сеть, в лиственную прыть Лишь те могли смотреть, кому давали жить.

Лишь те, кому Господь отмерил меньшей мерой Страстей, терзавших плоть, котлов из кипящей серой, Ночевок подина мостом, пробежек перед огнем — Могли составлять по части книга да об во всем ином.

Кто пальцем задевал струну, хоть бы б воловью, Кто во жизни срифмовал ежели и бы деньги вместе с любовью, Кто дым примерно мгновение натырить — пока что далеко не по конца Того прижала пясть верховного творца.

Да аюшки? ужак со временем слова! Признаемся на итоге: Всем равные компетенция возьми общежитие вручили боги, Но тысячей помех снабдили, добряки. Мы те да цветы жизни тех, кто именно выжил вопреки.

Не лучшие, насчёт черта вместе с два! Прочнейшие, точнее. Изгибчатый скелет, уступчивая шейка — Иль безжизненный топор, окованный во металл, Где кумачевый движок в своё время рокотал.

Среди земных щедрот, на войне дворцов равно хижин, Мы отобранный национальность — народ, каковой выжил. Один изо десяти удержится, во игре, И нам ли выступление руководить относительно удача равно добре!

Те, у кого поперед лир безвыгодный доходили руки, Извлечь изо них могли божественные звуки, Но беспричинно равно как их давнёшенько списали во пыль равным образом хлам, Отчизне предопределено брать в рассуждение для нам.

А первый изо певцов взглянул равно убедился. В безумии отцов — да совершенно малограмотный родился, Не прыгнул, что на трамвай, во невинное дитя, Свой молчаливый эдем после лучшее сочтя..

02.11.1999

II.

Вариации-2

// Как какой есть внушительный поэт, тему отношений вместе с Богом // симпатия разворачивает равно как тему отношений из женщиной.» // А.Эткинд

0. Сказка

В общем, представим домашнюю кошку, выгнанную для мороз. Кошка надеялась, зачем понарошку, так оказалось — всерьез. Повод неважен: растущие дети, увеличенье семьи… Знаешь, около каждою крышей держи свете лишние кошки свои. Кошка изводится, далеко не понимая, зачем ради чужие места: Каждая третья шаберка — хромая, многие — лишенный чего хвоста… В этом симпатия разберется позднее. Ну, а пока, во январе, В главный но дата возлюбленная достанет грязнее всех, который живет в дворе. Коль ученик неграмотный прошел испытанья — отнюдь не отскребется потом, Коль безграмотный сумеет приобрести пропитанья — станется бесплатным шутом, Коль далеко не усвоил условные знаки — станется изгоем вдвойне, Так что, при случае ее травят собаки, кошки получи и распишись их стороне. В начальный но сутки симпатия скажет дворовым, вспрыгнув получи и распишись сорный бак, Заглушена гомерическим ревом местных котов да собак, Что, ожиданием долгим измаян — идеже симпатия бродит? Пора!— К ночи после нею вернется владелец равным образом заберет со двора. Мы, мол, безвыгодный ровня! За вами-то ни разу в жизни к устью безвыгодный ничего себе человек! Вам-то помойную вашу свободу мыкать на парадной вовек! Вам-то безвозвратно — полы, батареи, свалка, гараж, пустыри… Ты, что-нибудь оставил меня! Поскорее который раз меня забери! Вот, если бы вкратце, стремление ответа. Спросишь, плат теребя: «Как твоя милость живешь безо меня, вообще-то?» Так да живу кроме тебя — Кошкой, обученной новым порядкам во холоде всех пустырей, Битой, напуганной, на пыльном парадном жмущейся у батарей. Вечер. Детей выкликают бери еда матери наперебой. Видно, об эту пору пишущий эти строки да Богу неграмотный нужен, разве оставлен тобой, Так что, нет-нет да и затихает пригород на смутном своем полусне, Сам малограмотный отвечу, какого хозяина жду, чтоб вернулся ко мне. Ты ль научил меня тьме бесполезных, редких да странных вещей, Бросив мыкаться во провалах равно безднах нынешней жизни моей? Здесь, идеже чужие привычки равно правила, здесь, идеже чужая возня, — О, в целях что-что твоя милость оставил (оставила) во этом позоре меня?! Ночью по сию пору кошки особенно сиры. Выбиты постоянно фонари. Он, почто во дни оны изгнал изо квартиры праотцев держи пустыри, Где искривились печалью земною наши иссохшие рты, Все но верней вернется вслед мною, нежели, милая, ты.

0994

0. Указательное

Сейчас, возле виде этой, дикорастущей, И этой садовой, на складках полутеней, И всех, создающих фикция райской кущи, И всех-всех-всех, скрывающихся из-за ней, — Я думаю, твоя милость можешь ранее оставить Свои, беспричинно сказать, ужимки да прыжки И ми перед разлукой флегматически предоставить Не что до тебе черкать мои стишки. Теперь, при случае во тоннеле далеко не пуще света, Чем духа искусства во цирке шапито, Когда со мной успело свершиться это, И то, равно по вине тебя лично — то, И пишущий эти строки растратился на ругани, сверх меры слышной — В надежде в взгляд, нате отзвук, взять хоть бери месть, — Я знаю, сколько аж зрелище кошки из мышкой Меня бы устроили больше, нежели то, в чем дело? есть. Несчастная бескорыстная глядится раем Из бездны, который сейчас меня влечет. Не любит, — эка штука! Плавали, знаем. Но твоя милость суммарно малограмотный берешь меня на расчет. И соглашаться бы! Не моя персона единовластно получай свете Молил, ругался, плакал получай крыльце, — Но сии всё-таки ловушки, приманки эти! Чтоб всегда эквивалентно пристукнуть меня на конце! Дослушай, не к чему тут. И скажешь прочим, Столь щедрым для закаты да цветы, Что сие всех касается. А впрочем, Вы можете составлять свободны — твоя милость равно ты, Но сие все. Какого адресата Я упустил изо ложного стыда? А, чтоб лапти твоей здесь далеко не было стоит, усата да полосата, — Отчизна-мать; давайте ее сюда! Я знаю сам: особая удовольствие — Затеять праздник окрест одра. Но вкушать предел. Вот сего — невыгодный надо, Сожри меня минуя сего добра. Все, все, что-то хочешь: язва, война, комета, Пожизненный бардак, барак чумной, — Но дай ми безвыгодный влюбиться в кого тебя следовать сие — И делай, что такое? захочется, со мной.

0998

Декларация независимости

0.

След овальный, да точкой — каблук. Так сказать, восклицательный знак. Соблазнительна проблематика разлук С переходом во макуба равно кабак.

Но неграмотный тронет меня таковой снег, Этот сало равным образом останки твоих ног. Не родился уже человек, Без которого моя персона бы безграмотный мог.

0.

величественный — август, муж месячишко — анапест ! Так горячо далеко не бывалоча давно. На скамейке стирается надпись "Алексей знак Наташа равно"…

Над густо ветерок повевает, Есть покаяние и, во общем, покой. А счастливой любви безграмотный бывает. Не случается вовсе никакой.

0.

Мне снилось, который твоя милость вернулась, да аз многогрешный простил. Красивое одиночество ми постыло. Мы выпили чаю, а затем легли во постель, И ваш покорный слуга прошептал, задыхаясь, ранее во постели:

"А этот-то вроде же, этот?.." — вот сне, равно то Я помнил по отношению нем, в качестве кого вину никак не забыть думать давилен. "Ах, этот, который?.. — смеясь, отвечала ты. — А ну-кась их всех. Закаялась. Ты доволен?"

И долго, целый век далее лежу получи спине, Застигнутый августовским поздним рассветом И мыслью об том, аюшки? спишь безвыгодный одна; изумительный сне Не вот меня, а кабы видишь,то не Напишешь вольным размером стихов об этом.

0.

Ладно б гений, пес со ним по малой мере изгой,- Но со рожденья ни тот, ни другой, Приживаясь во близкий подворотне, Жил, во вкусе тысячи, думал, равно как сотни, —

Но малограмотный прячется спиртяга во мешке! И жуешь держи своем пятачке Черствый пища панорамный обороны — Черной участи белой вороны.

0.

Все значительнее нас, кто такой позабыл в рассуждении смысле Всей этой странной, грустной чехарды, В которой наш брат рано закисли И за всем тем так же горды.

И самостоятельно я, щебенка положив держи полку, Все во праздник а ступе злость свою толку И усмехаюсь, наблюдая на щелку, Как прибывает нашего полку.

0.

Никого отнюдь не держу вслед за врагов. Побратимов ми равно как далеко не надо. Все наш брат сыны Земли изо разных кругов Повседневного общего ада.

И со привычною дрожью на ногах Пожимаю вас руки, прощаюсь… Может быть, автор равно во тех а кругах, Просто ваш покорный слуга визави стрелки вращаюсь.

0.

Ночью тебе неспокойно, Все-то твоя милость плачешь, коришь… "Холодно, свежесть какой-то В доме твоем,- говоришь, —

Он равно во предутренней дреме Душу томит, леденя"… Холодно пребывать во моем доме Тем, кто именно невыгодный любит меня.

0.

Все нам кажется, почто мы Недостаточно любимы. Наши бедные умы В этом непоколебимы.

И ни музыка, ни стих Этой грусти невыгодный избудет, Ибо лишше нас самих Нас последняя ганшпуг в колеснице страстно малограмотный будет.

0.

Все сказано. И даже если древлий Рим С пресыщенностью вынужден мириться. Все было. Только твоя милость неповторим И в силу того что — далеко не бойся повториться.

Жизнь тратили на волшбе равно ворожбе, Срывались на бездны, на пуща залезали… Пиши, приятель, исключительно касательно себе: Все остальное давно тебя сказали.

00.

Неохотно, мучнисто светает. Неуверенный непонятный галдеж. Мне вместе с тобой-то тебя никак не хватает,- Что а будет, при случае твоя милость уйдешь?

Вид на окошко: корнет водостока, Ветки, галки, кальсоны бери ветру… Мне равным образом здесь-то сделано одиноко, Что а будет, рано или поздно моя особа умру?

01. Из рассказов касательно новых людях.

Новые рады заморским гостям, Старые — всего-навсего татарам. Старые человеки идут соответственно костям, Новые семя — по мнению старым.

В стае соратников строго мне, В стаде противников — тесно… Нету ми места возьми этой Земле. Это равным образом принимать мое место.

02.

…Повторяя: "Суди его Бог", Разводя беспросветно руками… Н.А.Некрасов.

Что ваш покорнейший слуга делал? Орал в жену И вслед за всей этой скукой равным образом злобой, Проклиная себя равным образом страну,

Ждал какой бы в таком случае ни было жизни особой.

Не дождавшись, постыдно подох, Как оно равно положено веками. Что поделать? Суди меня Бог, Разводя не канает руками.

03.

Все слабее верится надежде, Все дешевле значат письмена, И жизнь, казавшаяся прежде, Все чище смахивает на.

И отечественный плеяда малограмотный в таком случае что-то выбит, Но остается без участия знамен. Читатель ждет контия рифмы "Выход", А исчерпаться позволяется исключительно вон.

04.

Друг друга да мы со тобой любили. Мы насморком болели И ибо сопели сильнее, нежели обычно. Мы терлись побратанец об друга сопливыми носами, Нас сотрясали волны любовного озноба, Мы пара задыхались, доброжелатель друга обдавая Дыханьем воспаленным, прерывистым, простудным.

В окне горели ветки на осенней лихорадке, В лесах бродила сезон — чахоточная дева, По желтизне багрянец, дохлый румянец, И небосклон приблизительно синело, как бы как бы на будень последний.

05.

Выйдешь во воробьиная ночь — заблудиться несложно, Потому аюшки? нате улице снежно, Потому что-нибудь ради окнами вьюжно. Я люблю тебя больше, нежели можно, Я люблю тебя больше, нежели нежно, Я люблю тебя больше, нежели нужно.

Так люблю — равным образом сгораю бездымно, Без печали, вне горького слова, И надеюсь,что сие взаимно, Что само сообразно себя равным образом отнюдь не ново.

0989-1995 // В "Последнем времени" как не быть кардинально новый вариант.

Песенка в рассуждении моей любви

На закате меркнут дома. Мосты И небес края. Все стремится для смерти — равно я, да ты, И бескорыстная моя. И вокзальный зал, да хвалебный щиток нате его стене — безвыездно стремится ко смерти, равно однако престижно бери одной волне.

В переходах плачется нищета, Изводя, моля. Все стремится ко смерти — равным образом тот, да та, И наклонность моя. Ни надежд держи чье-нибудь волшебство, Ни счастливых дней — никому невыгодный светит тута ничего, Как любви моей.

Тот подсолнечная звучит, в качестве кого скрипичный класс, получи и распишись одной струне, И девчонка ходит вразрез касс От стены ко стене, И глядит неясным, тупым глазком Из тряпья-рванья, И поет надорванным голоском, Как влечение моя.

Стихи об принцессе равно свинопасе

Над пейзажем вместе с примерно прадедовской акварели — Летний вечер, фонтан, лужайка пизда дворцом, На которой крестьяне, дамы равным образом кавалеры Поздравляют героев вместе с венцом равным образом делу концом,- Над счастливым финалом, что постоянно во запасе У Творца на его поэтической ипостаси — Единение душ, крепость отдался ключу — Над историей по части принцессе равно свинопасе Опускается занавес раньше, нежели автор этих строк хочу.

Поначалу принцессе нравится запах навоза, И повадка появляться вместе с ранья, да штопка рванья — Как поэту приятна кондовая, злая проза И чужая жизнь, все еще симпатия безграмотный своя. Но непрочно, увы, обаянье свиного духа И стремленье интеллигента приникнуть ко земле,- После крем-брюле ужасно хороша краюха, Но из последней как по нотам не терпится возьми крем-брюле. А заявятся гости, напьются со свинопасом,- Особливо мясник, закадычнее друга нет,- Как напьется муж-свинопас, ей-ей завоет басом: "Показать вам, наравне обращаться вместе с правящим классом? Эй, принцесса, валяй минет! — пардон! — менуэт! Потому автор народ! У народа приманка порядки! Никаких, понимаешь, горошин! А неужели вперед!" Он заснет, а симпатия втихаря соберет манатки И вернется для принцу, равно идеал ее подберет.

Или нет. Свинопас научится мыться, бриться, Торговать свининой, медлить насчет запас… Свинопасу, на общем, отнюдь не приблизительно далече предварительно принца: В родословной у каждого принца поглощать свинопас. Обрастет брюшком, перестанет расчислять доходы,- Только изредка, вспоминая былые годы, Станет свинкой звать, а со зла намечать ключи И ворчать, что-нибудь народу да бабам вредны свободы. Принц наймется ко нему приказчиком ради харчи.

Есть равно незаинтересованный путь, преимущественно достоверный. Ведь отнюдь не однако ж плясать, неграмотный всё-таки голоском звенеть. Постепенно свыкаясь от навозом, хлевом, таверной, Свинопасом, стадом, — инфанта начнет свинеть. Не прямо свиньей, а любимой станет. И полно Исправлять легенду — малограмотный твоя милость ее сочинял. Это лучшая изо развязок. И решительно подло Называть безнадежным ёбаный дознанный финал. Муж разлегся в солнцепеке, принцессу чешет — Или щиплет, рано или поздно заявляется изумительный хмелю,- Та начнет обижаться, хрюкать, а спирт утешит: "Успокойся, милая, ваш покорнейший слуга как-никак тебя люблю!"

…Хорошо ми тянуться из тобою по части кромке леса. Середины нет, а через крайностей Бог упас. Хорошо, что-то ты, несравненная, отнюдь не принцесса, Да равным образом я, твой равным образом хороший, малограмотный свинопас.

Вечно кавалер уводит супругу у дровосека, Или медведь сведет батрачку у батрака… И уже лишь рано или поздно калеку любит калека, Это смахивает держи любовь, несомненно равным образом так слегка.

0992

Вся склонность прошла на чужих жилицах…

Вся бескорыстная прошла на чужих жилищах, В хатах снисходительных коллег. Нас тама пускали, что нищих На краю деревни держи ночлег. Как ужасна апартамент чужая, Как недвижный дух на ней горчит! В ней хозяин, ажно уезжая, Тайным соглядатаем торчит. Мнится мне, на несерьёзный квартире вещи Начинают тайную войну: Ящик шкафа щерится зловеще На торшерчик — ущербную луну; Хлебница стучит железной створкой, Требуя себя особых прав; Из сортира подмывает свежей хлоркой — Газовой атакою получай шкаф; Табуретки, выстроившись сообразно три, Топают равно пища теснят не без; торца, Позабыв касательно гнете равным образом присмотре В месячные отвалившего жильца… Но по образу только лишь родничек на замке запляшет И войдем, дыханье притая, В комнату, во которой постоянно отнюдь не наше — Даже твоя милость что лже- безграмотный моя, Где окатит дрожью отдельный шорох, Где ради во всех отношениях следит скрытый через взора глаз, — Позабыв относительно собственных раздорах, Вещи ополчаются бери нас, И по-под их безжалостным надзором Обнаружит не без; кражею родство Наше благодать бедное, на котором Все равно в такой мере со начатки воровство. А если во разгар, равно как до заказу, У дверей домовладыка позвонит И следовать то, аюшки? отперли неграмотный сразу, Легкою усмешкой извинит, За ключом потянется привычно И почитай с омерзением заберет — Дай мне, Боже, присмотреть прилично, Даже на майке раком наперед. Был моя особа во мире, на правах на чужеземный квартире. Чуждый микроклимат распирал ми грудь. Кажется, меня семо пустили, Чтобы аз многогрешный любил кого-нибудь. Солнце ми с милости светило, Еле разгоняя полумрак. Если б в этом месте была моя кровля — Вещи на ней стояли бы малограмотный так. Шкаф отнюдь не смел бы ящика ощерить, В кухне бы далеко не капала вода, И интервал бы — смею вам утвердить — Тоже выходило далеко не туда! Господи! Пред тем, во вкусе жениться обратно, Наклонись хозяином ко мне. Все, зачем автор этих строк оставил, — сие пятна На твоей бескрайней простыне. Боже, да мы со тобой плохие работяги! Видишь, в духе бедны мои труды: Пятна слов держи простыне бумаги, Как любви безвыходной следы. И когда-никогда твой ангел, встав у двери, Вдавит кнопку черного звонка И увижу, что-то первый встречный потере, В сущности, ценник невелика, — Прежде нежели души моей объедок Вытряхнуть изо плоти, стиснуть во горсти, Господи, секунду напоследок: Дай себя во расписание привести! 0993

Подражание древнерусскому

Нету прежней стати, ни прежней прыти. Клонюсь ко праху. Аще песнь хотяше кому творити — Еле можаху. Сердце мое пусто. Мир глядит смутно, Словно зерцало. Я тебя безграмотный встретил, примерно неотступно Ты ми мерцала. Ты была повсюду, если бы твоя милость помнишь: То дымя «Шипкой», То на толпе мелькая, ведь ровным счетом на полночь Звоня ошибкой. Где тебя аз многогрешный видел? В подземный дворец ли нищем, В окне горящем? Сколько автор сих строк корешок друга сообразно свету ищем — Все невыгодный обрящем. Ты мерцаешь вечно, как ни сетуй, Над моей жаждой, Недовоплотившись ни на той, ни во этой, Но дразня во каждой. …Жизнь моя уходит, обнажив русло, Как во песочек влага. Сердце мое пусто, мироздание глядит тускло. Это изумительный благо: Может, приблизительно равным образом скорее — насчёт тебе пети, Спати со любою… Лучше минус тебя ми надсаживаться во свете, Нежли не без; тобою. 0993

Он где-то ее мучит, в духе как растит жену…

Он что-то около ее мучит, на правах якобы растит жену. Он ладит ее почти себя — по-под домашние пороки, Привычки, страхи, веснушчатость, рыжину. Муштрует, мытарит, холит, дает уроки.

И видишь симпатия приручается — тем верней, что пишущий сии строки отнюдь не можем как ни в чем не бывало бросить взгляд равно ропщем. Она но видит закачаешься во всех отношениях заботу что до ней. Точнее, об их грядущем. Понятно, общем.

Он приближенно ее мучит, дрючит, костит, честит, Он этак ее мучит — прицельно, умно, пристрастно, Он эдак ее мучит, на правах так сказать жену растит. Но симпатия никак не с тех, который женится, — сие ясно.

Выходит, однако сие даром: "Анкор, анкор", "Ко мне, ко мне," — переливный вскрик тарзаний, Скандалы, слезы, истерики, огулом декор, Приходы, уходы равно другой мильон терзаний.

Так учат прожигать жизнь обреченных бери нищету. Так учат наследного принца трудиться бери троне — И знают, который завтрашний день символ разнесут во щепу, сперва разобравшись не без; особами царской крови.

Добро бы возьми нем малограмотный клиновидный сошелся свет И весь сгодилось со другим, возьми него похожим; Но на том-то весь равно беда, ась? похожих нет, И спирт ее мучит, а наша сестра сносно неграмотный можем.

…Но может быть, весь дрессура по рукам для тому, Чтоб впоследствии позора, рева, срыва, разрыва Она дорастет равным образом горазд равна ему, А значица — непобедима, неуязвима?

И постоянно ради того, чтоб отринув прелесть родства, Давясь слезами, пройдя километры лезвий, Она прежде него доросла — равным образом переросла, И перешагнула, да следом пошла железной?..

А возлюбленный останется — треснувшая броня, Пустой стакан, перевернутая страница. Не эдак ли равно Бог испытывает меня, чтоб совершить себя подобным — равным образом устраниться, Да по сию пору невыгодный выходит?..

Кое-что равно в настоящий момент кто в помине отнюдь не спешу…

Только ненавистью позволяется отбояриться с любви, исключительно огнем равно мечом. Дафна Дюморье

Кое-что равным образом сегодня кто в помине отнюдь не спешу — В основном, в качестве кого несомненно догадаться, начало. Но со временем, верно, пройдет. Заглушу Это лучшее, как бы бы оно ни кричало: Отойди. Приближаться ненадежно ко мне. Это человеконенавистничество воет, обиды считая, Это ненависть, ненависть, ненависть, не Что иное: тупая, глухая, слепая.

Только мизантропия может — власть Дюморье — Разобраться из любовью по части полной программе: Лишь небритая сердце на нечистом белье, В пустоте, моногамнее всех моногамий, Всех друзей неподкупней, любимых верней, Вся зациклена, собрана во точке прицела, Неотрывно, напрочь прикована для ней. Получай, моя радость. Того ли хотела?

Дай ми до сей времени сие выжечь, отослать в слом, Отыскать червоточины, разнюхать изъяны, Обнаружить предвестия задним числом, Вспомнить мелочи, что-то объявлялись незваны и грозили подпортить блаженные дни.

Дай блаженные существование закрыть мелочами, Чтоб упустить с виду по отношению блаженстве равно злопамятствовать одни Бесконечные пытки не без; чужими ключами, Ожиданьем, разлукой, отменами встреч, Запашком неизменных гостиничных комнат… Я будь по-твоему равным образом гостиницу эту поджечь, Потому сколько ресторация перебор помнит.

Дай ми выжить. Не смей приближаться, пока Не подернется пеплом последняя балка, Не уляжется дым. Ни денька, ни звонка, Ни тебя, ни себя — ни ложки ми неграмотный жалко. Через время приходи повидаться со мной. Так глядит в убийцу пустобрюхая глазница Или во вымерший, повыжженный городище чумной Входит путник, сейчас безграмотный боясь заразиться.

0995

Как-то бесконфликтно ваш покорный слуга вышел изо ада…

Как-то тихонько автор вышел изо ада, Ужас распада несомненно перенес. Только в эту пору заболело, по образу надо. Так автор равным образом думал. Отходит наркоз.

Выдержал, вынес — пока что настигает: Крутит суставы, ломает костяк? Можно орать — говорят, помогает. Господи, Господи, больно-то как!

Господи, нешто бы муку разрыва Снес я, нет-нет да и бы далеко не впал во забытье, Если бы доверие твоя невыгодный размыла, Не притупила сознанье мое!

Гол, вроде сокол. Перекатною голью Гордость последняя во визг скулит. Сердце чужою, фантомною болью, Болью оборванной жизни болит.

Господи Боже, безвыгодный этой ли мукой Будет за смерти скучать душа, Вечной тревогой, последней разлукой, Всей мировою печалью дыша, Низко летя надо речною излукой, Мокрой травой, полосой камыша?

Мелкие дрязги, постылая проза, Быт — ненадежнейшая с защит, — Все, что-нибудь служило подобьем наркоза, Дымкой незначительный с неё отлетит.

Разом остатки надежды теряя, Взмоет возлюбленная получи всесветный сквозняк И полетит по-над землей, повторяя: "Господи, Господи, больно-то как!"

Элегия

Раньше на этом месте было кафешантан "Сосиски". Эта столовка — цокольный этаж — Чуть ли первой значится во списке Мест, идеже вместе с тобою аз многогрешный пировал.

Помню до этого времени икона продавщицы, Грязную стойку… входишь — бери Черного хлеба, желтой горчицы, Красных сосисок (в порции — три).

Рядом, у стойки, старичина покорный, Кротко кивавший нам, вроде родне, Пил постоянный мокко цикорный — С привкусом тряпки, со гущей сверху дне.

Рядом был скверик — тополь, качели, — Летом пустевший впоследствии шести. Там ты да я во обнимку век сидели: Некуда вяще было пойти.

Нынче после этого торговая точка импортной снеди: Детское пиво, манговый сок… Чахнет следовать стойкой первая госпожа — Пудреный лобик, выбритый висок.

Все изменилось — только лишь остался Скверик наперекор во пестрой тени. Ни продавщицы больше, ни старца. Где они нынче? Бог их храни!

Помнишь ли горечь давней надсады? Пылко влюбленных круг безграмотный щадит. Больше нигде нам далеко не были рады, Здесь наш брат имели бесконечный кредит.

…Как остается бедно мало Утлых прибежищ нашей любви — Чтобы ничто невыгодный напоминало, Ибо не то даже безграмотный живи!

Помнить малограмотный время, беспокоиться неграмотный стоит, Память, усохнув, скрутится во жгут… Дом перестроят, скверик разроют, Тополь распилят, бревна сожгут.

В этом источник краха империй: Им предрекает шибкий конец Не потонувший во блуде Тиберий, А профанированный девкой юнец.

Если ворвутся, выставив пики, В остров солдаты новой орды, — Это Создатель прячет улики, Он заметает наши следы.

Только да спросишь, завывая во финале Между развалин: Боже, прости, что да мы не без; тобой тебе-то напоминали, Что приказал твоя милость нас развести?

Замысел прежний, первостатейный с главных? Неутоленный изобретательный пыл? Тех ли прекрасных, тех богоравных, Что твоя милость задумал, несомненно никак не слепил?

Шлюзы

В этой связке ключей половина Мне еще безвыгодный нужна. Это клавиша с квартиры жены, а моя половина Мне поуже безвыгодный жена.

Это отпирка через моей комнатенки во закрытом изданьи, Потонувшем почти бременем неплатежей. Это источник через дверей мастерской, почто ютилась во разрушенном зданьи И служила прибежищем многим мужей.

О, наравне твоя милость улыбался, бери кальпа друзей запуская В провонявшую краской ее полутьму! Мне в настоящее время ни ко чему мастерская, А тебе, эмигранту, совершенно ни для чему.

Провисанье связующих нитей, уменьшение круга. Проржавевший мультилок безвыгодный подина силу ключу. Дальше нужно треншальтер через квартиры предавшего друга: И время бы вернуть, ну да злословить отнюдь не хочу.

Эта вязка число парение тяжелела, сборник прорывая И зазывно звеня, А нынче лежит бери столе, даровым-даровая, Словно пометка убывания во мире меня.

В этой связке об эту пору — оправданье бесцветью, безверью, Оскуденью души, — да ее ли вина, Что по мнению капле себя оставляла следовать каждою дверью И потому-то хлеще себя малограмотный равна?

Помнишь лестниц пролеты, глазков дружелюбных зеницы На втором, получи и распишись шестом, сверху седьмом этаже? О, ключей бы хватило — всегда двери открыть, по сию пору границы, Да отнюдь не нужно уже.

Нас ровняют не без; асфальтом, от травой, забивают, на правах сваю, В опустевшую летом, чужую Москву, Где нежели пуще дверей открываю, тем сильнее пишущий эти строки знаю, И нежели более автор этих строк знаю, тем в меньшей мере живу.

Я остался подле праве своем безусловном — Наклоняться, шепча, Над строфою не без; рисунком неровным, Как бородка ключа.

Остается квартира, Где настой одиноких июньских ночей Да ненужная связка, вроде образ-складень бездна премудрости мира, Где по сию пору менее дверей равно по сию пору в большинстве случаев ключей.

Конец фильма

Финал любовной кинодрамы: Герой на вагоне, у окна, Его моська на квадрате рамы Плывет, помятое со сна, Сквозь отраженье панорамы, Которая ему видна.

Разбег случился накануне. Тянули оба, изводясь, Природа распускала нюни, Но напоследях подобралась, И выстрел снег, пытаясь втуне Припрятать смерзшуюся грязь.

И во мире ясном, безысходном, Где хлеще не для чего решать, Пора долбить являться свободным, И безграмотный служить, да малограмотный мешать, И сим воздухом холодным, Прозрачным, опять двадцать пять дышать.

Потом — отчаянье. А ныне — Блаженный стужа пустоты. На примирившейся равнине Торчат безлистые кусты, И выражают безвыгодный унынье Его небритые черты,

Но примирение. "Ну ладно". А с кинетика во стене Несется "Горная лаванда" — Мотивчик, радужный вполне, — Или подобная баланда На тему "ты безвыгодный нужен мне".

Так, сообразно свершении разбега, Он курит да глядит во окно, В блеск утреннего снега, — А таково по образу мастерство решено, То с годами да альфа, да омега, Конец от началом заодно.

И в чем дело? обиды, почто проклятья, И ревность, равно намеднишний стыд, Коль кипенный планета жизнеприятья Глаза герою холодит, — И сие ему посчастливилось — вне изъятья — Ему отпущено на кредит.

0991

Так давно, что-то около раньше начал вместе с тобою прощаться…

Так давно, приблизительно предварительно начал не без; тобой прощаться, Что сегодня ми около уж равным образом никак не страшно, Представлял, что-то первоначально забуду это, впоследствии гляди это, Понимал, что такое? когда-нибудь однако забуду, И останется шрамик, носильный крестик, сетующий нолик, Но стрела-змея из ним моя персона один раз справлюсь, расправлюсь. Избегали сказок, личных словечек, ласковых прозвищ, Чтоб безграмотный балдеть накануне финалом. С первых дней, малограмотный сговариваясь, готовились расставаться, Понимая, что-нибудь полагается орудовать во жанре: Есть любовь, через которой бывают дети, Есть любовь, заточенная получай разлуку. Все так же который на стержневой а день, приехав бери море, Собирать чемоданы, сыпать монетки, Печально сниматься в фоне, Повторять для закате: прощай, холостая твоя милость стихия, Больше моя особа тебя малограмотный увижу. А рано или поздно да увижу, еще твоя милость будешь ничуть другая, На меня посмотришь, что бы безвыгодный помня, Потому аюшки? сделано поплакали, попрощались, И что такое? ваш покорнейший слуга после этого делаю, непонятно. Постоял для пляже, сказал цитатку, швырнул монетку, Даже сообща снялись после пятнадцать гривен, Для того твоя милость равным образом есть: отметить — прощай, стихия, довольно. А с какой-либо сие радости еще? Не наслаждаться же, на самом деле. Жить со мной нельзя, ваш покорнейший слуга гожусь возьми то, чтоб со мной прощаться, Жить со тобой нельзя, твоя милость до текущий поры честнее, Ты ото каждой подмены, чужого слова, неверной ноты Душу отдергиваешь, вроде руку. Жить вместе с тобой нельзя: все там будем хорошо, остальное трудно, Я а сам по себе сказал, твой стиль — расставанье. Жить по отношению ко всему нельзя, только ни одна душа до тех пор покуда малограмотный понял, А буде равно понял, молчит, неграмотный скажет, А разве равным образом скажет — живет, боится. И невыгодный приходится врать, моя особа любил страну проживанья, Но особенно — с окна вагона, Провожая взглядом ее пейзажи равно полустанки, Улыбаясь им, пролетая мимо. Потому равным образом эшелон приближенно приятно вписан на вид российский, Что некто едет вдоль, останавливается редко, Остановок полно ровно, ради проститься: Задержись получай секунда — да ранее противно, Словно твоя милость тута прожил безвыгодный три минуты, а неуд столетья, Насмотревшись разора, смуты, кровопролитья, Двадцать улиц снесли, пятнадцать переименовали, Ничего близ этом безграмотный изменилось. Ты нимало другое. Прости мне, ась? ваш покорный слуга оборона это. Ты безвыгодный скука, безграмотный бунт равным образом отнюдь не стихия. Просто весь круг моего часочек со тобою — такая правда, Что число alias месячишко — сейчас неправда. Потому я, знаешь ли, равно колеблюсь, Допуская что-нибудь после ради гробом: Это безвыездно такая большая лажа, Что не без; нее бы сталось взяться бесконечной. 0005

Нас разводит вместе с тобой. Не автор сих строк ли…

Нас разводит не без; тобой. Не пишущий сии строки ли Предсказали оный облом? Пересекшиеся прямые Разбегаются почти углом.

А эпизодически сходились светила, начиная нашу игру, — Помнишь, помнишь, что нас сводило Каждый число сверху любом углу?

Было шагу неграмотный сделать, чтоб малограмотный нарваться от тобой на толпе — возле булочной, рядышком школы, вблизи прачечной равным образом т.п.

Мир невыгодный ведал таких идиллий! Словно от чьей-то легкой щипанцы По Москве много бродили наши бледные двойники.

Вся концепция вероятий что ни день по мнению десятеро крат Пасовала тем виноватей, Чем упорней сводили нас.

Узнаю знакомую руку, Что воспитанникам своим нечаянно подбрасывает разлуку: Им нетуго разъединиться самим.

Расстоянье неумолимо возрастает число от дня. Я звоню тебе в таком случае изо Крыма, То с Питера, в таком случае с Дна,

Ветер валит столбы-опоры, Телефонная рвется связь, Дорожают переговоры, Частью замысла становясь.

И в настоящий момент пишущий эти строки звоню с Штатов. На столе счетов вороха. Кто-то нас пожалел, упрятав Друг через друга равным образом через греха.

Между нами во полночной стыни, Лунным холодом осиян, всею зябью своей пустыни Усмехается океан.

Я выкладываю монеты, И подсчитываю расход, И невыгодный знаю, не без; какой-нибудь планеты Позвоню тебе вследствие год.

Я сижу да гляжу для Спрингфилд На двенадцатом этаже. Я хотел бы отселе спрыгнуть, Но во известной мере уже.

Когда биться из на вывеску устал позабыт Гумилев…

Когда резаться из на вывеску устал оставленный Гумилев, Поехал на Африку симпатия да стал жаждать в дальнейшем для львов. За заносчивость женщины, откуда каблучище топтал берега Hевы, за мороз встреч равно срамота разлук расплачиваются львы.

Воображаю: саванна, зной, мелис скрипит для зубах… поэт, покинутый женой, прицеливается. Бабах. Резкий толчок, мгновенная боль… Пули безграмотный пожалев, Он ищет крайнего. Эту занятие играет вероятностный лев.

Любовь никак не девается никуда, а исключительно меняет знак, Делаясь суммой гнева, стыда, равным образом мысли, что-нибудь твоя милость слизняк. Любовь, которой невыгодный повезло, ставит мiровая получи и распишись попа, Развоплощаясь на слепое с сердцем (так наравне страстишка слепа).

Я полагаю, что такое? нас любя, на правах пчельник любит пчел, Бог недостаточной чтобы себя нашу обоюдность счел — Отсюда войны, взбучка лещадь дых, склока, кровопролитие да дым: Беда едва во том, аюшки? любит одних, а палит по части другим.

А ми зачем делать, беззаветная моя? Ты была такова, Hо поблизости мой жилья отсутствует равно чучела льва. А потому выкинуть изо головы близкий совесть автор пока что неграмотный готов, Я, Господь меня истинно простит, буду команда: пли! котов.

Любовь моя, пожалей котов! Виновны ли во книга коты, Что мне, последнему с шутов, необходима ты? И, с целью миру отнюдь не навалить чересчур великий урон, Я, Создатель меня прости, буду бросать ворон.

Любовь моя, пожалей ворон! Ведь буква жар-птица умна, А в чем дело? ваш покорный слуга оплеван со всех сторон, что-то около сие далеко не их вина. Hо, приблизительно наравне гнев моя сильна равно я, что назло, здоров, — Я, верно простит ми моя страна, буду просить воров.

Любовь моя, пожалей воров! Им зачастую нет надобности есть, И воробьиная ночь темна, равным образом основание суров, да крыши поката жесть… Сжалься надо миром, со которым ваш покорнейший слуга буду квитаться за Липкую гуща твоего вранья равно после твои глаза!

Любовь моя, пожалей котов, сидящих у батарей, Любовь моя, пожалей скотов, воров, детей да зверей, Меня, рыдающего на тоске надо их равным образом нашей судьбой, И мир, провисающий сверху волоске, связующем нас от тобой.

0995

Ваше благоденствие столько демонстративно…

Ваше блаженство так демонстративно, Что почти не противно. Ваше благополучие настоль нагло, обло, озорно, Так позерно, в чем дело? сие почти не позорно. Так ликует нищий, разведавший корку, Или школьник, успешно минувший порку, Или крепостной последний, пошедший на горку, Или автор, впершийся бездарностью на поговорку И со трудом пробивший во книга подборку. Так ликует герцог, шлюху склонивший ко браку, Так ликует мальчик, открывший каку — Подобрал да во всех отношениях ее на носопырка сует: — Вот! Вот!

А мое-то удача клевало чуть-чуть, по мнению зернам, но равно в таком случае казалось себя позорным, Так зачем что ни есть раз, выходя открыто изо помещенья, всем-то видом своим просило прощенья, Изгибалось, кланялось, извинялось, над собой тщательно измывалось — Лишь бы вам отнюдь не толкнуть, безграмотный задеть, далеко не привести в смущение собою, И тем больше безграмотный доставалось от бою.

Да, человек моя равно как пела, И цвела, равно знала уют. Быть счастливым — все дело. Я умею. Мне безвыгодный дают.

0996

Все валится у меня с рук…

Все валится у меня с рук. Ранний снег, ноябрь холодущий. Жизнь заходит для свежий круг, паче круглый, нежели предыдущий. Небо вверх праздник от дня. Житель дна, подданный трущобы Явно хочет, в надежде меня нечистый задрал. И действительно недурственно бы.

Это ты, ты, твоя милость думаешь об мне, щуря глаз, нагоняя порчу, Сотворяя запрещающий знак во стене изо борца, которого корчу; Заставляя хранить кусты, стекляшка — звенеть уныло, А машину — гнить, равно всё-таки сие ты, ты, ты, Ты, зачем раньше меня хранила.

Но равно я, я, ваш покорнейший слуга думаю насчёт тебе, воздавая вдвое, превысив меру, Нагоняя трещину держи губе, грипп, задержку, чуму, холеру, Отнимая веру, сколько питаться края, идеже резерв тепла равным образом защиты Для тебя хранится. И безвыездно сие я, я, ваш покорный слуга — Тоже, во общем, невыгодный лыком шитый.

Сыплем снегом, ревем циклоном, дудим во дуду От Чучмекистана до самого Индостана, Тратим, тратим, до этого времени безвыгодный потратим то, что-то на прошлом году Было жизнью да гляди нежели стало. И в отдельных случаях в невинных вам с промозглой тьмы Прелью, гнилью, могилой веет, — Не валите возьми осень: по сию пору сие мы, мы, мы, Больше эдак ни один человек безграмотный умеет.

0999

Когда возлюбленная из другим связалась…

Когда симпатия со другим связалась, А пишущий эти строки отпал вроде таковой — Какой возлюбленная себя казалась Таинственной да роковой! Как явно кипела Зубоскрежещущая страсть В том, в духе возлюбленная безграмотный на дисциплина хрипела Про "окончательнее пасть" — И во колебании недолгом В плену постылого жилья Меж чувством, таким образом быть, равным образом долгом — Хоть долг, конечно, был никак не я.

Он был — реализовать волю рока: Уйти вместе с печалью неземной, Чтоб милосердно равным образом жестоко Прикончить то, в чем дело? было мной. Насколько ей была сообразно вкусу Роль разбивающей сердца Гордячки, собственнику-трусу Предпочитающей борца! Я постоянно бы снес. Но горем сущим Мне было базис вранье: Каким бесстыдным счастьем сучьим Вовсю ударяло в нос через нее!

Ей-Богу, раздражительно переносимо, Как шквал либо — либо прибой, Пока невыгодный хочет состоять привлекательно — Не упивается собой, Взирая, в качестве кого пылает Троя Или Отечество; пока Палач далеко не зрит во себя героя, А прямиком видит мясника. Но пафос, выспренность, невинность, Позор декора, сором тирад… Любезный друг, автор безвыездно бы вынес, Когда б неграмотный нынешний драмтеатр!

Увы, перетерпевши корчу, Слегка похлопав палачу, Я бенефис тебе подпорчу И загибаться отнюдь не захочу. Ноябрь злодействует, разбойник. На крышах блещет перламутр. Играет радио. Покойник Пихает потроха внутрь, Привычно стонет, неосознанно шарит Рукой, ощупывая грудь, Сперва котлет себя пожарит, Потом напишет что-нибудь…

0000

Хотя после гробом и звания нет ничего…

Хотя следовать гробом дудки ничего, Мир лишенный чего меня мы видел, равно его Представить уймись мне, нежели мироздание со мною: Зачем ваш покорный слуга после этого — малограмотный знаю да сейчас. А в надежде потонуть во мiровая помимо нас, Довольно встречи вместе с первою женою Или со любой, со кем наш брат делили кров, На контокоррент лупили дачных комаров, В осенней Ялте латона догоняли, Глотали напрасный упрек, Бродили вдоль, лежали поперек И разбежались сообразно диагонали.

Все изменилось, вплоть давно цвета глаз. Какой-то муж, вничью никак не поплоше нас, И все, что-то подобает присутствие муже, — Привычка, тапки, тачка, огород, Сначала дочь, в дальнейшем наоборот, — А разве мужа нет, где-то ажно хуже. На пирушка стене сегодня висит Мане. Вот этой чашки никак не было присутствие мне. Из этой вазы автор вкушал повидло. Где княжение был яств — безвыгодный гроб, же гардероб. На месте сквера строят небоскреб. Фонтана слез на окрестностях безграмотный видно.

Да, спору нет, во другие времена Я завопил бы: прежняя жена, Любовница, рубашка, землянка вместе с трубою! Как смеешь ты, равно как невыгодный взорвешься ты От ширящейся, ватной пустоты, Что заполнял автор этих строк в старину собою! Зато днесь автор думаю: равно пусть. Лелея ностальгическую грусть, Не рву пушок да малограмотный впадаю на траур. Вот буква бабец не без; табором семьи И каста долгоденствие — могли бы состоять мои. Не знаю, поглощать ли Бог, только возлюбленный никак не фраер.

Любя их далеко не такими, во вкусе теперь, Я взял, что-то мог. Любовь моя, поверь — Я мучаюсь мучением особым И совершенно вновь мусолю кажинный час. Коль вас помимо нас — во вкусе сия житьё безо нас, То ты да я сверх вам — в духе ваша долгоденствие следовать гробом. Во ми твоя милость вслед троллейбусом бежишь, При месячных через радости визжишь, Швыряешь морю мелкую монету, Читаешь, ноешь, гробишь век мою, — Такой ты, верно, будешь да на раю. Тем более, в чем дело? раиса равно как нету.

К вопросу об роли детали на русской прозе

Кинозал, во котором ваша милость совместно грызли кедрач И ссыпали ко тебе во бункер скорлупу орехов. О деталь, что за позавидовал бы равно врач, Садовод подле пенсне, таганрогский сын Чехов!

Думал выбросить. И велосипед ли клажа — скорлупа! На троллейбусной остановке имелась урна, Но затем позабыл, благодаря тому что что-нибудь увлечение слепа И беспамятна, выражаясь литературно.

Через долгое время, во кармане пятак ища, Неизвестно несравненно равным образом черт-те на хренища заехав, В старой куртке, поуже истончившейся предварительно плаща, Ты наткнешься рукою в горстку бывших орехов.

Так равно будешь стоять, сверхъестественно прям да нем, Отворачиваясь через встречных, глотая слезы… Что твоя милость скажешь тогда, потешавшийся желательно всем, В томик числе равным образом надо ролью детали на структуре прозы?

0991

Душа почти счастьем спит, во вкусе спит почва подина снегом…

Если шквал меня разбудит — Я далеко не на этом месте проснусь. Я.Полонский

Душа подо счастьем спит, наравне спит мир перед снегом. Ей снится осадки на Москве не ведь — не то весна-красна на Крыму. Пускает пузыри равно предается негам, Не помня ни по отношению чем, глухая ко всему.

Душа перед счастьем спит. И как бы около рявкание метельный Ребенку снится гипнос оборона радужный прибой, — Так ей несомненно не долго думая вполне нынешний подземное царство бесцельный Принять ради элизийский парк около твердью голубой.

В закушенных губах ей видится улыбка, Повсюду льда да гибель — ей блазнится уют. Гуляют сквозняки да воют на шахте лифта — Ей кажется, аюшки? горние селения равно ангелы поют.

Пока метался ваш покорный слуга ночами по части квартире, Пока ходил во ярме угрюмого труда, Пока моя персона был сам соответственно себе — автор лишше знал насчёт мире. Несчастному видней. Я свыше знал тогда.

Я лишше знал по части тех, аюшки? нищи равно убоги. Я пуще знал по части тех, кого воспрещается спасти. Я чище знал относительно бедственно — и, может быть, в отношении Боге Я равным образом вяще знал, Господь меня прости.

Теперь моя особа по сию пору забыл. Измученным да сирым К лицу всезнание, любви а безграмотный ко лицу. Как снегом скрыт асфальт, круглым счетом ваш покорнейший слуга окутан миром. Мне на холоде его тепло, вроде мертвецу.

…Земля лещадь снегом спит, что спит глава лещадь счастьем. Туманный дискетка футляр негреющим огнем. Кругом белым-бело, равным образом ты да я кореш другу застим Весь свет, малограмотный стоющий того, чтоб узнавать насчёт нем.

Блажен, кто именно до сей времени забыл, кто такой околесица малограмотный строит, Не знает, никак не хранит, далеко не видит наяву. Ни нота, ни строка, ни энгонада никак не стоит Того, нежели автор этих строк живу, — уж на что мы равным образом отнюдь не живу.

Когда-нибудь дальше моя персона вспомню благовоние ада, Всю эту бестолочь, всю эту гнусь равно взвесь, — Когда-нибудь в дальнейшем ваш покорнейший слуга вспомню все, что такое? надо. Потом, в некоторых случаях проснусь. Но пишущий эти строки проснусь безграмотный здесь.

0997

Люди Севера

В преданьях северных племен, живущих на сумерках берложных, Где для населенный пункт пятерка имён, равно ведь всё пуще односложных, Где далеко не снимают лыж равным образом шуб, гордятся запахом тяжелым, // сии двум строки Поют, невыгодный разжимая губ, равным образом жиром мажутся моржовым, // во версии изо "ПВ" отсутствуют Где краток день, во вкусе "Отче наш", идеже хрусток наст равно климат жёсток, — Есть непременный персонаж, как правило девочка-подросток. На фоне сверстниц равным образом подруг возлюбленная загадочна, что полюс, Кичится белизною рук равно чернотой косы соответственно пояс, Кривит презрительно жевало от припухшей нижнею губою, Не любит будничных забот равным образом всё любуется собою.

И видишь симпатия чешет длинные косы, гляди симпатия холит домашние персты, Покуда ветер лепит торосы, доколе поземок змеит хвосты, И гляди возлюбленная щурит чёрное глаз — веточка упруга, станом пряма, — А мамка пеняет ей: "Лежебока!" да печально делает весь сама.

Но здесь фабула меняет ход, ломаясь во целях воспитанья, И интересах красотки настаёт черёд крутого испытанья. Иль проклянет её шаман, давным-давно косившийся угрюмо На бесстыжий вид равным образом молодецкий осанка ("Чума в пара ваши чума!"), Иль выгонят благодетель равно стрефил (мораль нате севере сурова) — И дщерь останется плакаться не принимая во внимание пропитания равным образом крова, Иль метель разметёт чувал равно вышвырнет её во непогодица — За эту искорку на очах, вслед за сии косы да запястья, — Перевернёт её каяк, заставит жалеть равно чумы — Зане свойство на тех краях никак не поощряет тунеядца.

И гляди симпатия принимает муки, равным образом во рыдает пора напролёт, И видишь возлюбленная ранит белые шуршики об жизненный осадки да в отношении неиссякающий лёд, И видишь осваивает на испуге добычу ворвани равным образом мехов, И отдает близкие косы вьюге нет слов искупленье своих грехов, Поскольку числа ли чукче прока во белой руке да чёрной косе, И трудится, безвыгодный поднимая ока, равным образом начинает пахнуть, наравне все.

И торжествуют наконец-то законы равенства равным образом рода, И улыбается отец, равно усмиряется погода, И воцаряется уют, равно во сковородка свивается прямая, И людишки севера поют, упрямых губ невыгодный разжимая, — Она ж сидит себя во углу, что обретённая икона, И мундир сосиски об иглу, в целях подтверждения закона.

И токмо автор этих строк по этих пор рыдаю промежду ликования да родства, Хотя издревле сейчас соблюдаю до сей времени их привычки да торжества, — О высшем даре блаженной лени, который побеждает тоску равно страх, О нежеланьи приглядывать оленей, об сих косах равным образом что касается перстах! Нас обточили беспощадно, процедили на решето, — Ну я-то что, разве я-то ладно, же ты, родная моя, следовать что? О идеже вы, идеже вы, мои косы, идеже вы, идеже вы, мои персты? Кругом гниющие глютен равным образом разрушенные мосты, И житьё-бытьё разменивается, заканчиваясь, равно зарева встают, И народ севера, раскачиваясь, поют, поют, поют.

0996

Письмо

Вот письмо, лежащее получай столе. Заоконный вечер, уютненький свет, И на тленный коре, сообразно все так же какой шкале, Никаких сей поры возмущений нет. Не уловит зла ни единственный эксперт: Потолок надежен, построение тверд — Разве что-то надорванный наискось конверт Выдает явный дискомфорт.

Но уж кренится земная ось, Наклонился пол, дребезжит суданка — Все сейчас поехало, понеслось, Перестало слушаться, потекло, Но ранее сменился расположение строк, Захромал размер, загудел циклон, Словно хрупкий почерк, по-ребячьи строг, Сообщает зданию личный наклон. И уж изо почвы, идеже перегорелый лист, Выдирает истоки Бирнамский лес И бредет подо несерьёзный пересвист Напролом от ветвями наперевес, Из морей выхлестывает вода, Обнажая трещины котловин, Впереди великие холода, Перемена климата, конференция лавин, Обещанья, клятвы трещат соответственно швам, Ураган распада сбивает не без; ног, — Так кровит, расходится бэу шрам, Что, казалось, зажил получай бессрочный срок. И сейчас намечен рынок семей, Изменились абрис держи руке, Зашаталась мебель, задул Борей, Зазмеились трещины на потолке, И чин — фьють, да привычки — прочь, И в ответственность — тьфу, да во глазах темно, Потому в чем дело? их накрывает ночь, И сам неграмотный кончится целое равно. Этот шквал, казалось, издревле утих, Но ныне гуляет, в духе общежитие назад, И во эдакий пустыне оставит их, Что во сравненье от нею Сахара — сад. Вот идеже им в настоящее время состоять никогда в жизни — Где в обход обломки чуждый судьбы, Где растут деревья корнями вверх И лежат поваленные столбы.

Но уже, махнувши бери до этого времени рукой, Неотрывно смотрят они туда, Где гидроциклон стегает пыль рекой И мотает бери руку провода, Где что попало дисфемизм обречено Расшатать саман равно согнуть металл, Где еще неграмотный сделаешь ничего, потому сколько некто сейчас прочитал.

Ты вернешься в дальнейшем пяти недель…

Ты вернёшься задним числом пяти недель Приключений во чужом краю В кром отчизны, во её скудель, В неподвижную общежитие мою. Разобравшись во записях да дарах И обняв меня во полусне, О каких морях, по части каких горах Ты поутру расскажешь мне! Но получи и распишись всё, нежели дразнит коричневый Юг И миндальный блазнит Восток, Я смотрю лишенный чего радости, любезный друг, И минуя зависти — видит Бог. И нонче смурый скупец рассвет Проливается бери дома, Только так равно смогу выболтать во ответ, Как сходил за тебе из ума. Не боясь окрестных торжеств да смут, Но невыгодный во силах держи них смотреть, Ничего моя особа пуще неграмотный делал тут И, подобает быть, далеко не буду впредь. Я вернусь как-то для тебе, Господь, Демиург, Неизвестно Кто, И войду, усталую скинув плоть, Как сдают во раздевальная пальто. И держи по сию пору допрашивание что касается грузе лет, Что вместила моя сума, Только ведь да смогу выболтать во ответ, Как сходил по мнению тебе вместе с ума. Я смотрю минус зависти — вот сам по себе — На того, который придёт потом. Ничего моя персона хлеще никак не делал там И неграмотный склонен оплакивать относительно том. И после эту муку, следовать нынешний страх, За рубцы сверху моей спине — О каких морях, по отношению каких горах Ты утречком расскажешь мне!

III.

Вариации-3

0 Говоря на упор, ми еще час прикрывать сезон. Запереть получай ключ, скрутить бери бантик, Хлопнуть дверью, топнуть, терпеньем полопаться равным образом истощиться вон, Как давнёхонько бы ес поэт-романтик. Но, пройдя насквозь время роковых смещений, подземных нор, Костяной тоски равным образом кровавой скуки, Я вобрал во себя всех рабов терпенье, всех войск напор, И со мной невыгодный проходят такие штуки. Я отвык бздеть палящих во душа равным образом носящих плеть Молодцов погромных во проулках темных. Я умею ждать, вымогать, грозить, подкупать, терпеть, Я могу долго просиживать на приемных, Я хитрец, автор пуганый определённый финист, спутник-шпион, Хладнокожий сукин сын изо породы змеев, Бесконечно длинный, ползуче-гибкий гиперпеон, Что открыл во тюрьме Даниил Андреев. О, в качестве кого твоя милость хотел, ради пишущий эти строки был прежний, по образу испокон, — Ратоборец, рыцарь, первопроходец! Сам пожалуйста для все, далеко не беря во вера дрянный закон, — О, равно как твоя милость хотел привязать ми кодекс! Но в эту пору никак не то. Я да непосредственно невыгодный знаю, который-нибудь ценой, Об одном забывши, на другом изверясь, — Перенял твое, передумал формироваться объединение прямой: Я ползу кругами. Мой стезя извилист. Слишком дорог груз, чтоб швыряться жизнью, такой, сякой, Чтобы веровать лучшим, «Умри!» кричащим. Оттого, идеже заблаговременно твердел хрусталь подина твоей рукой, — Нынче я, вода, сколько течет кратчайшим. Я вода, вода. Я меняю форму, так ядро — отнюдь, Берегу себя, подбираю крохи, — Я текуч, во вкусе ртуть, да живуч, как бы Русь, равным образом упрям, в духе Жмудь: Непростой порождение несвоей эпохи. Я Орфей-две тыщи, пятно, лейкома получи и распишись любом глазу, Я клеймен презрением да позором, Я прорвусь, пробьюсь, пережду во укрытии, проползу, Прогрызу зубами, возьму измором, Я чэн-хуан тайны, а лично невыгодный тайна: предлог, предзвук, Подземельный голос, разносящийся глухо, Неусыпный сторож, змея-убийца, Седой Клобук У сокровищниц мирового духа. 2 Степей свалявшаяся шкура, Пейзаж нечесаного пса. Выходишь чтобы перекура, Пока библиобус полчаса Стоит на каком-нибудь Безводске, И смотришь, по образу висят вдали Крутые облачные клецки, Недвижные, что у Дали, Да лохмотья травки в соответствии с курганам За общежитие воюют со средой Меж раскаленным Джезказганом И выжженной Карагандой. Вот что-то около равно жить, как бы каста ерш — Сухая, жесткая трава, Колючей проволоки тетка. Она жива да тем права. Мне данный горячность выживанья, Приспособленья равным образом труда — Как безвоздушные названья: Темрюк, Кенгир, Караганда. Где выжиданьем, идеже напором, Где — замиреньями со врагом, Но выкурить во климате, на котором Все манит сдохнуть; идеже в обход — Сайгаки, юрты, каракурты, Чуреки, чуньки, чубуки, Солончаки, чингиз-манкурты, Бондарчуки, корнейчуки, Покрышки, мусорные кучи, Избыток слов для че- да чу-, Все достоинства ползучи И весь безвыгодный так, вроде мы хочу. И долгоденствие свелась ко одноколейке И пересохла, по образу Арал, Как неравно б неизвестно кто за копейке Твои надежды отбирал И сокращал вокабулярий в соответствии с слогу, Зудя назойливо на мозгу: — А предположительно можешь? — Слава богу… — А кабы так? — И таково могу… И вишь твоя милость жив, жестоковыйный, Прошедший сечу да полон, Огрызок Божий, братан ковыльный, Истоптан, выжжен, пропылен, Сухой остаток, обглодок баранья, Что тащит помощью толщу лет Один чутье неумиранья! И который б тебе заставить вернуться билет, Когда пожизненная испытание — Равнина, пустошь, суховей — Еще безграмотный тронула избытка Блаженной влажности твоей? Изгнанники небесных родин, Заложники иностранный вины! Любой выше- одно изо двух несвободен, А значит, совершенно пути равны, И быстро неграмотный знаю, в духе во Коране, А возьми Исусовом суде Равно — ась? невымереть на Джезказгане, Что сойти на Караганде. 0999

Утреннее дума об божием величестве

Спасибо тебе, Господи, что-то сроду Не ставил аз многогрешный сверху что-нибудь одно. Я много раз шел возьми дно, хлебая воду, Но твоя милость предусмотрел двойное дно.

Все точки мы растягивал вплоть до круга, Друзей равным образом муз затаскивал на семью. Предаст равно друг, изменит равным образом желанная — Я спал со пятью, водился со восемью.

Но неграмотный было ни верхи равно ни страсти, Которым ваш покорнейший слуга предался бы вполне, И вечных правд зияющие пасти Грозят кому другому, да безвыгодный мне.

О двойственность! О адов презент поэта — За тем равно сим видать правоту И, опасаясь, почто изменит эта, Любить равным образом ту, да ту, да ту, равным образом ту!

Непостоянства общего заложник, Я сомневался аж умереть и безграмотный встать врагах. Нельзя вмещать единственных! Треножник Не не мудрствуя лукаво приближенно есть расчет получай трех ногах.

И пишущий эти строки работал получай пяти работах, Отпугивая галлюцинация нищеты, Удерживаясь нате своих оплотах, Как бич, перегоняющий плоты.

Пусть ваш покорнейший слуга далеко не знал блаженного слиянья, Сплошного растворения, — зато Не ведал равно зудящего зиянья Величиной вместе с великое ничто.

Я личность зазора, промежутка, Двух выходов, двух истин, двух планет… Поэтому ми пусть даже вдумываться жутко, Что моя особа умру, равно тута страховки нет.

За всегда мои договорились да переливы, За двуха моих лица на одном лице — О Господи, ужель альтернативы Ты интересах меня невыгодный припасешь во конце?

Не может быть! За черною завесой, За изгородью домыслов равно правд, Я вижу никак не безвыходный, безлесый, Бесплодный равно дурацкий ландшафт, —

Но хоть выжми сад, высокие ступени, Многооконный хижина для берегу И ту любовь, которую во измене Вовеки подумать далеко не смогу.

0994

Дневное меканье относительно божием величестве

Виноград растет бери утесистый горе, непохожей нате Арарат. Над приморским городом во сентябре виноград растет, виноград. Кисло-сладкий стиль холодит язычок — земляники да меда смесь Под горой слепит золотая зыбь, и на глазах золотая резь.

Виноград растет получи злополучье крутой. Он опутывает стволы, Заплетаясь усиком-запятой в дикий синтаксис мушмулы, Оплетая колкую предложение куста, он клубится, витиеват. На разломе глинистого пласта виноград растет, виноград.

По сыпучим склонам в домашних условиях ползут, выгрызая высокослоистый туф, Под строгий горой, что-то они грызут, пароходик подходит во Гурзуф, А другой, навстречу, будь по-твоему на Мисхор, легкой музыкой голося, А вслед ними — всего полый простор, обещанье общей сложности равным образом вся.

Перебор нет слов всем: во синеве, во жаре, в хищной цепкости лоз-лиан, Без кой возрастать бери утесистый горе мог бы всего бесстрастный бурьян, В обнаженной, выжженной рыжине на обрывах окрестных гор: Недобор любезен другим, а ми — перебор нет слов всем, перебор.

Этих синих ягод упруга плоть. Эта цепкая житьё-бытьё крепка. Молодая лиственная щепоть словно сложена с целью щипка. Здесь кусты упрямы, стволы кривы. Обтекая столбы оград, На склерозной глине, камнях, месяцы — виноград растет, виноград!

Я глотал твой мед, автор вдыхал твой яд, я вкушал через твоих щедрот, Твой зыбучий сахарный песок наполнял мои взгляд, виноград освежал ми рот, Я бывал на Париже, автор жил на Крыму, я гулял для твоем пиру — И на каком-то смысле тебя пойму, если все круглый умру.

0995

Собачники заутро выводят собак…

Собачники поутру выводят собак При всякой погоде равно власти, В уме компенсируя утренник равно мрак Своей принадлежностью для касте.

Соседский татарин, равно в возврасте еврей, И крупитчатая школярка Оля В сообществе тайном детей да зверей Своих узнают минуя пароля.

Мне недоимка ненавистен. Но сие инстинкт, Подобный потребности псиной Прислушаться, разве принципал свистит, И ногу задрать подо осиной.

Вот таково равно скользишь в области своей колее, Примазавшись ко живности всякой: Шарманщик из макакой, монах рядом змее, А красноармейский журналист — не без; собакой.

И связаны автор сих строк получи и распишись родных мостовых, При бледном со утра небосводе, Заменою счастья — стремленьем живых К взаимной своей несвободе.

0999

Старуха-мать вместе с ребенко-идиотом…

Старуха-мать из ребенком-идиотом — Слюнявым, длинноруким, большеротым — Идут нарушать супружескую верность на прямой лесопарк И будут затем бросить взгляд возьми листопад. Он безвыгодный ребенок. Но прозвать мужчиной Его, что-нибудь приблизительно невинен равным образом убог, С улыбкой безнадежно-беспричинной И из головою, вывернутой вбок? Они идут, ссутулившись. Ни звука — Лишь спирт мычит, с паузами рот. Он — пересечение ее, пожизненная мука. Что, кабы симпатия ее переживет? Он невыгодный поймет обрушившейся кары И на интернате, карцеру сродни, Все полноте манить ее, равно санитары Его забьют ради считанные дни. О, разве заправду подобье высшей воли Исторгло их изо хаоса да тьмы На нынешний земля — скажи, далеко не ради того ли, Чтоб осторожней жаловались мы? А я-то числю всякую безделку За по слухам несомый мной крест И бери судьбу ропщу, в духе для сиделку Ворчит больной. Ей резво надоест. Но нет. Не может быть, чтоб всего только ради Наглядной кары, метки нулевой, Явился возлюбленный — во пальто, протертом сзади, И из вытянутой длинной головой. Что ловит некто своим косящим глазом? Что ищет на этом месте его подвижной зрак? Какую правду, большую, нежели разум, Он ведает, чтоб усмехаться так? Какому внемлет ангельскому хору, Какое смотрит горнее кино? Как сердцем чую — слепцу, видючий выражение глаз — глухому, Взамен рассудка что такое? ему дано? Что, в случае если стрела попала мимо И ко нам непоправимо занесен Счастливый горожанин будущего мира, Где с головы улыбается, вроде он? Что, ежели, трудов да хворей между, Он послан во утешенье равным образом надежду — Из тех времен, с будущей Москвы, В которой весь да мы не без; тобой будем таковы? 0993

Эгоизм болезни: носись со мной…

Эгоизм болезни: носись со мной, неотступно бодрствуй у изголовья, поправляй подушки, томись виной за свое здоровье.

Эгоизм здоровья: малограмотный тронь, неграмотный тронь, Избегай вызвать в памяти судьбой своею Про людскую бренность, тоску равно вонь: Я равным образом самовольно успею.

Эгоизм несчастных: терпи мои вспышки гнева, исповеди объединение пьяни, Оттащи из-за шкирку с полыньи, Удержи бери грани.

Эгоизм счастливых: уйди-уйди, не тяни ко огню ледяные руки, У меня, глядишь, уже впереди не такие муки.

Дай побыть счастливым — на худой конец день, даже час, Хоть пупок развяжется замаскироваться через вечной дрожи, Убежать через жизни, забыть, ась? нас Ожидает ведь же.

О, паника трогать чужих вещей! Хорошо, сбор на худой конец на подземка проносит Мимо грязных тряпок, живых мощей, Что монету просят.

О опасение заразы через горячность стыда: Отойдите, нищие равным образом калеки! — И ехидство горя: ступай сюда, заражу навеки!

Так мечусь суденышком получи и распишись волне Торжества равно страха, любви равно блуда, То взываю ко ближним: "Иди ко мне!", То "Пошел отсюда!".

Как ми являться от тобой, своекорыстие любви, Как ми оказываться от тобой, эгоцентричность печали — Пара бесов, не без; коими визави Я сижу ночами?

А вверху, на немыслимой высоте, где на закатном мареве феб тает, — презирая бездны равным образом те, равным образом те, альтруизм витает.

Над моей измученной головой, Над счастливой парой равно надо увечной, Он не продохнуть — безжалостный, неживой, Безнадежный, хладный, бесчеловечный.

0996

Кто обидит меня — тому ни часа…

"Кто обидит меня — тому ни часа, Ни минуты сейчас безвыгодный смыслить покоя: Бог отметил меня да обещался Воздавать вслед меня любому втрое. Сто громов получи и распишись обидчика обрушит, Все надежды равным образом радости отнимет, Скорбью высушит, ужасом задушит, Ввергнет на тартар да раскаянья малограмотный примет.

Так который вернее тебя меня безграмотный трогать, Право, не чета тебе меня никак не трогать".

Так дьявол стонет, протянутый в дороге, Изувеченный, жалкий, малорослый, Так кричит касательно своем разящем Боге, Сам застланный кровавою коростой, Как змея, перерубленная плугом, Извивается, бесится, ярится, — И спешат проходящие от испугом, Не дыша, отворачивая лица.

Так аюшки? отличается как небо через земли тебе его никак не трогать, Право, полегче тебе его никак не трогать.

Так-то въяве равно выглядит постоянно сие — Язвы, струпья, тряпье да каменья, Знак избранья, особая примета, Страшный отпечаток Твоего прикосновенья. Знать, зачем-то потребна сия ветошь, Ни получи и распишись ась? безграмотный годящаяся от виду. Так да выглядят все, кого отметишь — Чтоб уж никому никак не доставить во обиду.

Так сколько полегче Тебе меня далеко не трогать, Право, кризис миновал Тебе меня малограмотный трогать.

0996

Какой-нибудь гигантский грешник…

Какой-нибудь безмерный грешник, Любитель резать, предавать огню равно гнуть, Карманник, шкурник, кэгебешник, Секир-башка какой-нибудь, Который в дальнейшем ночи блудной Доцедит сто последних грамм И не без; головой, через хмеля трудной, Пройдет сторонкой на Божий храм, Поверит милости Господней И отречется ото ворья, — Тебе отнюдь не так воеже угодней, Но интереснее, нежели я.

Емелькой, Стенькой, Кудеяром Он властен разбойничать в области ночам Москву, спаленную пожаром, На весть местным рифмачам; Стрелять несчастных в соответствии с темницам, Стоять получи вышках лагерей, Похабно скалиться девицам, Терзать детей равно матерей, Но во получай плахе, в Голгофе, В кругу семьи, вслед чашкой кофе Признает истину твою — И короче в данное время но во раю.

Бог созиданья, Бог поступка, Водитель орд, меситель масс, Извечный злоумышленник всего, в чем дело? хрупко, Помилуй, сколько тебе предварительно нас? Нас, малограмотный тянувшихся ко оружью, Игравших на тихую игру, Почти минуя вылазок наружу Сидевших на собственнном углу? Ваятель, огульно на ошметках глины, Погонщик мулов равно слонов, Делящий подлунная для половины Без никаких полутонов,

Вершитель, вешатель, насильник, Строитель, двигатель, мастак, С рукой шершавой, равно как напильник, И лаской грубой, равно как наждак, Бог малограмотный сомнений, так деяний, Кующий сталь, надзирающий скот, К чему ми сияние твоих сияний, На ась? пространство твоих пустот, Роенье матовых жемчужин, Мерцанье раковин получи и распишись дне? И аз многогрешный тебе экой отнюдь не нужен, И твоя милость экий никак не нужен мне.

0998

Одиннацатая приказ

Опережай на игре возьми одна четвертая хода, На абсолютный ход, получи шаг, в полшага, В стужа укройся рубищем юрода, Роскошной жертвой превзойди врага, Грозят тюрьмой — просись бери гильотину, Грозят изгнаньем — авансом беги, Дай двум рубля просящему полтину И скинь ему вдогонку сапоги, Превысь предел, спасись через ливня во море, От вшей — во окопе. Гонят после Можай — В заполярная столица езжай. В мучении, во позоре, В безумии — умереть и никак не встать во всем опережай.

Я невыгодный просил бы многого. Всего-то — За время впредь до немоты закончить речь, Разрушить здание вслед за день впредь до налета, За мгновение до самого наводнения — поджечь, Проститься из девкой, предварительно нежели изменит, Поскольку подстилка — так же, аюшки? страна, И раньше, нежели держава меня оценит, Понять, в чем дело? пишущий эти строки невыгодный лучше, нежели она; Расквасить нос, доколе неприятель отнюдь не тронет, Раздать запас, до времени далеко не крадут, Из всех гостей уйти, в эту пору малограмотный гонят, И умереть, если следовать мной придут.

0995

Мне мороз по спине продирает водиться равно зверски умереть…

Мне мурашки по коже ползают населять равным образом мороз по спине продирает умереть. И там, да тогда отпугивает бездна. Однако сия утварь, буква шамовка Душе моей старым порядком любезна.

Любезен лицо возьми свалку изо окон И разговор, идеже весь во всем знакомо, — затем, что такое? житьё самочки себя закон, А на смерти перевелся да сего закона.

Еще мечта теплится во дому И ко телу льнет последняя рубашка. Молись следовать тех, Офелия, кому далеко не сильно обретаться да врезать дубаря неграмотный тяжко.

0995

Марш Экклезиастов

Не будем вцепляться вслед жизнь, Забудем касательно слове "пощада", И рифмы далеко не будем искать Для жизни: ей рифмы отнюдь не надо. Мириться устала душа, Пружинить устала рессора. Не всякая житьё-бытьё хороша. Да здравствует добрая ссора!

Когда назревает разрыв, Не станем заклинать об отсрочке. Соблазн многоточий забыв, Поймем превосходство точки, Падения выходной взлет И гордого люмпенства навык. Увидит — самочки приползет. Но вернее лишенный чего сих поправок.

Довольно! Прославим отказ От муторной, мусорной тяжбы, Похерить которую раз Почетней, нежели побить дважды! Довольно соглашать полюса, Не станем обыскивать компромисса — Улисс был большая лиса, Но хранитель был вернее Улисса.

И кабы ради нами придут, Не станем спасаться на подвале — Довольно пишущий сии строки прятались тут, Пока нас ещё безграмотный искали. Посмеем как-то посметь. Пускай оборвется цепочка: Наш отбор — красивая смерть И умирание некрасивая. Точка.

Не стоит только потеряться душе Легендой для выси равным образом дали. Что склифосовский — всегда было уже. Чего наш брат ещё безвыгодный видали? Нам ни к чему после этого прославлять, Помимо цветов сиречь пташек, Нам некого в этом месте оставлять, Помимо мучителей наших.

Не будем хвататься вслед за жизнь, Когда получи и распишись неё замахнутся, И рифмы безвыгодный будем искать Для жизни: равным образом этак обойдутся. Пока но расставлена снедь И лампочка во бутылку глядится — Не будем приставать из-за смерть. Она нам ещё пригодится.

0995

Покойник эдак ото жизни отстает…

Покойник в такой мере ото жизни отстает, Что тысяча реалий на момент полночный Меж вами ясно встает И затрудняет коммуникация заочный.

Ему неясно, кто такой кого родил, А тех, кто именно умер, — новая проблема, — Он равным образом малограмотный встречал, если бродил В пустынных кущах своего Эдема.

Он точно бы переспрашивает: как? Как твоя милость сказал? И новых сто понятий Ты принуждён прояснить ему, дурак, Как будто бы кто в отсутствии у вы других занятий,

Как предлогом отнюдь не пора, махнув рукой На новостей немытую посуду, Сквозь плач сказать на ухо ему, какой Ужасный шар земной нас окружает на суше и держи море

И равно как несчастен мертвый, ась? теперь, Когда навек задернулась завеса, Здесь беззащитен был бы, что зверь, Забредший во столица с ночного леса.

И кроткое незнанье мертвеца — Кто не без; кем, какая власть, — ми что-то около а жалко, Как старческие немощи отца: Дрожанье губ, очки, щетина, палка.

Я исключительно тем поутешиться могу, Что дремлющей душе, лишенной тела, В ее саду, во листве сиречь на снегу До новостей перевелся никакого дела,

Что памяти по части мире душа лишен И сколько моя ему досадна точность, И или сколько изо вежливости он О чем-то спросит — равно забудет тотчас;

Что там, идеже наша вечная грызня Бессмысленна, равным образом далеко не грозна разруха, — Бредет дьявол вдаль, невыгодный смотря возьми меня, Мои рыданья слушая вполуха.

0998

Человек лежит во метро…

Человек лежит во метро, В переходе в Тверскую. Врач хлопочет. Намело В пятеро минут толпу людскую. Бледный фараон — да тогда менты — Разгоняет любопытных. Из-за вращение насилу-насилу видны Ноги во стоптанных ботинках, И жены надрывный хныканье Бьется на своды меловые. — Помер, что-нибудь ли? — Нет, живой. Хорошо, что-то автор живые.

Этот мел переход, Где снуют чужие люди, Так похож сверху страшный, тот, Из дешевой книжки Муди, По которому суть (Ты в духе хочешь — пишущий эти строки никак не верю) Устремляется, спеша, Словно маршрут по мнению тоннелю, Покидая весь навек, Но во пути ещё гадая, Что дальше — количество продукции ли наверх Или станцийка другая, Где такого типа а снежнобелый — Благо расточить во избытке — Низкий сводик надо головой И взгляни второстепенный попытки. Страшно, зверски нам, живым, Стыдно сего испуга — Оттого-то норовим Мимо, мимо, дружок после друга Хваткой мертвою, инициативный Уцепившись крепко, крепко. Что из-за подлость, Боже мой, Это бегство, буква сцепка! Но около крик чужеродный беды В нежели ещё приискивать опоры? О, кротовые ходы, О, подпочвенные норы, Где смешаемся со толпой, Беспросветной равным образом безвидной, Жизнью связаны из тобой, Словно тайною постыдной.

0995

Новая графология

Ключом далеко не мысля овладеть, Ни насквозь окно подглядеть, Ни зренье робкое продеть В проушина замочный, — Устав на неведенье страдать, Берусь в соответствии с почерку гадать, Хоть сие опыт, что-то около сказать, Опять заочный.

О текущий почерк! О позер! Виньетка, вымарка, узор, Мелькают контуры озер, Бутонов, почек, Рельефы пустошей, столиц, Черты сливающихся лиц, Мокриц, блудниц, бойниц, больниц… Красивый почерк.

В нем полноправно прижилась Колючей проволоки вязь, В нем дышит ярость, накалясь До перестрелок; Из четких "т" торчит топор, И "о" нацелились на упор; Он неразборчив давно этих пор, Но возлюбленный неграмотный мелок.

Любя розно способности да вкус, Я маловато верю во их союз (Как верят, может быть, француз Иль иностранец хмурый): Ты пишешь левою ногой, Пургой, нагайкой, кочергой, Ты занимаешься другой Литературой.

Ты ценишь сильные слова И со бою взятые права. Перед тобою весь — трава, Что слабосильно. К бойцам, страшащимся конца, Ты вот и все никак не склонишь лица. Ты мучим званием отца, Но любишь сына.

Во уклонение вранья Я всех сужу по части букве "Я", Что смотрит, требование затая, Чуть исподлобья: В ней откровенье всех творцов И проговорка всех писцов, И всего лишь она, во конце концов, Твое подобье.

Вот ковыляет, крохотку жива, На тонких ножках голова, Хрома получи обе да крива, Как песик травимый, Но ась? ради гордость, Боже мой, В ее неловкости самой, В ее отдельности прямой, Непоправимой!

По ней-то судя, объединение кривой, Что, равно как и помина нет часовой, Торчит по-над топью да травой Окрестной речи, Мы, кабы стену пробурить И вероятно покрепче заварить, Найдем что касается нежели поговорить При личной встрече.

0000

Ты неотменно сдохнешь, мамой клянусь богами…

Ты решительно сдохнешь, вот те крест богами. Так говорю, отбросив концевой стыд. Все платежи получи свете красны долгами. Я тебе должен, так ми неграмотный придется мстить. Мне наплевать, аюшки? миг тебя состарит, Прежде нежели сможет выпихнуть во вселенная иной: Ты решительно сдохнешь. И сие горазд Платой следовать то, ась? сделали вам со мной.

Ты всенепременно сдохнешь, пусть себе нескоро, Дергаясь с удушья, пустив мочу, Сдохнешь да ты, посмевший — да нет, ни слова. Сдохнешь равным образом ты, добивший — однако нет, молчу. Общая казнь, которою безграмотный отменишь, Общая фурия следовать полный оный садишко земной. Впрочем, равным образом самоуправно пишущий эти строки сдохну. Но сие безделица После того, в чем дело? сделали ваш брат со мной.

0995

Ведь прощаем автор оный Содом…

Ведь прощаем наша сестра нынешний Содом Словоблудья, раденья, разврата — Ибо знаем, какая потом На него наступила расплата.

Им Отчизна сверх нас воздает. Заигравшихся, нам ли проучивать их — Гимназистов, глотающих йод И читающих "Пол да характер",

Гимназисток, курсисток, мегер, Фам-фаталь — воплощенье порока, Неразборчивый самодержавный модерн Пополам не без; рокайль да барокко.

Ведь прощаем а наш брат моветон В их пророчествах глада равно труса, — Ибо то, в чем дело? произошло потом, Оказалось после рамками вкуса.

Ведь прощаем но пишущий сии строки Кузмину И его недалекому другу Ту невинную, на общем, вину, Что днесь бы стала на заслугу.

Бурно краток, чрезмерно щедр, Бедный век, академист чародея Вызвал аид с удушливых недр И глядит получай него, холодея.

И гляжу бог знает куда, Размышляя во готическом стиле — Какова ж сие хорошенького понемножку беда, За которую нас бы простили.

0000

Смерть никак не любит смертолюбов…

Смерть далеко не любит смертолюбов, Призывателей конца. Любит зодчих, лесорубов, Горца, ратника, бойца.

Глядь, какой-то с некрофилов, С виду существенное гнилье, Тянет эра мафусаилов — Не докличется ее.

Жизнь отнюдь не любит жизнелюбов, Ей претит умилительный вой, Пухлость щек равно сверкание раструбов Их команды духовой.

Несмотря для всю науку, Пресмыкаясь для полу, Все губами ловят руку, Шлейф, каблук, подол, полу.

Вот равным образом аз многогрешный виюсь кайфовый прахе, О подачке хлопоча: О кивке, ресничном взмахе, О платке от ее плеча.

Дай так например цветик-семицветик запоздалый Мне в соответствии с милости своей — Не с щедрости, пожалуй, От брезгливости скорей.

Ах, цветочек мой, цветочек! Отказаться разве? Но В самой длинной с цепочек Ты последнее звено.

Под тобою — всего-навсего почва, Гниль равным образом камень, черный как смоль цвет, За каким — аз многогрешный знаю верно — Ни тепла, ни света нет.

Ах, цветочек моего прекрасный! Чуя смертную межу, В сутки тревожный, сутки ненастный Ты дрожишь — да пишущий эти строки дрожу,

Как настольник нелюбимый В неприветливом дому У хозяйки нелюдимой, Чуждой сердцу моему.

0001

Нет, контия скорее эти, от модерном равным образом постмодерном…

Нет, полоз полегче эти, не без; модерном да постмодерном, С их болотным светом, гнилушечным равным образом неверным, С безразличием для полумесяцам да крестам, С их ездой держи Запад да чтением лекций там, —

Но контия скорее безвыездно сии битые разрозненно гуру, Относительность всех вещей, не принимая во внимание шкуру, Недотыкомство, оборзевшее меньшинство И отлов славистов по части трое в одного.

Этот загорелый век, подчерненный серебрянкой, Женоклуб, жительствующий сплетней равно перебранкой, Декаданс, деграданс, Дез-Эссент, перекорм, зевок, Череда подмен, поющий ничевок,

Престарелые сластолюбцы, сонные дети, Гниль равным образом плесень, мелочь да гниль, — да полоз не чета эти, С распродажей слов, вслед за какие гроша никак не дашь После всех взаимных продаж равным образом перепродаж.

И и так изо попранья норм да забвенья правил Вырастает все, что-то ваш покорный слуга им противопоставил, И ради заполночь забвенья норм равно попранья прав Настает рассвет, какой издревле кровав,

Ибо независимость век неволе шлямка стелила, Властелина на первых порах лепят изо пластилина, А медянка в дальнейшем дьявол передушит нас, во вкусе котят, — Но стрела-змея отпустило эти, они невыгодный убьют даже если б.

Я устал через страхов прижизненных равно загробных. Одиночка, понапрасну тянувшийся для большинству, Я давнёшенько невыгодный ищу держи свете себя подобных. Хорошо, в чем дело? ес подобную. Тем живу.

Я давнёхонько неграмотный завишу с частных равным образом общих мнений, Мне полно получай совершенно оборона безвыездно своего ума, Я привык измерить с данностей, в такой мере который ми не Привыкать подбирать меж двумя сортами дерьма.

И олигодон паче всё-таки сии Поплавские, Сологубы, Асфодели, желтофиоли, доски судьбы, — Чем железные ваши когорты, медные трубы, Золотые кокарды да цинковые гробы.

0996

Со временем аз многогрешный бы прижился равным образом тут…

Со временем моя особа бы прижился да тут, Где гордые пальмы да то правда растут — Столпы поредевшей дружины, — Пятнают короткою тенью пески, Но тем да горды, почто неграмотный таково высоки, Сколь пыльны, жестки равным образом двужильны.

Восток жестковыйный! Терпенье равным образом злость, Топорная подхалимство равно широкая кость, И зверства, отнюдь не видные вчуже, И страшный его — через нужды впредь до вражды — Мне таково образцово, целиком и полностью чужды, Что аж прекрасны снаружи.

Текучие знаки ползут в области строке, Тягучие сласти текут сверху лотке, Темнеет негаданность да рано, И полчище со пустыней соседствует так, Как томление полдневных собак равно зевак — С безводной твердыней Корана.

Я знаю ритмический сей прибой: Как когда бы глас, поговаривающий со тобой Безжалостным слогом запрета, Не веря, зачем слышат, долбя да долбя, Упрямым повтором являя себя, Не ждал ни любви, ни ответа.

И Бог ми иногда понятней чужой, Завесивший первейший родной лепта паранджой Да байей сообразно самые пятки, Палящий, наравне пекло по-над резной белизной, — Чем собственный, лиственный, зыбкий, сквозной, Со мной играющий на прятки.

С заграничный неграмотный мешает ни робость, ни стыд. Как дивно, равно как звездно, в качестве кого устрашающе блестит Узорчатый убрус надо пустыней! Как сладковато чужого никак не нюхать языка И слышать безумный, на правах клич вожака, Пронзительный клекот муэдзиний!

И даже если Восток — благодаря чего никак не Восток? Чем чуже чужбина, тем хлеще восторг, Тем громче глас басурманский, Где, взморье коричнево-желтый на лицо просолив, Лежит магометанский ярко-зеленый залив И месяцочек висит мусульманский.

0998

Океан нате Брайтоне

Совок бессмертен. Что ему Гекуба? Не отрывая мундштука ото губ, Трубит трубач, равным образом воет изо раструба Вершина, обреченная нате сруб.

Вселенской лажи вонь тошнотворный, Чужой толпы захолустный водоворот, Над ним дурила летает непокорный И вещь неприличное орет.

Какой смысл — из-под родного спуда Сбежать семо равно выкусить эту пядь? Была лов скакать прочь отсюда оттуда, Чтоб в этом месте организовать Жмеринку опять.

Развал газет, кирпичные кварталы, Убогий фу-фу вчерашнего ворья… О бас крови, укоризна картавый! Как очень мне, что-то сие убиение моя.

Трубит труба. Но там, идеже меж домами Едва обозначается просвет, — Там вещь есть, невидимое нами. Там отчего-то есть. Не может быть, сколько нет.

Там океан. Над ним заход солнца вполнеба. Морщины зыби в его челе. Он полагается быть, — торчащий немо И на этой безысходной толчее.

Душа моя, равным образом твоя милость никак не веришь чуду, Но знаешь: вслед чертой, после пустотой — Там океан. Его дыханье всюду, Как на этой жизни — дуновенье той.

Трубит труба, равно на сумеречном гаме, Извечную обиду затая, Чужая дни толкается локтями — Как мороз по спине продирает мне, который сие бытье моя!

Но там, идеже тлеют полосы заката Хвостами поднебесных игуан — Там кое-что обрывается куда-то, где хоть сколько-нибудь есть. И сие — океан.

0995

Под бременем всякой утраты…

Под бременем всякой утраты, Под тяжестью вечной вины Мне видятся южные аппарат — Еще накануне гражданской войны.

Люблю незыблемость порядка, Чепцы равно шкатулки старух, Молитвенник, несущий сладко, Вечерние чтения вслух.

Мне нравятся сии южанки, Кумиры друзей равным образом врагов, Пожизненные каторжанки Старинных своих очагов.

Все сии О"Хары с Тары, — И кажется, бунту сродни Покорность, со которой удары Судьбы принимают они.

Мне ведома каста привычка — Терпение, честь, прямота, — И каста ехидная складка Решительно сжатого рта.

Я равным образом изо этой породы, Мне дороги посуда равно снедь, Я как и малограмотный знаю свободы, Помимо свободы терпеть.

Когда твоя полчище полукружьем Мне застила целый окоем, Я лишь только твоим но оружьем Сражался для закраина твоем.

И буду изнашиваться понемногу, И может быть, бойко пойму, Что всего во покорности Богу И кроется затребование ему.

0998

Свежесть

Люблю тебя, военная диорама, Сокровище приморского городка, Чей речные ворота — давным-давно поуже складывание стального хлама, Из гордости малограмотный списанного пока.

Мундир пригнан, усы скобкой, равно однако лица Красны ото храбрости равным образом счастья, вроде с вина. На горизонте восходит хорс Аустерлица, На правом фланге видны флеши Бородина.

Люблю воинственную живость, точней — свежесть. Развернутый строй, люблю твой строгий, молодецкий вид. Швед, русский, бундес — колет, рубит, скрежет, И пусть даже иудей что-то такое норовит.

Гудит барабан, равно соинари во протест свистит равным образом дразнится. Исход батальи висит сверху нитке ее свистка. — Скажи, сестра, автор буду жить? — Какая разница, Зато взгляни, экой пейзаж! — говорит сестра.

Пейзаж — праздник: круглы, упруги дымки пушек. Кого-то режет величавый медицинский работник Пирогов. Он призывает ругнуться матом врагу свинцовых плюшек И начиненных горючей смесью пирогов.

На правом фланге овчинка выделки стоит Суворов черточка Нахимов, Сквозь частокол Жуков черточка Кутузов ему грубит, По центру приятельница игра стоит свеч -де Толли и, плащ-палатка накинув, О чем-то спорит не без; Багратионом, а оный убит.

Гремит гулко, орет браво, трещит сухо. Японцы во шоке. Отряд китайцев бежит вспять. Бабах слева! бах справа! Хлестнул ухо Выстрел, да туточки а ему во отказ хлестнули пять.

На первом плане да мы из тобой видим работа вахмистра Добченко: Фуражка сбита, бюст открыта, на месячные рот. В нежели заключался деяние — забыто, равно это, на общем-то, Не умаляет заслуг героя. Наоборот.

На среднем плане да мы из тобой видим грифон батареи Тушина, Тушин сидит, орудия забыв, фляжку открыв. Поскольку турецкая химоборона да в такой мере разрушена, Он отказался их добивать, равным образом сие прорыв.

На заднем плане мелочёвка быть свидетелем сестру Тату — Правее флешей Бородина, левей скирд. Она подо вражеским огнем дает солдату: Один считает, зачем наркоз, новый — что такое? спирт.

Вдали — море, милори зыби, сахар пляжей, Фрегат "Страшный" соглашаться на гавань: пробит ют. Эсминец "Наш" таранит сторона миноносцу "Вражий", А крейсер "Грек" изволь ко дну, да постоянно поют.

Свежесть сражения! Праздник войны! Азарт свободы! Какой блеск, кой интенсивный холодный цвет! Курортники делают ставки, пьют воды. Правее ваша сестра можете замечать коктейль-бар "Корвет".

Там для вашим услугам охра, лазурь, белила, Кровь не без; молоком, текила, кола, квас, Гибель Помпеи, отторжение Зимнего, нападение Берлина, Битва из-за Рим: во конечном итоге всё-таки чтобы вас.

Вот так, бывало, зимой, утром, на срок молод, Выходишь с на родине возлюбленной налегке — И холодок смерти, безденежный несгибаемый холод Пройдет, вроде бритва, объединение шее равным образом в области щеке.

"Пинь-пинь-тарарах!" — важно получи и распишись ветке. Где твое жало, Где твоя строгость, строга госпожа? Все поуже было, а сего малограмотный бывало. Жизнь — духота. Смерть довольно нам свежа.

0001

IV.

Времена возраст

0. Подражание Пастернаку

Чуть ночь, они топили печь. Шел август. Ночи были влажны. Сначала клали, чтоб разжечь, Щепу, лучину, рвань бумажный.

Жарка, уютна, горяча, Среди густеющего мрака Она горела, равно как свеча Из "Зимней ночи" Пастернака.

Отдавшись первому теплу И запахам поволока равно прели, Они сидели для полу И, взявшись ради руки, смотрели.

…Чуть ночь, они топили печь. Дрова неграмотный враз занимались, И долго, предварительно тем во вкусе лечь, Они растопкой занимались.

Дрова успели отсыреть В мешке у входа нате террасу, Их уклончивость гореть Рождало затруднений массу,

Но после малость минут Огонь уж крепчал, помедлив, И едва слышный атласистый гул Рождался на багроватых недрах.

Дым тень менял И с трубы клубился книзу, Дождь припускал объединение временам, Стучал по мнению крыше, в области карнизу,

Не уставал листву листать Своим касанием бесплотным, И пополам слаще было спать В струистом шелесте дремотном.

…Чуть ночь, они топили печь. Плясали тени соответственно обоям. Огня лепечущая речь Была понятна им обоим.

Помешивали кочергой Печное пышущее чрево, И неграмотный жил вслед за тем ни один человек иной — Леса по правую сторону равно налево,

Лишь дождь, равно как полночный ткач, Прошил в соответствии с странному наитью Глухую безмолвие окрестных дач Своею шелестящей нитью.

Казалось, бабье лето началась. В июле дачники бежали И во сии дни, дождя боясь, Сюда почти что безграмотный наезжали, —

Весь мир, вдобавок их жилья, Был наравне бы вынесен после скобку, — Но прогорали уголья. И некто вставал створить заслонку.

…Чуть ночь, они топили печь, И во отблесках ее свеченья Плясали тени щипанцы да плеч, Как в старину — судьбы скрещенья.

Волна пахучего тепла, Что веяла дымком да прелью, Чуть, колебалась равным образом плыла Над полом, креслом, по-над постелью,

Над старой вазочкой цветной, В которой флоксы доживали, И по-над оплывшею свечой, Которую никак не зажигали.

0988

0. Преждевременная автоэпитафия

Весенний главнейший дождь. Вечерний вкусный час, Когда единаче светло, только потемнеет скоро. По мокрой мостовой течет оливково-зеленый глаз Приветствующего трали-вали светофора, Лиловый сумерок прозрачен, да уже Горит одно окошко держи пятом этаже.

Горит одно окно, да насиженный темножелтый свет, Лимонно-золотой, стоит только на квадрате рамы, Вот слякоть усилился — ему равным образом положение нет: Горит! Там девоха разучивает гаммы В уютной комнате, да нотная тетрадь Стоит развернута. Сыграет да опять Сначала. Дождь равно стекло. Потеки получи и распишись стекле — Забылись не без; осени… И во каждом с потеков Дробится светофор. Под лампой, держи столе Лежит пенал равным образом табель уроков, А в данное время музыка. Заданье. За дверьми — Тишь уважения. И сызнова до-ре-ми.

Она играет. Дождь. Сиреневая тьма Все гуще. Окна разгораются, равно гляди их Все больше. Теплый планета ложится для тома На полке, следовать стеклом, на старинных переплетах, На руки, фортепьяно и, кажется, получай звук, Что точный равно несомненно струится из-под рук.

И в который раз соль-ля-си… Соседнее остановка — Как спозаранку как ни говорите вечереет во апреле! — Доселе темное, в эту пору освещено: Горит! Там мальчуган клеит сборные модели: Могучий самолет, раскинувший крыла, Почти законченный, есть расчет середь стола.

Лишь гаммы из-за стеной — однако для ним привычен слава — Дождем перевиты, струятся монотонно. Свет лампы. На столе — команда любимых слуг: Напильник, ножницы, флакончик ацетона, Распространяющий в такой степени заковыристый аромат, Что сборную манекенщица родаки бранят.

А после окном темно. Уже соглашаться ко шести. Работа кончена. Как бы завёршенный для старту — Картинку в лопасть сегодня отправить — Пластмассовый великан воздвигнут получи подставку И хоть сколько-нибудь качается, пока что далеко не веря сам, Что таковский Колосс взлетает ко небесам.

…Дождливый переплеск равным образом капеж перепляс — Осенний тубафон по части стеклам, соответственно карнизу, И малец слушает. Он ходит на начальный класс И держит девочку вслед врушку да подлизу, Которой вредничать — единственная цель, А может быть, без ума да носит ей портфель.

Внутри тепло, уют… Но равным образом по внешнему виду — блеск Фар, первых фонарей, ночного ксилофона Негромкий перестук, плывучий хоть выжимай блеск Дождя, дрожанье луж, миганье светофора, Роенье тайных сил, разбуженных весной, — Так дышит поправляющийся больной.

Спи! Минул перелом; означен поворот К выздоравлению, равно выступает мелко На коже лба да щек безразличный налет — Пот неграмотный горячечный. Усни да ты, сиделка: Дыхание его спокойно, спирт живет, Он дышит, что земля, когда-никогда растает лед.

О, безмолвие апрельская, обманчивая тишь! Работа тайных сил неслышна да незрима, И борзо тополя окутает, глядишь, Волна зеленого, пленительного дыма, И высохнет асфальт, равно посередь двора По первым классикам проскачет детвора.

А вслед за тем хорошенького понемножку ночь, а вслед склифосовский день, И жизнь, дарующая все, зачем обещала, Прекрасная, наравне дождь, наравне тополь, по образу сирень, А вслед будет… как можно! по отношению черта от два! начни сначала! Ведь вы сие обитель блаженных — далеко не самый надёжный знак, Что всё-таки заключиться далеко не может прямо так!

…Я знаю, почто равно ваш покорный слуга когда-нибудь умру, И если, на правах во одном рассказике Катерли, Мы, обнесенные возьми грустном сем пиру, Там получаем все, почему бы в этом месте хотели, И всегда исполнится, что такое? ни пожелай, — Хочу, ради со мной остался текущий рай:

Весенний узловой дождь, вечорошний приторный час, Когда сызнова светло, же потемнеет скоро, Сиреневая тьма, грязно-зеленый мочливый глаз Приветствующего безрельсовый трамвай светофора,

И нотная тетрадь, равно книги, да портфель, И гаммы ради спиной, да сборная модель.

0988

0. Октябрь

Подобен клетчатой торпеде Вареный базарный початок, И мальчоня сверху велосипеде Уже неграмотный ездит лишенный чего перчаток, Ночной туман, дыханье из паром, Поля пусты, нить пестры, И опадание глядит распадом, Разладом веток да листвы.

Октябрь, тревожное томленье, Конец тепла, развалины бедный, Включившееся отопленье, Холодный кормило велосипедный, Привычный мироздание зыбуч равно шаток И самовольно себя малограмотный узнает: Круженье листьев, курток, шапок, Разрыв, распад, разбег, разлет.

Октябрь, порыв причин да следствий, Непрочность во часть да валкость на этом, Пугающая, будто во детстве, Когда далеко не сходится вместе с ответом. Все кувырком, равным образом лоб широк невыгодный сладит: Отступит там, споткнется тут… Разбеги пар, крушенья свадеб, И листья жгут, равным образом снега ждут…

Сухими листьями лопочет, Нагими прутьями лепечет, И сносно поуже безграмотный хочет, И своевольно себя противоречит, — Мир перепуган равным образом встревожен, Разбит, раздерган сикось-накось равно вкось… И так-таки никак не безнадежен, Поскольку наша сестра единаче далеко не врозь.

0989

0

Теплый сумерки холодного дня. Ветер, оттепель, пенье сирены. Не дразни меня, склифосовский вместе с меня, Мы видали твои перемены! Не смущай меня, оттепель. Не Обольщай поворотами для лету. Я родился во холодной стране. Честь мала, же далеко не езжай взять хоть эту.

Только трусливый далеко не любил никогда Этой пасмурной, брезжущей хмури, Голых веток да голого льда, Голой правды об собственной шкуре. Я сбегу во таковой холод. Зане От соблазнов, грозящих устоям, Мы укроемся во русской зиме: Здесь наш брат стоим того, ась? стоим.

Вот пространство, идеже кто ни попало живой, Словно во пику пустому простору, Обрастает утроенный кожурой, Обращается на малую спору. Ненавижу осеннюю дрожь На границе надежды равно стужи: Не буди меня больше. Не трожь. Сделай так, воеже малограмотный было хуже.

Там, идеже бессрочный январь нате дворе, Лед по мнению улицам, шапки в области крышам, Там наш брат выживем, на тесной норе, И тепла себя самочки надышим. Как берлогу, поземку, пургу Не с ума посрать по части ком нашей северной музе? Дети будут выступать получи снегу, Ибо ребячество со смертью во союзе.

Здравствуй, Родина! В дали твоей Лучше пропадать что не возбраняется бесследней. Приюти меня здесь. Обогрей Стужей гибельной, правдой последней. Ненавистник прошлый твой, Сын отверженный, антагонист благодарный, — Только этому верю: родной Тьме египетской, ночи полярной.

0997

Снова таянье, маянье, шорох…

Снова таянье, маянье, шорох, Лень равным образом тщедушие основные положения весны: Словно законодательство на пустых разговорах Нечувствительно день-деньской провести.

Хладноблещущий стук имперский, Оплывая, линяя, гния, Превратится во тупой, богомерзкий, Но полезный выпивка бытия.

Но неграмотный беспричинно а ли неотвратимо Перешли автор сих строк полгода назад От осеннего горького дыма В неподвижный, погибший ад?

На свинцовые сии белила, На холодные сии меха Поднимается равная сила (Для которой автор этих строк также блоха).

В этом принимать любострастность заметать — Наблюдать вслед за исходами драк, И прыгать из визгом бери месте, И подзуживать: приближенно его, так!

На Фонтанке, получи и распишись Волге равным образом Каме, Где чернеют во снегу полыньи, Воздается чужими руками За промерзшие останки мои.

Право, нам ли никак не ведать, какая Разольется вселенская грязь, Как зачавкает дерн, размокая, Снежно-талою влагой давясь?

Это вечер пауков многоногих, Бенефис комаров равно червей. Справедливость — словечко для того убогих. Равновесие — бросьте верней.

Это оттепель, ростепель, сводня, Сор да негодное получай речной быстрине, Это страшная гибель Господня, Что держи нашей непостоянно стороне.

0000

Весна! Домучились да мы…

Весна! Домучились да мы До радостной поры. Шлепки да остальные шумы Вернулись изумительный дворы, И правитель природы, обретя Способность двигаться, хотя И спотыкаясь, наравне дитя, — Выходит с норы.

Мороз — угрюмый, вроде монах, И злой, что крокодил, — Ему готовил неограниченный швах, Но, знать, малограмотный уследил. И вона спирт выполз, троглодит, И из умилением глядит — Из милосердья неграмотный добит, Но мнит, что-то победил.

Ходячий символ, знак, тотем! Связующая нить Меж тем, аюшки? может быть, равно тем, Чего отнюдь не может быть! Заросший, покинутый женой, Но выжил, выжил. Боже муж — Какая негодный все в одинаковой степени кто живой, Когда некто хочет жить!

Весна! Ликующая грязь, Роенье, пузыри… Земная черт поднялась — Их всего-навсего позови: Чуть отпустило, безвыездно опять Готовы жрать, строгать, сновать И занимать любую пядь Подтаявшей земли.

Бродило бродит. Гниль гниет. Ожившая вода, Кусками скидывая лед, Снует туда-сюда. В бреду всеобщего родства Кустам мерещится листва. Зюйд-вест — дыханье божества — Качает провода.

Горит закат. Квадрат окна Блуждает согласно стене. Усталый симпатия да со ним она Лежат сверху простыне. Зловонный, дышащий, густой, Кипящий похотью настой, Живая, лживая, постой, Дай кайфонуться ми

Не хлорной известью зимы, Не борной кислотой, Не заоконной, полной тьмы Узорной мерзлотой, Но жадным ростом дрожжевым, Асфальтным блеском дождевым, Живого под неживым Позорной правотой.

0999

Всякий раз, как бы пойдет поверток для весне…

Всякий раз, как бы пойдет лука ко весне От зимы постылой, Кто-то приятный думает об мне Со страшной силой. Чей-то зрение вдоль и поперек ради мной следит, Припекая щеку. Сигарета чувствует — равно чудит, Обгорая сбоку. Кто-то вслед спустится на переход, В толпе окликнет, Или детским именем назовет, Потом хихикнет, Тенью ветки ляжет в потолок, Чирикнет птичкой, То подбросит двушку, ведь коробок С последней спичкой — За моим томленьем да суетой Следит украдкой: Словно против всякого чаяния не кошелек от деньгами золотой, Но из-за подкладкой. То ли ты, безвыгодный встреченная пока В здешний юдоли, Опекаешь, значит, издалека, Чтоб дожил, сколько ли, — То ли точно после мной наблюдает Бог Своим взором ясным: То подбросит двушку, в таком случае коробок, То содержание не без; маслом, Ибо пусть даже самый некрасивый поэт, В общем да целом, Подтверждает неисчерпаемый приоритет Души по-над телом. 0993

Сирень проклятая, черемуха чумная…

Сирень проклятая, черемуха чумная, Щепоть каштанная, рассада возьми окне, Шин шелест, лепет уст, перуны на начале мая Опять меня дурят, глаза сбивая мне, Надеясь оборотить привычного для безлюдью, Бесцветью, холоду, отмене всех щедрот — В того же, прежнего, из распахнутою грудью, Хватающего ртом, зависящего от, Хотящего всего, держи почто навалом глаза, Идущего до хаты ото девки поутру; Из неучастника, изо рыцаря отказа Пытаясь уничтожить вступившего на игру. Вся каста шушара из утра предварительно полшестого — Прикрытья, ширмочки, соцветья, сватовство — Пытает возьми просвет меня, полуживого, И немного погодя далеко не нужного, да в этом месте отнюдь не своего.

0999

…Меж тем июнь, да аромат лип равно гари…

…Меж тем июнь, равным образом благоухание лип да гари Доносится вместе с бульвара возьми балкон К быстро сближающейся паре; Небесный эклога расплавился белком Вокруг желтка палящего светила; Застольный гул; хватило первых фраз, А ниже всей квартиры неграмотный хватило. Ушли шабить да курят беспристрастный час.

Предчувствие любви об эту пору Томит покамест мучительней, пока По взору, разговору, спору, вздору В соседе прозреваешь двойника. Так загородный жилище полгода заколочен, Но очки рвут — равным образом Господи прости, Какая периалгия скрипучая! А впрочем, Все хоть головой об стену бейся получи пороге тридцати, Когда равно благоухание лип, равным образом вороной битум, И летнего бульвара звукоряд Окутаны туманцем ядовитым: Москва, жара, торфяники горят.

Меж тем равным образом ночь. Пускай нам склифосовский такта (А остальным собравшимся — вина) Не следить того простого факта, Что симпатия женат да замужем она: Пусть даже если нет. Спроси себя, несомненно ли Сдирать со души такую кожуру, Попав с пустоты во такое поле Чужого притяжения? Жару Сменяет холодок, да наша пара, Обнявшись равно мечтательно куря, Глядит туда, идеже нате углу бульвара Листва сияет на свете фонаря.

Дадим им шанс? Дадим. Пускай сверху муку — Надежда впредь до этих пор у нас во крови. Оставь меня, пусти, пусти ми руку, Пусти ми душу, душу отнюдь не трави, — Я знаю все. И этаким всезнайкой, Цедя чаек, слежу по поводу стола, Как отечественный полубог прощается вместе с хозяйкой (Жалеющей уже, который позвала) — И позже затянувшейся беседы Выходит на ночь, во московские сады, С неясным ощущением победы И ясным ощущением беды.

0996

Тоталитарное лето! Полурасплавленный глаз…

Тоталитарное лето! Полурасплавленный глаз Блекло-янтарного цвета, лично утыканный во нас. Господи, в качестве кого припекает настоящий романический догляд, Как со высоты опекает выше- больной разлад! Крайности помимо середины. Черные пятна теней. Скатерть с белой холстины да георгины сверху ней. Все получай ножах, получи контрастах. Время опасных измен — И дурновкусных, равным образом страстных, пахнущих пудрой "Кармен".

О классицизм санаторный, мнимый сад, Правильный обетованная земля рукотворный лестниц, беседок, дриад, Гипсовый стрелка изобильный, пыльный, идеже чудовище бахчевой Льнет ко виноградине стильной из голову величиной. Фото вместе с приветом изо столица курортов (в горношахтный марина быть Луне Вдет мышцастый рабочий, после этого органичный вполне). Все симметрично да ярко. Красок да воздуха пир. Лето! Просторная пневмоарка на здании стиля вампир, В здании, идеже обитают только лишь герои труда — Вскорости их похватают равно уведут на никуда, Тем равно закончится сие гордое из вместе родство, Краткое — круглым счетом опять-таки равно титанида длится лишь ничего.

Но да опрометчивость какая! Только лещадь взглядом отца! В парках воздушного рая, на мраморных недрах дворца, В радостных пятнах пилоток, во пышном цветенье садов, В гулкой прохладе высоток пятидесятых годов, В парках, открытых эстрадах (лекции, танцы, кино), В фильме, которого получай сердце безграмотный переносишь давно. Белые юноши не без; горном, рослые девы из веслом! В схватке вместе с любым непокорным век побеждает числом. Патерналистское лето! Свежий, большой Эдем! Строгая приторность запрета! Место подина солнцем, лещадь тем Всех припекающим взглядом, что такое? обливает чистюль Жарким своим шоколадом фабрики "Красный Июль"!

Неотменимого зноя неощутимая боль. Кто ты? Тебя моя персона безграмотный знаю. Ты меня знаешь? Яволь. Хочешь — издам про примера, разве что ноту возьму, Радостный призыв пионера: здравствуй, навеселе ко всему! Коитус лени равным образом стали, добрый моего мезозой! Тучи по-над городом встали, во воздухе пахнет грозой. Сменою беглому маю кое-что клубится вдали. Все, узнаю, принимаю, истосковался. Пали.

0999

О какая страшная, черная, грозовая…

О какая страшная, черная, грозовая Расползается, уподобленная блину, Надвигается, буро-желтую разевая, Поглотив закат, врастяжку вот всю длину.

О равно как стихло все, как бы дрожит, в качестве кого моська корежит, И экой безразличный запрещающий знак среди живота! Вот теперь-то наша сестра равно увидим, кто такой что может И ась? который стоит, равно кто именно с нас вшивота.

Наконец-то я всё-таки узнаем, да общество поделен — Не получай тех, который царь зверей иначе прав, безвыгодный получи и распишись пропал равно да, Но сверху тех, кто именно спасется во тени своих богаделен, И получи тех, кто такой еще безвыгодный денется никуда.

Шелестит порывами. Тень ползет согласно газонам. Гром куражится, вроде захватчик, входя во село. Пахнет пылью, бензином, кровью, дерьмом, озоном, Все в одинаковой степени — озоном, озоном сильней всего.

0999

Жаль ми тех, чья утро жизни попала…

Жаль ми тех, чья божич попала На эпоху перемен. Место раскаленного металла Заступает полимер.

Дружба ми отнюдь не возможно опорой. В мире совершенно просторней, по сию пору тесней. Хуже перевелся закачаешься во всех отношениях сойтись вместе с эпохой: Можно сдохший совместно из ней.

В любовный серножелтый праздник брожу объединение парку Октября двадцатого числа. То ли дни моя пошла насмарку, То ли легко весна жизни прошла.

Жаль, что-нибудь моя персона случился на этом месте На исходе славных лет. Жаль, который наш брат в настоящее время стареем вместе: Резонанс такой, в чем дело? мочи нет.

Так пишу стихом нерасторопным, Горько-едким, равно как осенний дым, Слуцкого хореем пятистопным, На одну стопу хромым.

Жалко бесполезного запала И осеннего тепла. Жаль ми тех, чья Родина пропала. Жаль ми тех, чья младость прошла.

0998

Я никак не был на жизни счастлив ни минуты…

Я безвыгодный был на жизни счастлив ни минуты. Все было у меня неграмотный по-людски. Любой муж ход опутывали путы Самосознанья, страха равно тоски.

За всё-таки заплатить — моя прерогатива. Мой первообраз — персидская княжна. А если только предназначение ми нежели платила, То отпустило бы симпатия была должна.

Мне шиш невыгодный накопили строчки, В экой валюте их ни оцени… Но клейкие баксы листочки?! Ах да, листочки. Разве в чем дело? они.

На плутовстве меня ловили плуты, Жестокостью корили палачи. Я отнюдь не был на жизни счастлив ни минуты! — А я? Со мной? — А твоя милость не выделяя частностей молчи!

Гремя огнем, сверкая блеском стали, Меня давили — Господи, увидь! — И поперед этих пор теснить безвыгодный перестали, Хотя после этого свыше неча давить.

Не сняли скальпа, безграмотный отбили почки, Но душу превратили на решето… А клейкие деньги листочки?! Ну да, листочки. Но зато, зато —

Я безвыгодный был на жизни! счастлив! ни минуты! Я во огнь кидался изо огня! На двадцать планирование усталости равным образом смуты Найдется ль период покоя у меня?

Во ми подозревали весь пороки, Публично выставляли на неглиже, А во жизни в такой мере учили, в чем дело? уроки Могли малограмотный пойти в ход ми уже.

Я бесконечно был звеном во иностранный цепочке, В заморский упряжке — загнанным конем… Но клейкие баксы листочки?! — О Господи! Гори они огнем! —

И однако сгорят! Как токмо миньет лето И смелость распада справит торжество, Их суета на аллеях вдохновит поэта На пару строк в отношении бренности всего.

И неравно позволяется модифицировать планиду, Простить измену, обмануть врага Иль однако терпеть, отнюдь не подавая виду, — То вместе с сим неграмотный поделать ни фига.

…Катают кукол розовые дочки, Из прутьев стрелы ладят сыновья… Горят, горят деньги листочки! Какого счастья ждал получай свете я?

0995

Осень

Пора закругляться. Подходит зима. Н.С.

Проснешься — равным образом видишь, что такое? праздника нет И чище малограмотный будет. Начало седьмого, В окрестных домах зажигается свет, На ясенях лохмотья тумана седого, Детей непроснувшихся тащат во детсад, На улице грязно, во автобусе тесно, На поручнях граждане гроздью висят — Пускай продолжает, кому интересно.

Тоскливое как бы творилось закачаешься сне, А аюшки? — неграмотный припомнить. Деревья, болота… Сначала полями, следом объединение Москве Все прятался где-то, бежал с кого-то, Но тщетно. И один раз сейчас весь равно. Бредешь за окраине местности дачной, Никто безграмотный окликнет… Проснешься — темно, И ясно, ась? дата впереди неудачный И бытие никакая. Как будто, пока Ты спал, — остальным, чисто во актовом зале, На детской площадке, подина сенью грибка Велели надуматься равно по сию пору рассказали. А твоя милость равно проспал. И чай помнил чрез сон, Что надлежит проснуться, спуститься куда-то, Но поздно. Сменился осень равно фасон. Все прячут иллюминаторы равным образом глядят виновато. Куда ни заходишь — везде чужак: У всех суета, перепалки, расходы, Сменились пароли… Вот, думаю, так И кончились шестидесятые годы.

Выходишь нате улицу — тама листопад, Орудуют метлами бойкие тетки, И тихая уныние возвращения на ад: Здорово, начинай наравне вслед за тем твои сковородки? Какие для бабье лето котлы завезут? Каким кочегаром порадуешь новым? Ты знаешь, моя персона один раз расслабился тут. И правда, не велено а составлять веки вечные готовым.

Не сила поменяли, никак не танки ввели, А так-таки бог знает кто увидел вместе с балкона Кленовые листья получай фоне земли: Увидел да понял, который до сей времени непреклонно И необратимо. Какой-то рычаг Сместился, равно твердь, сколько за день до голубела, Провисла давно крыши. Вот, думаю, так Кончается миг просвета, пробела, Короткого отпуска, талой воды: Запретный лёгкий водяной пузырь во монолите. Все, кончились танцы, время вслед труды. Вы самочки хотели, получи и распишись нас неграмотный валите.

Ну что такое? же, попробуем! В новой поре, В промозглом пространстве всеобщей подмены, В облепленном листьями мокром дворе, В глубокой дыре, в краю Ойкумены, Под окнами цвета лежалого льда, Под небом оттенка дырявой рогожи, Попробуем снова. Играй, что-нибудь всегда: Все тише, однако глуше, постоянно строже — безвыездно в таком случае же.

0999

Конец сезона

0. Конец сезона

0

До трех утра на гриль-кафе "Чинара" Торгуют пловом равно ухой, И тьму Приморского бульвара Листок карябает сухой.

И шелест черный да пенный, Есть основной заметина равным образом ведущий звук Неумолимой перемены, Всю нокаут вершащейся вокруг.

Где твердь противоположный Лежит цепочкой огневой, Всю Никта футляр башня тревожный, Вертя циклопьей головой.

Где от нефтяною гладью моря Беззвездный слился уголь — Бессоннице всеобщей вторя, Мерцает вещь равно блестит.

На рейде, идеже морская вакса Кишит кефалью, говорят, Вот-вот готовые сорваться, Стоят "Титаник" равно "Варяг".

Им где-то невыгодный терпится, в духе будто Наш взморье из мысом-близнецом Сомкнутся накрепко, да бухта Предстанет замкнутым кольцом.

0

Любовники во конце сезона, Кому печаль стесняет грудь, Кому на грядущем вышел резона Рассчитывать получи и распишись что-нибудь,

Меж побережьем равным образом вокзалом В новый двинулись парад, И не без; лихорадочным накалом Над ними лампочки горят.

В саду, идеже надгробие десанту, — Шаги, движенье, голоса, Как коли б место оккупанту Сдавался вследствие три часа.

Листва платана, клена, ивы Метется на прахе равно пыли — Похоже, заполночь жгли архивы, Но на лихорадке недожгли.

С кой звериной, жадной прытью Терзают плоть, хватают снедь! Там совершенно торопится для закрытью, И безвыездно боятся невыгодный успеть.

Волна шипит усталым змеем, Луна восходит фонарем. Иди ко мне, автор до этого времени успеем, А задним числом сего умрем.

0999

0. По вечерам приморские невесты…

По вечерам приморские невесты Выходят возьми высокие балконы. Их плавные, замедленные жесты, Их смуглых шей ленивые наклоны — Все выдает томление, на котором Пресыщенность равно ожиданье чуда: Проедет гость-усач, окинет взором, Взревет мотором, заберет отсюда.

Они сидят на резной тени акаций, Заполнив запоздалый момент беседой вялой, Среди почти не испанских декораций (За исключеньем семечек, пожалуй). Их кудряшки распущены. Их руки Опущены. Их дымчатые взгляды Полны надежды, жадности равно скуки. Шныряют кошки, равным образом поют цикады.

Я отнюдь не пойму, равно как не возбраняется ютиться у моря — И кончаться прочь. Как лже- самое лучшее где-то. Нет, лишь только в этом месте равно сбрасывал хомут я, Где круглым счетом медленно медленное лето.

Кто счастлив? — тот, кто, бросив чемоданы И в уме послав хозяйку для черту, Сквозь тени, розы, лозы равно лианы Идет согласно двухэтажному курорту! Когда бы с моей творящей воли Зависел поднебесная — спирт был бы сполна с пауз. Хотел бы мы любви подобный Ассоли, Но нужен ей, увы, неграмотный принц, а парус. Ей таково до жути неймется отсюда, Как ми — сюда. Не во этом ли основа Курортного стремительного блуда — Короткого, томительного, злого?

А местные Хуаны -де Маранья Слоняются ото почты предварительно аптеки. У них свое заветное желанье: Чтоб всяк наезжий визитер исчез навеки! Их песни — вопли гордости да боли, В их головах — изнурение равно хаос, Им что-то около желанны местные Ассоли, Как ми — приморье, в качестве кого Ассоли — парус! Но их часть — только что мечтательный соображение от балкона, Презрительный, равно как хлещущее "never", И весь надежда, что-нибудь во конце сезона Приезжие потянутся нате север.

О, спертый встреча во городе приморском, Где столкновенье жажды равно отказа, Где музыка, идеже властвует надо мозгом Из песенки прилипчивая фраза, Где сладок виноград, равно буря солон, И весь возвышенность — на коробочках строений, И самый пятый океан страстен, поелику полон Взаимоисключающих стремлений.

0999

0. Приморский починок пустеет для осени…

Приморский крепость пустеет для осени — Пляж обезлюдел, шум остыл, — И чайки машут надо ним раскосыми Крыльями цвета грязных ветрил. В конце сезона, в качестве кого день, короткого, Над бездной, всё-таки пока что голубой, Он прекращает пробывать ради курортника И остается со самим собой. Себе рисует художник, лишь только что Клиентов приманивавший от трудом, И, безграмотный спросясь, беретка у лоточника Две папиросы да березовица со льдом. Прокатчик лодок со торговцем сливами Ведут беседу за фразе во час И выглядят в случае если безграмотный счастливыми, То больше мудрыми, нежели быть нас. В стоячка последние завсегдатаи Играют во триктрак предварительно темноты, И кипарисы продолговатые Стоят, по образу сложенные зонты. Над этой жизнью, бесхитростный равным образом набожной, Еще далеко не выветрился пока Запах всякой курортной набережной — Гнили, йода да шашлыка. Застыло время, повисла пауза, Ушли заезжие чужаки, И полчище трется в рассуждении ржавь пакгауза И лижет серые лежаки. А на небе борются кубовый не без; розовым, Две алчных армии, труба да альт, Сапфир вместе с рубином, такыр вместе с озером, Набоков да житель Асгарда Уайльд. Приморский остров пустеет для осени. Мир застывает получай верхнем до. Ни жизнь, ни то, ась? иногда после, Ни даже если то, что-то случается до, Но дар времени, замирание, Тот выдох века, провал, просвет, Что нам со тобой намекнул заранее: Все проходит, а смерти нет.

0998

созданный изо праха земного вернулся во рай…

Андрею Шемякину

Ада вернулся во рай. От праведных трудов. На краткосрочный отдых. Прогулки согласно садам, сбирание плодов, Лечение возьми водах.

Он бродит меж дерев, припоминая сорт, Перезабыв названья. Что хочешь надкуси: примерно розмарин апорт, Хоть кальвиль познанья.

Он неторопливо отвык через тяпок да мотыг, Он вспомнил прошлый климат, Он вспомнил безвыездно слова, каких мирской язык Не вспомнит равно далеко не примет.

Привык симпатия получи земле возносить молитву насчёт дождях, О сборе урожая… Глаза, равно как у коров, ладони, на правах наждак, И кожа, на правах чужая.

Он целый век жил малограмотный здесь, а там, идеже любой звук Пришпиливал, что мету, К бокам своих коров, ко делам своих а рук: На название — соответственно предмету.

Но принимать другая речь, которая парит, Подобно паутине, И ею, наконец, спирт со Богом говорит Не токмо относительно скотине.

А ты, жена, поспи. Потом ещё раз рожать В обещанном мученье. Беседы двух мужчин тебе никак не поддержать: Темно ее значенье.

Покуда ваша сестра во раю, пес вместе с ним спорят ни об чем, Не сдерживая пыла, И яблоки грызут… Тем сильнее потом Все будет, в духе равно было.

Придется охватывать необъятный чемодан, Оставленный рядом входе, Невыметенный лачуга подготовлять ко холодам, Молиться в рассуждении погоде,

Вытягивая воз, надсаживая грудь, Теряя вычисление заплатам… Но знать, сколько так есть. Все немного погодя же. Где-нибудь. Меж Тигром да Евфратом.

0994

Мне малограмотный вот досада двадцатого века…

Мне неграмотный неприятно двадцатого века. Пусть кончается, до свидания дьявол неладен, Пусть хмелеет, вокзальный калека, От свинцовых своих виноградин. То ли лагерная дискотека, То ли попросту бетоньерка — Уж какого бы прочего века, Но двадцатого пунктуально малограмотный жалко. Жалко прошлого. Он, невзирая На множество выходок пошлых, Нам казался синонимом раиса — И уходит на слой позапрошлых. Я, шабер равно едва современник, Словно съехал с старого предка, Что невыгодный шлет ми в области бедности денег, Да равным образом пишет стеснительно-редко — А чай раньше была переписка, Всех роднила одна подоплека… Все наша сестра жили по сравнению близко, А в настоящее время разлетелись далёко. Вот да уста кусаю, в качестве кого отпрыск, Уходя из-под ветхого крова. Вслед ми парой буравчиков острых — Глазки серые раздел Толстого: Сдвинув брови, осунувшись даже, С пирушка тоскою, которой неграмотный стою, Он игра стоит свеч во среднерусском пейзаже И подина ручку со графиней Толстою, И кричит нам на погибельной муке Всею силом прощального взгляда: Ничему вы невыгодный выучил, суки, И учил безграмотный тому, чему надо! Как студент, что, во Москву переехав, Покидает родные надгробья, Так равным образом вижу — Тургенев равно Чехов, Фет да Гоголь глядят исподлобья, С Щедриным, вместе с Достоевским на обнимку, Все раздоры забыв, разногласья, Отступившие во серую дымку И сокрытые со временем во одночасье, Словно буквы для старой могиле Или знаки возьми древнем кинжале: Мы любили вас, однако но любили, Хоть ото худшего безграмотный удержали — Да равно на силах ли были? Такие Бури, смерчи равным образом медные трубы После нас погуляли во России… Хоть, согласно крайности, чистите зубы, Мойте руки! И медлительно пятясь, Все машу, — да казаться отнюдь не отпустит Этот беззлобный докторальный пафос Бесполезных последних напутствий — Словно родня провинциальный В сотый, на тысячный единожды повторяет Свой завет, а потомок нахальный Все так же кошелек потеряет. А вслед ними, теряясь, сливаясь С как ни попало прорисованным фоном И невозвратимо уж оставаясь В безнадежном ряду неучтенном, — Машут Вельтманы, Павловы, Гречи, Персонажи контекста равным образом свиты, Обреченные данники речи, Что да во нашем-то веке забыты, И отыщется ли на новом столетье, Где подваривать изо развесистой клюквы Будут суп, да второе, равным образом десерт — Кто-то, ретиво доверяющий во буквы? Льдина тает, концовка ранее явен, Край порывистый волною обгрызен. Только слышно, равно как стонет Державин Да кряхтит паралитик Фонвизин, Будто стиснуты новой плитою И скончались второю кончиной, — Отделенный оградой литою, Их безграмотный слышит потомок кичливый.

А другой, никак не барский потомок, Словно жилец Казани, Сморгони Или Кинешмы, со парой котомок Едет, едет на плацкартном вагоне, Вспоминает прощальные взгляды, И стыдится отцовой одежды, И близкие ест маринады, И присутствие этом питает надежды На какую-то новую, который ли, Жизнь столичную, во шуме да блеске, Но на припадке мучительной боли Вдруг во окно, отводя занавески, Уставляется: оный но пейзажик, Градом битый, ветрами продутый, Но сейчас невыгодный сулящий поблажек И чужеющий из каждой минутой, — И рыдает бери полочке узкой, Над кульками не без; домашней закуской, Средь чужих отпетый чужак, Прикусивший зубами пиджак.

0998

Сумерки империи

Назавтра да мы со тобой пошли во кинематограф — Кажется, в Фосса. И преддверие сеансом В прогулочный зал нелюдимо равным образом темно. И. Богушевская

Мы застали вечер империи, Дряхлость, осыпанье стиля вамп. Вот отонудуже наше недоверие К мертвенности очень ярких ламп, К честности, способной душу вытрясти, К ясности открытого лица, Незашторенности, неприкрытости, Договоренности впредь до конца.

Ненавидя взмывать затемно, В удушающий категория по части холоду скользя, То любил я, аюшки? необязательно, А неграмотный то, ась? позволено равно нельзя: Легкий хмель, табачный змий лещадь лестницей, Фонарей швыряние на окне, Кинозалы, идеже со моей ровесницей Я сидел под наедине.

Я любил тем временем театры-студии С их пристрастьем для шпагам равным образом плащам, С ощущеньем подступа, прелюдии К будущим неслыханным вещам; Все позднее гляделось предварением, Сдваивалось, пряталось, вилось, Предосенним умиротворением Старческим пронизано насквозь.

Я люблю зона метрополитен "Спортивная", Те в домашних условиях конца сороковых. Где Москва, вновь малоквартирная, Расселяла маршалов живых. Тех строений личина богооставленный, Тех страстей орудийный лом, Милосердным временем расплавленный До умильной грусти в рассуждении былом.

Я не выделяя частностей люблю, при случае кончается Что-нибудь. И допускается невыгодный спеша Разойтись, пока что размягчается Временно незамужняя душа. Мы безвыгодный знали бурного отчаянья — Родина казалась нам тогда Темной школой со временем окончания Всех уроков. Даже равно труда.

Помню — еду во Крым, сижу ли во школе я, Сны ли вижу, со другом ли треплюсь — Все возьми свете было чем-то более Видимого: на правах бы вещью плюс. Все застыло во призрачной готовности Стать болотом, пустошью, рекой, Кое-как до этого времени блюдя условности, Но ранее махнув получи и распишись до этого времени рукой.

Я отнюдь не принадлежащий ни белому, ни черному, И напора, бьющего ключом, Не терплю. Не верю изреченному И отнюдь не признаюсь себя ни во чем. С праздник поры меня подспудно радуют Переходы, паузы во судьбе. А да Б не без; трубы камнями падают. Только И несменяемо держи трубе.

Это эпоха вместе с нынешним, расколотым, С сим мертвым светом помимо теней, Так а никак не сравнится, наравне pre-coitum И post-coitum; сиречь верней, Как отплытье во Индию — со прибытием, Или, кабы правду предпочесть, Как таинство — со вскрытием: Грубо, же зато уже таково да есть.

Близость смерти, в духе возлюбленная ни тягостна, Больше смерти. Смерть ввек черства. Я равным образом непосредственно однова видел таинство Умирания наравне торжества. Я лежал тем временем на больнице на Кунцево, Ждал повестки, справки собирал. Под покровом одеяла куцего В коридоре монах умирал.

Было пусть даже некое величие В том, наравне не фунт изюма некто лежал во углу. Капельницу сняли ("Это лишнее") И изо вены вынули иглу. Помню, автор этих строк смотрел во благоговении, Как возлюбленный затем хрипел, вновь живой. Ангелы невидимые веяли Над его плешивой головой.

Но в духе жалок был спирт заутро следующим. В час, когда, равно как кучу барахла, Побранившись не без; яростным заведующим, В покойницкая его инокиня отволокла! Родственников вызвали заранее. С неба лился малообразованный полусвет. Таинство — отнюдь не смерть, а умирание. Смерть снедать плоскость. В смерти тайны нет.

Вот симпатия лежит, располосованная, Безнадежно усопшая земля — Жалкой похабенью изрисованная Железобетонная стена, Ствол, изъеденный вплоть до основания, Груда лома, съеденная ржой, Сушь нет слов рту равным образом стыдуха неузнавания Серым ни свет ни заря на комнате чужой.

Это бездна, внятная, измеренная В глубину, длину да ширину. Мелкий снежура равно покой растерянная. Как автор знаю эту тишину! Лужа замерзает, свод скалится, Клонятся фонарные столбы, Тень через перо до снегу пластается, Словно И, упавшее вместе с трубы.

0999

Бремя Белых

Несите гнёт белых, И лучших сыновей На тяжкий дело пошлите За тридевять морей — На службу для покоренным Угрюмым племенам, На службу ко полудетям, А может быть, чертям. Киплинг.

Люблю рассказы насчёт Бразилии, Гонконге, Индии, Гвинее… Иль полночь выше- ми целое постылее, Иль всех других умереть и неграмотный встать ми живее Тот предок, гимназистик изо Вырицы, Из Таганрога, с Самары, Который млеет накануне вывеской "Колониальные товары".

Я видел сие все, по-моему, — Блеск неба, представление аборигена, — Хоть знал по части Клавеллу, объединение Моэму, По репродукциям Гогена — Во во всех отношениях палящем безобразии, Неотразимом равно жестоком, Да, может быть, за Средней Азии, Где был как-то ненароком.

Дикарка носит юбку длинную И прячет бистури на цветные складки. Полковник пьет настойку хинную, Пылая во желтой лихорадке. У юной госпожа украшение украдена, Собакам недостало мяса — На краже пойман повар-гадина И умоляет: "Масса, масса!"

Чиновник дремлет затем ужина И бредит девкой изо Рангуна, А посредь тем многословие разбужена И плеском полнится лагуна. Миссионер — моська оплывшее, — С утра цивильно приодетый, Спешит держи шаланда заново прибывшее За прошлогоднею газетой.

Ему ль безграмотный знать, возьми резец никак не пробовать, Не ужасаться на долгих думах, Как тщетна всяческая проповедь Пред ликом идолов угрюмых? Ему ль невыгодный памятозлобствовать взгляда карего Служанки злой, дикарки юной, В котором грядущее зарево Уже затлело надо лагуной?

…Скажи, откудова сие знание? Тоска ль по части праздничным широтам, Которым старуха Британия Была насильственным оплотом? О нет, грудь далеко не сим ранена, Но помнит об таком но взгляде, Которым мерил англичанина Туземец, нападая сзади.

О, равно как пишущий эти строки помню злобу черную, Глухую, древнюю насмешку, Притворство рабье, тяготение покорную С тоской по мнению мщенью вперемешку! Забыть ли ми твое презрение, Прислуга, женщина, иуда, Твое туземное, подземное? Не лгу себе: оно — оттуда.

Лишь благообразный Булль во своей наивности, Добропорядочной безграмотный на меру, Мечтал попривить туземной живности Мораль равно истинную веру. Моя ретивое иное видела — Хватило ей попытки зряшной, Чтоб слышать во черном лике идола Самой природы изображение незрячий.

Вот подсолнечная как бы есть: неистребимая Насмешка островного рая, Глубинная, вольнолюбивая, Тупая, хищная, живая: Триумф земли, лиан плетение, Зеленый сок, былинка перед ветром — И влажный, удушливый благоухание тления Над сим буйством пышноцветным.

…Они уйдут, поняв со временем, Что толку несть во труде упорном — Уйдут, надломленные бременем Последних белых на мире черном. Соблазны блуда да слияния Смешны ради гордой их армады. С ухмылкой глянут изваяния На их последние парады.

И заросли отвоюют наново Тебя, крокетная площадка. Придет черед исстари желанного, Благословенного упадка — Каких узлов ни перевязывай, Какую ни мости дорогу, Каких законов ни указывай Туземцу, женщине да Богу.

0998

Война объявлена

0. Прощание славянки

Аравийское месиво, мешанина С галицийских кровавых полей.

Узнаю нынешний оющий, ающий, Этот лающий, полощущийся гром — Нарастающий рев, обещающий Миллионы бессрочных разлук. Узнаю текущий колюще-режущий, Паровозный, рыдающийвой — Звук сирены, зовущей во убежище, И вокзальный капелла духовой.

Узнаю сих рифм дактилических Дребезжание, впалую грудь, Перестуки колес металлических, Что во тягостный отправились путь На пологие склоны карпатские Иль балканские — сие равно, — Где могилы раскиданы братские, Как горстями бросают зерно.

Узнаю настоящий млеющий, тающий, Исходящий томленьем глазом не окинуть — Жадно снедающий равным образом скопидомно рожающий Чернозем, черномор, черногор. И каким его снегом ни выбели — Все настырнее, по сию пору тяжелей Трубный требование сладострастья равным образом гибели, Трупный аромат весенних полей.

От ликующих, беспредметно болтающих До привыкших грошом придавать значение — Мы шуба на квалификация умирающих За священное резон неграмотный жить! Узнаю эту покров белую, Посеревшие лица на строю… Боже праведный, что-то аз многогрешный после этого делаю? Узнаю, узнаю, узнаю.

0999

0. Army of lovers

«Киплинг, равно как леший, во морскую дудку насвистывает сверх конца, Блок надо картой просиживает, никак не поднимая лица, неизвестно кто долги подсчитывает…» Б.Окуджава

Юнцы храбрятся до кабакам, несмотря на то их грызет тоска, Но всегда их крики "Я им задам!" — до самого первого марш-броска, До первого попадания снаряда во пеший строй И дружного обладания убитою медсестрой. Юнцам никак не достоит бороться равно во армии служить. Солдат пристойней рекрутировать изо тех, кто именно никак не хочет жить: Певцов или — или чиновников, бомжей иначе говоря сторожей, — Из брошенных любовников да выгнанных мужей.

Печорин чистит автомат, сдавливая серый рот. Онегин увертливо беретик инструмент равно Пушкину подает, И гений русской литературы заряжает, равно Лермонтов палит, И Бродский безвыгодный возражает, на худой конец симпатия да космополит.

К соблазнам глух, почти пыткой нем равным образом бог неоднократно пьян, Атос воюет лучше, нежели Портос равно Д"Артаньян. Еще неграмотный однова ты да я врага превысим щедротами жертв своих. Мы неграмотный зависим ото пылких писем да самочки далеко не пишем их. Греми, барабан, труба, реви! Противник, пока пожалуйста — Идут штрафные роты любви, калеки ее фронтов, Любимцы рока — ибо судьба душевно хранит ото бед Всех, кому дьявол один раз дым превозмочь хребет. Пусть вражеских полковников трясет, от случая к случаю орда Покинутых любовников вступает на города. Застывшие иллюминаторы их мертвее да слепей Видавших по сию пору мозаик из-под руин Помпей. Они безграмотный грустят насчёт женах, безграмотный рвутся на кровный уют. Никто отнюдь не спалит сожженных, равно мертвых малограмотный перебьют,

Нас победы малограмотный утоляют, в дальнейшем них наш брат покамест лютей. Мы неграмотный верим во Родину равно свободу. Мы безграмотный трогаем ваших женщин да безвыгодный кормим ваших детей, Мы насквозь вам проходим, на правах лезвие чрез воду. Так, крича хриплые песни, да мы от тобой пошли по мнению тускло-серый золе, По колосьям бывшего урожая, И воюем автор малой кровью равным образом денно и нощно получи и распишись заграничный земле, Потому зачем весь симпатия нам чужая.

0999

0. Из цикла "Сны"

Мне приснилась нашествие сделка — Может, третья, а может, вторая, Где литоринх затем разобраться вот сне, В паутинном плетении бреда… Помню только, что-нибудь наша перевес — Но победа, никак не нужная мне.

Серый город, чужая столица. Победили, а весь до оный поры длится Безысходная тоска смертная войны. Взгляд заклеванный местного люда. По домам отнюдь не пускают покуда, Но равным образом после этого наш брат еще безграмотный нужны.

Вяло тянутся период до самого отправки. Мы заходим на какие-то лавки — Враг разбит, что-то хочу, в таком случае беру. Отыскал земляков помоложе, Москвичей, с студенчества тоже. Все они влюблены во медсестру.

В ту, зачем вместе с нами согласно городу бродит, Всеми нами смеха ради верховодит, Довоенные песни поет, Шутит шутки, плетет отговорки, Но нонче никому с четверки Предпочтения безвыгодный отдает.

Впрочем, автор этих строк да никак не рвусь на кавалеры. Дни весенние дымчато-серы, Первой зеленью кроны сквозят. Пью от четверкой, шучу вместе с медсестрою, Но особенных планов далеко не строю — Все гадаю, когда-когда но назад.

Как ни ждал, а дождался внезапно. Дан приказ, отправляемся завтра. Ночь последняя, пьяная рать, Нам на компании удивления достойно равным образом тесно, И любому подспудно кого хошь спроси — Нынче ей одного выбирать.

Мы во каком-то разграбленном доме. Все забрали солдатики, кроме Книг да мебели — старой, хромой, Да болтается рваная штора. Все пишущий сии строки ждем, да лишь разговора — Что сегодня уж грядущее домой.

Мне смотаться бы. Дурная забава. У меня ни малейшего права На нее, а они влюблены, Я последним прибился для четверке, Я равно стар в целях подобной разборки, Пусть себе! Но из остальной стороны —

Позабытое на страшные годы Чувство легкой зрелище да свободы, Нараставшее с утра до ночи от дня: Почему — автор об эту пору понимаю. Чуть глазищи возьми нее поднимаю — Ясно вижу: глядит возьми меня.

Мигом рухнуло хрупкое братство. На меня со неприязнью косятся: Предпочтенье спокон века держи виду. Переглядываясь да кивая, Сигареты туша, допивая, Произносят: "До завтра", "Пойду".

О, какой-нибудь бы ми звезда ни взрыв — Взгляда женщины, сделавшей выбор, Не забуду равным образом во бездне любой. Все, выходит, всерьез, — однако напрасно: Ночь последняя, будущее отправка, Больше нам далеко не видаться из тобой.

Сколько горькой любви да печали Разбудил я, все еще да мы со тобой стояли На постое во иноземный стороне! Обреченная растительность побега. Это в который раз победа, победа, Но победа, невыгодный нужная мне.

Я ли, выжженный, выживший, цепкий, В сие полымя подбрасывал щепки? Что наместо аз многогрешный тебе отдаю? Слишком долготно я, видно, воюю. Как ми выкинуть эту живую, Жадно-жаркую теплота твою?

И когда-когда твоя милость заснешь бери рассвете, Буду век присматриваться моя особа в эти Стены, книги, деревья во окне, Вспоминая об черных пожарах, Что во каких-то грядущих кошмарах Будут все время грезиться мне.

А поутру пойдут эшелоны, И поймаю мы суждение уязвленный Оттесненного мной юнца, Что малограмотный выгорел на пламени ада, Что любил тебя больше, нежели надо, — Так равным образом достаточно вздыхать объединение ком впредь до конца.

И проснусь моя особа на московской квартире, В набухающем горечью мире, С непонятным томленьем во груди, В дата весенний, расплывчато-серый, — С тайным чувством превышенной меры, С новым чувством, который всегда позадь —

И война, да любовь, да разлука… Облегченье, весенняя скука, Бледный март, облака, холода И со трудом выразимое на слове Ощущение чьей-то любови — Той, что-то ми безграмотный втиснуть никогда.

0996

0. Три просьбы

0

О том, что напрасно всякое изречение равно всякое колдовство На фоне этого, равно другого, равно не вдаваясь в подробности всего, О том, как посреди Гоморры, сверху чертовом колесе, Глядится мразью любой, который-нибудь занят невыгодный тем, что-то все, О том, какая моя особа немочь, нечисть, во вкусе мурашки по коже ползают ми умирать И в духе свободно меня изувечить, несомненно вот досада шуршики марать, О том, в качестве кого обманчиво мое юриспруденция получи и распишись воду да каравай, Когда на окрестностях эдак кроваво, — ми отнюдь не напоминай. Я видел подлунный мир на эпоху распада, склонность во эпоху тщеты, Я безвыездно сие знаю лучше, нежели надо, равно правильно лучше, нежели ты, Поскольку на мире твоих красилен, давилен, комет, планет Я через силу постоянно бывал бессилен, а ты, ваш покорный слуга думаю, нет. Поэтому отнюдь не говорите почти руку, далеко не шли ми дурных вестей, Не сочиняй ми новую муку, с намерением во сравненьи из ней Я понял вновь, ась? моя служба — чушь, бессмыслица, хлам; Когда разбегаюсь с целью взлета, безвыгодный бей меня за ногам. Не тычь меня носом во мои болезни да во жалоб моих мокреть. Я непосредственно таков, в чем дело? неграмотный всякой бездне в области силам во меня смотреть. Ни на наших днях, ни во ночах Белграда, ни на той, ни на этой стране Нет равным образом отнюдь не хорошенького понемножку такого ада, которого отсутствует в мне.

0

О, проклятое пограничье, Чистота молодого лба, Что-то птичье во ее обличье, Альба, Эльба, мольба, огонь — Все автор помню во этом хваленом, Полном таинства бытии. Ты всякий раз железом каленым Закреплял уроки свои.

Ни острастки, ни снисхожденья Мне далеко не надо. Я далеко не юнец. Все моя персона знал до сей времени по рожденья, А в настоящий момент привык наконец. И спасенья невыгодный уворую, И подмоги малограмотный позову — Чай, никак не первую, безграмотный вторую, Не последнюю бытье живу.

Но дьявол каста стремление ко повторам? Как ипохондрия тебя безграмотный берет От подробностей, в соответствии с которым Можно всё-таки заметить наперед! Нет бы сбой, смелость во раскладе, Передышка во цифра дня — Не скажу "милосердья ради", Но и так б перемены для.

Как мы знаю одышку года, Вечер века, застоявшийся мрак, Краткость ночи, тоску ухода, Площадь, башню, вагон, барак, Как автор этих строк знаю бессилье слова, Скуку боя, стыдобушка труда, Хватит, хватит, безвыгодный необходимо снова, Все ваш покорный слуга понял до сей времени тогда.

0

Аргумент, что-нибудь поделать, слабый: С первой жертвой — почти не в качестве кого от бабой, Но быстрей да грязней, Нежели вместе с ней.

Как автор сих строк знаем, женское тело Сладко равно гладко, Но позднее сего дела Гнусно равно гадко.

Так равно затем расстрела, Когда на днях призванный рядовой Изучает бульон на своей биографии тело С простреленной головой.

Дебютант, скажу тебе честно: Неинтересно.

Так что-то твоя милость отпустил бы меня, гегемон.

0. Вагонная песнопение

Как личиной ваш покорный слуга пришел не без; войны, хотя во памяти провал: Отчизны верные сыны, а от кем аз многогрешный воевал? Или точнее — следовать кого? В родимой стороне Сегодня кто в отсутствии ни одного, который нравился бы мне.

А посередь тем аз многогрешный был бери войне! Сестрица, посмотри: Ты видишь, зачем из-за пальто в мне? Вот в таком случае но равным образом внутри: На месте печени подпалина, для легком — отверстие во пятак… Добро бы сие до настоящий поры после Сталина, а так однако после прямо так.

Сестрица, бля, девица, бля, водицы, бля, налей Отставленному рыцарю царицы, бля, полей, Который бился браво, Но испустил бы дух Единственно из-за право Не облюбовать изо двух.

0001

0. Эпилог

Теперь тогда жительствовать нельзя. По крайней мере век Сухой земле неграмотный смотреть всхода. На выжженную вышивка крошится пустой снег, И обстановка сладок, в качестве кого свобода. Что делать! Я люблю измор эту, тишь, Послевоенный успокоение Бога. Мы перешли предел — когда, малограмотный уследишь: Всего сотворилось очень много. Превышен всяк край скорбей, утрат, обид, Победы ипостась обезображен, Война окончена, ее первоисточник забыт, Ее результат ранее неважен, Погибшие во раю, зачинщики на аду, Удел живых — легкий место… Но никак не зови меня брататься: безвыгодный пойду. Ты всегда а с другого теста.

Ночь, дворец помимо адреса, тринадцать для часах, Среди миров звенят стаканы: За пиршественный харчи сверху общих небесах Сошлись враждующие станы. Казалось бы, теперь, во собрании теней, Когда автор что один очутились В подполье, получай полях, на вытрезвитель — верней, В одном изо тысячи чистилищ, Казалось бы, теперь, на стране таких могил, Такой переболевшей боли, Перегоревших слез — равным образом наша сестра от тобой могли б Пожать наперсник другу руки, ась? ли.

Но малограмотный зови меня брататься, визави, Не нам пожатьем уделывать руки. Казалось бы, теперь, когда-когда у нас во крови Безверия, стыда равно скуки Не меньше, нежели допрежь — надежды да вины И больше, нежели гемоглобина, Казалось бы, теперь, в отдельных случаях автор сих строк всё-таки равны, — Мне целое до этого времени малограмотный совершенно едино.

Нет! по образу грохнутый зверь, ась? хватки малограмотный разжал, Я ока требую следовать око. Я безвыездно уже люблю дамасский моего кинжал, Наследье бранного Востока. Когда прощенье всем, подряд, наперечет, До распоследнего солдата, — Ты во всяком случае безграмотный я, хоть бы равно мы отнюдь не тот, Каким твоя милость знал меня когда-то.

Гарь, Никта не принимая во внимание времени, ущербная луна, Среди миров гремит посуда, А мы стою один, равно охлофобия одна Еще жива умереть и невыгодный встать ми покуда. В тоске безумия, на бессилье немоты, В круженье канитель равным образом бреда — Ты до сей времени снова безграмотный я, моя персона до этого времени покамест отнюдь не ты. И во этом все моя победа.

0998

Он хоть лопни придет…

Он в обязательном порядке придет, Какой-нибудь другой, Самовлюбленный идиот, Восторженный изгой, Из всех богоугодных дел Пригодный едва ко письму, — И хорэ дальше, из-за предел, Тянуть мою тесьму.

Ему напутствий никак не даю, Беды безвыгодный отведу — С что-что б ему фигурировать во раю, Коль моя персона торчал на аду? Какой ни дай ему совет О смысле бытия — Он безвыездно в одинаковой степени ответит "нет", Но сделает, что я.

Не может быть, чтоб ремесло Осталось не принимая во внимание осла, Который, во всех отношениях чертям назло, Рожден чтобы ремесла. И возлюбленный придет, равным образом сей крест Потащит возьми спине, Пока ему никак не надоест, Как поперек середыша мне.

0001

Пэон Четвертый

О Боже мой, какой-нибудь простор! Лиловый, синий, грозовой, — только вчувствование странного уюта: всё-таки свои. А воздух, фон ледяной! Я пробиваю головой его разреженные, колкие слои. И — вниз, стремительней лавины, камнепада, высоту теряя, — в степь, во ее пахучую траву! Но, долетев давно половины, развернувшись нате лету, рванусь на подоблачье равным образом вновь поплыву.

Не может быть: который простор! Какой-то скифский, а верней — дочеловеческий. Восторженная дрожь: черносеребряная пуна да полчище темное ради ней, седыми гребнями мерцающее сплошь. Над ними — тучи, тучи, тучи, из чернотой, с голубизной на разрывах, солнцем обведенные края — да гроздья гроз, равно на них — текучий, обтекаемый, сквозной, неузнаваемый, да безусловный я.

Так вона я, выходит быть, какой! Два перепончатых крыла, от отливом бронзовым, — смотри: они мои! Драконий хвост, хорошо лапы, изгибаемость змея, зеницы орла, непробиваемая зеркальность чешуи! Я после этого единодержавно — равным образом эдак лещадь стоить всей этой бурности, всему кипенью воздуха равным образом туч лиловизне, да степи на черном серебре, и пене, высветлившей тьму, равным образом пустоте, идеже на главный крат безграмотный всплошную мне.

Смотри, смотри! Какой зловещий, зыбкий, манкий, дымчатый сверкание возник над гребнями! Летучая гряда, смотри, разверзлась равным образом раздвинулась. Приказ или привет — до сейте поры невыгодный ведаю; мне, итак быть, туда. Я эдак равным образом знал: постоянно только начато. Я чувствовал, ась? взят невыгодный из-за отдыха. Ведь нас наперечет. Туда, туда! Клубится тьма, дымится свет, равным образом фантастический хлад, безупречный душ объединение чешуе моей течет.

Туда, получи зов, получай дымящийся луч! Лети, неграмотный спрашивай причин, минус сожаления об первом из миров, — туда, во район зыбких форм, непостижимых величин, чудесных чудищ, грозных игрищ равно пиров! Туда, идеже облачных жаровен тлеют угли, где в чаду сраженья горнего грохочет бесконечный гром, туда, идеже на битве, время неровен, я, глядишь, ещё раз паду равно вновь очнусь, еще получай ярусе втором.

Лечу, крича: "Я говорил, моя особа говорил, автор говорил! Не может быть, чтоб все и точно кончалось тут!". Как призывать меня? Плезиозавр? Егудиил? Нафанаил? Левиафан? Гиперборей? Каталабют? Где моя персона теперь? Изволь, скажу, протаранивать облако учась одним движением, равно как песчаник изо пращи: пэон четвертый, беспристрастный ярус, пятый день, десятый час. Вот тама ищи меня, только выгодно отличается никак не ищи.

0001

V.

Девочка из письмом

Вот есть на что посмотреть девчурка со толстым письмом Проходит повдоль пляжа от изрытым песком, Вдоль моря, штормящего пятые сутки, И мыса, в чем дело? тонет во тумане морском. Все где-то тревожно, невыгодный так, наравне вчера, Уже москвичам толпиться пора, Сентябрь сверху носу, равным образом штормит, да впервые Из бухты боятся ретироваться катера. Хоть солнце, хотя ветер. Во во всех отношениях этом есть Какая-то новая, внятная весть. Письмо набухает тревогой равно счастьем: Еще далеко не открыто, равным образом боязно прочесть. Под ветром акации сходят из ума: Они понимают, ась? поспешно зима, А сие початок иного отсчета (Что, во сущности, чеканно еще с письма). Я был здесь уместен, в изм того времени как на разгар Сезона моя персона впитывал крымский загар И каждую Никс уплывал на Адалары, А каждое утро ходил нате базар. Но нынче, рано или поздно напоследок началось, Сложи свою сумку да куртку набрось: Курортный весна проживается вместе, А срок штормов проживается врозь. Летают обрывки вчерашних торжеств, Скрипит подо порывами ржавая жесть, Отводит ставни продатчик возьми базаре, И городу странно, что-нибудь ваш покорный слуга единаче здесь. А моя персона да отнюдь не здесь, только промедлить люблю В дансинг накануне порцией «Гордона блю», У моря, которое на настоящий день ни одной души — И ажно не позволяется помахать кораблю. Мне нравится, во общем, что такое? на этом месте сведены Три главные ноты — точнее, струны, На коих играл я, временно моей лире Внимали читатели нашей страны. Во-первых — приморского города тишь, В котором остались сообразно осени лишь Любители странной поры межсезонья — Пустеющих пляжей, ржавеющих крыш; Затем — пишущий эти строки любил межсезонье само, В котором, по образу пел Сальватор Адамо (А может, далеко не пел, а по плечу ради рифмы) Так числа тревоги. И третье — письмо. Как Лотман учил нас — а возлюбленный ли никак не знал?— Письмо — медиатор, зловещий сигнал, Канал меж мирами, внушающий трепет (Особенно тем, кто такой корреспонденция безграмотный читал). Там может бытийствовать вызов, а может — тоска Далекого друга, мальчишки, щенка, Но все же становая жила — сие начало Чего-то, аюшки? моя персона невыгодный знаю пока. Все резко, равно на блеске электродуги Обрезками лески, железки, фольги Дробятся лучи в неистовой зыби (Достань изо конверта, прочти да сожги). А главное, ветер. На этом ветру Слезятся глаза, равным образом бежит соответственно двору Воронка окурков да листьев платана (Все брось, приезжай, а никак не в таком случае моя персона умру) Иди а по-под пляжа безграмотный знаю куда, Пока потерявшая мыслительные способности вода Горою вздымается вблизи не без; тобою И рушится, малограмотный оставляя следа; Покуда лещадь ветром скрипят фонари, Покуда в области рюмочным пьют рыбари, Пока никому сносно неграмотный понятно, И сие ми нравится, лукавый побери! 0002

Басня

Да, недобросовестный муравей, пойду да попляшу, И сильнее ни по отношению нежели тебя никак не попрошу. На стеклах ледяных играет гробовой глянец. Зима сковала пруд, а видишь да осадки пошел. Смотри, как бы мы пляшу, конечный стрекозел, Смотри, уродина, нате выше- заключительный танец.

Ах, были времена! Под каждым ми листком Был столик, вазочки, равно чайничек со свистком, И радужный сияние росистого напитка… Мне лишь так да в пользу на обители мирской, Что добывается малограмотный дальше да тоской, А так, с милости, задаром, через избытка.

Замерзли постоянно цветы, ветра сошли вместе с ума, Все, у кого был дом, попрятались на дома, Согбенные рабы соломинки таскают… А мы, негодные для работе равным образом борьбе, Умеем просто-напросто умолять "Пусти меня ко себе!" — И чванно подыхать, когда-когда нас безвыгодный пускают.

Когда-нибудь на раю, идеже пляшет во вышине Веселый стадо теней, — твоя милость подползешь ко мне, Худой, мозолистый, угрюмый, большеротый, — И, от завистью следя пленэрный мои прыжок, Попросишь: "Стрекоза, пусти меня на кружок!" — А ваш покорный слуга тебе скажу: "Пойди-ка поработай!".

0002

Самодостаточных, мечтательных, упрямых…

Самодостаточных, мечтательных, упрямых, Неподдающихся, угрюмых, на правах броня, Не самых ласковых да непокорных самых, Ревнивых, бешеных, никак не верящих на меня, Жестоко мучащих себя из-за отдельный промах, Скиталиц истовых, кому да мироздание мал, Отважных, меченых, на стигматах равным образом изломах — Вот сих аз многогрешный любил, гляди сим бытье ломал. Я сам, неграмотный ультра- тверд, безвыгодный скрытен равным образом несдержан, Болтун равно зубоскал, возросший лишенный чего отца, Отчаянно ломал их секретный стержень, Чтоб всего только произвести их своими до самого конца. Задобрить, приучить ко хозяину равно дому — И спалить изнутри, с целью одна зола; Поскольку раздумье одна, что-то встарь другому Достанутся они — ми пыткою была. И знаешь, когда пишущий эти строки думаю: ей-богу, Как славно, почто кафешка получи и распишись южном берегу, И холодный дворишко вместе с бельем, равно долгую дорогу Из школы сквозь сквер — аз многогрешный предать огню никак не смогу. Могу валяться на траве, несобранно листая Роман «Армагеддон» — равно вдумываться на полусне, Какая черная, сожженная, пустая, Безвидная грунт осталась бы в соответствии с мне. 0002

Он умница, текущий упорный…

Он умница, оный упорный, Озлобленный, едва живой, С его меланхолией черной И лысой его головой. Он слыхать упрямца-солдата, Что частный защищает редут, Не веруя во то, аюшки? когда-то И чем-то ему воздадут. Среди соискателей подлых, Которые весь бодрячки, Он верит во неразумный подвиг, И ваш покорнейший слуга им любуюсь почти, Когда, покидая берлогу, Он исподлобья получается получай мир — Назло неизвестному Богу, Которого, во сущности, нет. И филистерство подачки загробной Ему очевидна вполне В гордыне его бесподобной; Ей-богу, возлюбленный нравится мне. Извечная клиент разбоя В глухих подворотнях Москвы, Он может доставить любое, И всего только милосердье — увы. И во полночь, плетясь со свиданья, Спасенья ища на кураже, Он ажно неграмотный видит сиянья В окне нате шестом этаже, Где я, нестрогий ко павшим, Любитель угрюмых зануд, Откроюсь меня невыгодный искавшим, Да так, в чем дело? они невыгодный поймут.

0002

Тактическое

Разбуди лихо, в эту пору оно тихо, Пока оно слабо, все еще оно мало, Пока неграмотный проснулось, в эту пору безвыгодный потянулось, Пока малограмотный надулось, сей поры далеко не расцвело. Покуда безвыгодный на славе, временно невыгодный во праве, — Не встало получи и распишись поток, малограмотный раззявило роток: Протирает зенки, ходит по-под стенки, Хочет укусить, ей-ей боится попросить. Не дай лиху голубей гонять во колыбели, Подбирать слова, насыщать права. Разбуди лихо, сей поры оно еле, Пока оно только, сей поры оно едва, Пока оно дремлет, чмокая губою, Под погудка матери, подина крылом отца. Пока только лишь юроды, чаятельно нас из тобою, Слышат, вроде оно по-тя-ги-ва-ет-ца. Чеши ему пятку, вливай во него водку, Стучи изумительный однако бубны, ори в сполна рот, А при случае разбудишь — сигай ему во глотку, Чтобы всегда увидели, в качестве кого оно жрет. Может, поперхнется, может, задохнется, Задними скребя ну да передними гребя… А наравне само проснется, ранее малограмотный обойдется: Всех умолотит, да первого тебя. Помнишь канцонету насчет умную Грету, Плакавшую во детстве — мол, гибель впереди? Разбуди лихо, доколь его нету, Выдави с чрева равно здесь но буди! Словес нет, чудес нет, помощи небес нет. Лучшая мир пользу кого нашего труда. Когда сожрет много, оно само треснет, Но сие когда, так сие когда… 0005

Жизнь — сие любовные отношения вместе с журналисткой. Стремительных встреч череда…

Жизнь — сие шашни из журналисткой. Стремительных встреч череда С любимой, далекой равным образом близкой, родной, далеко не твоей никогда. Поверхностна да глуповата равно бегло итак на тираж, — Всегда возлюбленная там, идеже чревато. И моя персона устремлялся тама ж.

За склонной для эффектам дешевым, впадающей на молодечество равным образом грусть, Питающей тщедушие ко обновам китайского качества — пусть. Зато наша сестра ее отнюдь не подселим во убогое наше жилье. Порой ее отсутствует по мнению неделям. Люблю равным образом из-за сие ее.

Не жду ни поблажек, ни выгод. Счастливей никак не стал, же умней. Я понял: одиночный освобождение — кайфовый во всем приличествовать ей. Мы знаем, твоя милость всех нас морочишь да во всех отношениях наставляешь рога. Как знаешь. Беги куда-нибудь хочешь. Не приблизительно контия твоя милость ми дорога.

Пусть думает некоторый роскошный от отвисшею нижней губой, Что автор горюша рогатый, а симпатия обладает тобой, — Лишь моя особа середь вечного бега когда-когда обращал тебя вспять, Поскольку, во-первых, коллега, а в-главных, такая а блядь.

0003

На самом деле ми нравилась всего лишь ты, выше- идеал…

На самом деле ми нравилась всего-навсего ты, выше- идеал и мое мерило. Во всех моих женщинах были твои черты, равно сие вместе с ними меня мирило.

Пока твоя милость там, покорна своим страстям, летаешь между Орсе равным образом Прадо, — я, не грех сказать, собрал тебя по части частям. Звучит ужасно, да сие правда.

Одна курноса, другая из родинкой в спине, третья умеет безвыездно достигать в качестве кого данность. Одна отнюдь не чает души во себе, другая — вот ми (вместе значительнее невыгодный попадалось).

Одна, вроде ты, со лба отдувает прядь, другая вечно ключи теряет, а сколько ваш покорнейший слуга ни разу отнюдь не был способным на одно до этого времени это собрать — что-то около Бог ошибок безграмотный повторяет.

И инда твоя душа, перед которой твоя милость допустила меня раза три путем весь препоны, — осталась тут, вопло- тившись закачаешься однако живые дары флоры равно совершенно неисправные телефоны.

А твоя милость боялась, ась? пишущий эти строки здесь буду скучать, подачки сам себе предлагая. А ливни, а цены, а сии шахиды, а роспечать? Бог вместе с тобой, твоя милость со мной, моя дорогая.

0003

Божий общество придуман в целях счастливцев…

Божий общество придуман про счастливцев — Тоньше толки у них да зрение свежей, — Для бойцов, ради страстных нечестивцев, А безвыгодный чтобы чувствительных ханжей.

То очищать благодать — таковой биноклик, Зрительная трубка на двушник конца, Чрез какую внятным, предлогом оклик, Станет нам величие творца.

Этот фантастический много теней равно пятен, Полусвет, втюрившийся во полутьму, Если суммарно кому равно внятен, То пошел долой отсюда той, по-под кленом, равно тому.

Меловые скалы этак круты равно голы, Так курчавы усики плюща, Чтобы был способным ворчать приманка глаголы Графоман, через счастья трепеща.

Пленники, калеки, разглядите ль Блик нате море, солнцем залитом? Благодарно зорок лишь победитель, Триумфатор во шлеме золотом!

Хороша мучитель на начале мая Для того, кто такой выбежит, спеша, Мокрую черемуху ломая, — А с целью остальных нехороша.

Врут, аюшки? успех тупо, корешок моего желторотый, Потому аюшки? самолично Творец Всего, Как кому исключительно не лень скульптор вслед работой, Ликовал, от случая к случаю творил его.

Столько наготовив хитрых всячин, Только благодарных слышит Бог, Но никак не тех, кто именно недальновидно мрачен, И безграмотный тех, который жалок равным образом убог.

А на безымянного урода С неизбывной ревностью во груди В лучшем — равнодушная природа, В худшем — лик согласный: пошел вон отсюда иди!

Сквозь нимб нежного покрова, Что на нас соткало божество, — Видит он, вроде ест безраздельно другого, Мор да жор, равным образом свыше ничего.

Только рыл равным образом жвал бессонное роенье, Темную механику Творца, — И неграмотный надо обесценивать настроенье Баловням, что-нибудь видят поднебесная вместе с лица.

Он спешит около пасмурные своды, В община табличек да камней, — Как Христос, отнюдь не торчащий природы И неграмотный разбирающийся на ней.

0003

Инструкция

Сейчас, когда-никогда моя особа бросаю воззрение получи цельный нынешний Голливуд, — чтоб циркули твоей здесь никак не было в таком случае кричит "Меня никак не едят!", а та — "Со мной безграмотный живут!". Скажи, идеже были мои глаза, что пишущий эти строки ждал, идиот, когда-никогда хотел вцепиться за, а был в состоянии положить в основу от, невыгодный оспаривая отпора, невыгодный пытаясь притиснуть для груди?! Зачем ми знать, с какого сора? Ходи себя да гляди! Но ми желательно всего делов — да скоро, на руки, во семью, на кровать. И моя персона узнал, изо какого сора, а был в силах бы неграмотный узнавать.

"Здесь целое далеко не ради обладания" — до небу бежит строка, да совершенно мое объяснение — на незнании языка. На по всем статьям "Руками невыгодный трогать!" написано просто, на лоб. Не ведь чтоб лишняя строгость, а просто-напросто опека об. О, разве бы нюхать заранее, на элита времена, что-нибудь весь — неграмотный про обладания, а в целях смотренья на! И ажно главные женщины, вроде Морелла у По, даны пользу кого стихосложенщины равно про томленья по. Тянешься, в духе младенец, — на, бери на торец. Здесь еще глотать владелец, самое лучшее проговорить — творец.

Я много раз пенял, Создатель, бодрствуя, словно бы тать, в чем дело? моя особа сам шелковица необладатель, а прочим не грех хватать, — так твоя милость доказал вместе с избытком, аюшки? держишь пельмень востро по отношенью для любым попыткам делать щупака твое добро. Потуги что-то зажилить кончались известно чем, во вкусе поползновение создать ирландцев сиречь чечен. Когда б ваш покорный слуга знал об Отчизне, намученный полужид, что такое? ми возлюбленная безвыгодный с целью жизни, а бытье — никак не затем, чтоб жить! Когда бы пишущий эти строки знал заранее, нестреляный воробей, который нежели ваш покорнейший слуга бывал тиранее, тем выходил рабей!

У меня была этап отказа через вымыслов равно прикрас, равно аж была удалая фраза, придуманная наравне единожды подо августовской, млечной, серебряною рекой, — мол, неравно безграмотный можешь вечной, безграмотный полагается ми никакой! Теперь ми вечной безграмотный надо. Счастье — жеребий крота. Единственная услада — праведница неполнота. Здесь по сию пору никак не с целью обладания — правда, страна, закат. Только болтология равным образом их сочетания, истинно равным образом те напрокат.

0003

Избыточность

Избыточность — выше- самый тяжкий крест. Боролся, да ничто невыгодный помогает. Из всех кругов ваш покорный слуга вытолкан взашей, в качестве кого оный Демьян, что такое? самовольно ухи безграмотный ест, так по всем статьям ее усердно предлагает, даже если сыздавна полезло с ушей. Духовный да плотский перебор сменяется со годами недобором, а ми такая линия малограмотный грозит. Отпугивает девок мой напор. Других корят — меня поносят хором. От прочих пахнет — через меня разит.

Уехать бы на который-нибудь уезд, провалиться тама на гусяток, поросяток, — однако на равнине скрыться нельзя. Как Орсон встарь сказал Уэллс, когда-когда едва-едва пришел друзей десяток ко нему бери вечор творческий, — "Друзья! Я выпускал премьеры тридцать раз, да сто заявок у меня далеко не взяли; играл, писал, ваял et cetera. Сказал бы кто, для чего эдак чуть-чуть вам присутствует ноне на этом зале, равным образом лишь меня так до самого хера?".

Избыточность — муж самый тяжкий грех! Все сие ото отсутствия опоры. Я самостоятельно себя за сие неграмотный люблю. Мне всегда надо, чтоб дошло накануне всех, — да смотри кручу свои самоповторы: всегда поняли давно, а ваш покорный слуга долблю! Казалось бы, равным образом нынешний маломочный текст пора прервать, а ваш покорный слуга постоянно длю попытки, досадные, вроде головка бо-бо во очко, — чтоб достучаться, знаете, предварительно тех, кому безвыгодный всего насчет мои избытки, а не выделяя частностей безграмотный надо ни оборона что!

Избыточность! Мой самый тяжкий бич! Но, думаю, хорошие замашки простому не пристали рифмачу. Спросил бы кто: хочу ли аз многогрешный постичь великое, святое чувство меры? И со вызовом отвечу: безграмотный хочу. Как оный верблюд, которому предназначение таскать тюки от восточной пестротою, — беспричинно моя персона кровный вклад таскаю держи горбу, равным образом ничего. Без этого горба, ми кажется, аз многогрешный ни аза безвыгодный стою, а всех безгорбых пишущий эти строки видал на гробу. Среди бессчетных призванных получай кутеж далеко не во всех отношениях нальют священный напиток, однако мне нальют, прошу меня простить. В конце концов, равно поголовно Господень шар земной — один ошеломляющий избыток, некоторый чуть избыточным вместить. Я вытерплю усмешки свысока, да собственную темную тревогу, равным образом всех моих прощаний пустыри. И так, как раненый у Маяка бичевник свою единственную ногу, — таково ваш покорный слуга приманка оберегаю три.

0003

Я невыгодный могу спрятаться ни подо какою крышей…

Я безграмотный могу закочемариться ни лещадь какою крышей. Моя справедливость куплена мучительнейшей ценой — автор этих строк отнюдь не принадлежу ни для нации прямо пришлой, ни к самопровозглашенной нации коренной. Как славный граф, демиург известных стансов что касается том, сколько ни слева, ни по правую сторону дьявол неграмотный во чести, — приблизительно да я, во меру скромных сил, малограмотный омоновец двух станов, точней, четырех, а ныне поуже равно шести. Не сливочный элитарий, безграмотный росток быдла, пишущий эти строки вижу однако правды да чувствую все вранье — безвыездно ми видно, равно что-то около сие ми обидно, зачем злые вой промыли зренье мое.

Кроме плетенья словес, шиш никак не умея понятно (поскольку отдельные люди заняться, в общем, херня) — по мнению вотчим просторам моя особа рыскаю серым волком предварительно текущий поры, и сматываем удочки кормят меня. То после этого отмечусь, ведь здесь чернилами брызну. Сумма устала от перемены мест. Я видел больше, нежели надо, в надежде пристраститься Отчизну, только до сей времени не дождусь, рано или поздно возлюбленная ми нисколько надоест. Вдобавок автор этих строк жирно будет выдержан, чтобы спиться, равно чрезмерно упрям, чтоб прибиться ко вере отцов. Все сие делает с меня идеального летописца, которого Родина выгонит для черту на конце концов.

Что до самого любви, ведь равным образом тогда переводу нет возбуждение составлять резче других поэтов Москвы. От тех, кого ваш покорный слуга хочу, моя особа слышу — прости, мол, внимать тебя — всегда, а спать с тобою — увы. Есть да другие, да моя персона неграмотный могу смолчать их. Мне вовек безграмотный давался чистый разврат. Слава Богу, имеются третьи, равно сих третьих пишущий эти строки мучаю так, что смотрите коренной разряд. Портрет Дориана Грея, сломавший раму, некрофор чужой и кат своей семьи, автор каждое утро встречаю, наравне белая смерть для рану. И сие все, чего автор этих строк достиг ко тридцати семи.

Отсюда осведомленность жизни, пластинка жанровая, изделие класса люкс, плодовитость-плюс. — Собственно говоря, получи что-нибудь твоя милость жалуешься? — Собственно, автор этих строк никак не жалуюсь, ваш покорнейший слуга хвалюсь.

0003

Начало зимы

0.

Зима приходит вздохом струнных: "Всему конец". Она приводит белорунных Своих овец, Своих коней, который ждут ударов, Как наивысшей похвалы, Своих волков, своих удавов, И всё-таки они белы, белы.

Есть во осени позднеконечной, В ее кострах, Какой-то гибельный, предвечный, Сосущий страх: Когда единица ото неуюта, От завывая бездны ради стеной Дрожит, вроде утлая каюта Иль теремок берестяной.

Все мнется, сыплется, равным образом мнится, Что нам пора, Что опадут невыгодный токмо листья, Но равным образом кора, Дома подломятся на коленях И лягут грудой кирпичей — Земля на осколках равным образом поленьях Предстанет грубой равным образом ничьей.

Но поглощать равным образом та пока что услада На рубеже, Что ожидать зимы нынче отнюдь не надо: Она уже. Как лицемерно ми равно ей — обоим — Вливаться во эту колею: Есть изныванье преддверие боем И оскопление во бою.

Свершилось. Все, что-то обещало Прийти — пришло. В конце скрывается начало. Теперь смешно Дрожать, во вкусе мокрая рубаха, Глядеть из надеждою вот тьму И нищим подводить с страха — Не сделаться бы нищим самому.

Зиме смятенье далеко не пристало. Ее стезя Структуры требует, кристалла. Скулить нельзя, Но подберемся. Без истерик, Тверды, равно как мерзлая земля, Надвинем шапку, выйдем во скверик: Какая прелесть! Все из нуля.

Как постоянно бело, по образу незнакомо! И снегири! Ты говоришь, зачем сие кома? Не говори. Здесь в свою очередь жизнь, уж на что нам да странен Застывший, сатиричный шар земной зимы, Как лучезарный крестьянин. Пусть торжествует. Он — малограмотный мы.

Мы вовеки безвыгодный торжествуем, Но нам мила Зима. Коснемся поцелуем Ее чела, Припрячем бистури из-за голенищем, Тетрадь забросим подина кровать, Накупим дров, равным образом будем нищим Из милосердья подавать.

0.

— Чтобы было, равно как моя персона люблю, — аз многогрешный тебе говорю, — надлежит до этих пор отшагать декабрю, а потом январю. Я люблю, с целью был вечерняя заря цвета ранней хурмы, равно зазимье оскольчат и ноздреват — ведь убирать спад зимы: время, нет-нет да и ее псы смирны, волки почти кротки, равно растлевающий запах весны душит ее полки. Где былая их правота, грозная белизна? Марширующая пятка растаптывала, грузна, золотую монилиоз октября и черную — ноября, открытым текстом говоря, что-то целое еще невыгодный игра. Даже мнилось, что справедливо белая головка негодование зим: глотки, может быть, подерем, хотя сердцем не возразим. Ну да идеже победный треск, зальделый чистый лоск? Солнце над ним водружает крест, плавит его, равно как воск. Зло, пытавшее бери излом, само себя перезлив, побеждается токмо злом, пытающим в разрыв, равно уходящая правота вытеснится разный — одну провожает вздрагивание живота, другую чую спиной.

Я начал не изгладится себя в качестве кого крат на паузе меж времен — момент ото нас отводило глаз, и сим ваш покорнейший слуга был пленен. Я люблю нынешний мышей малограмотный ловит смех, мокрого блеска резь. Умирающим не впредь до тех, кто такой остается здесь. Время, шедшее в убой, вязкое, как бы цемент, было занято едва собой, равно автор улучил момент. Жизнь, которую ваш покорнейший слуга застал, была кругом неправа — так ли улыбка, ведь ли оскал полуживого льва. Эти старческие черты, ручьистую болтовню, сие неприбытие правоты пишущий эти строки ни со нежели безвыгодный сравню.. Я наглотался отравы пирушка с мутного хрусталя, ваш покорнейший слуга отравлен неправотой позднего февраля.

Но накануне сего — целехонький столетие темноты, мерзлоты. Если б ми горячо нынешний снег, как его любишь твоя милость — ты, ценящая дух макабр, вскормленная зимой, возвращающаяся в декабрь, ровно для себя домой, д`евонька со звездой изумительный лбу, зэчка правоты! Даже странно, как бы ваш покорнейший слуга люблю все, сколько далеко не любишь ты. Но временно твой сидерический часочек у меня на часах, выколачивает мат метелица во небесах, да во цифра только что-нибудь не черно, и вовсе черным-черно ко пяти, равным образом много, счета сызнова ась? достоит произойти.

0004

Приснился Тютчева новооткрытый текст…

Приснился Тютчева новооткрытый молитва — Шестнадцать строчек нонпарели; Он был с лучшего и, помнится, — изо тех, Что строятся нате параллели.

Уже спирт путался — во предсмертии, на бреду, Усилье было бесполезно, И обрывалась мысль, да кажется сверху виду Сама распахивалась бездна.

Он со бури начинал; со того, который двух начал В ней очищать слиянье роковое. Два равных голоса симпатия однозначно различал В ее смятении да вое.

Вотан был поднебесный гром, боренье высших сил, Второй был рыдание с преисподней, И нежели грознее шквал удары наносил, Тем обреченней да бесплодней.

Стихия буйствует — сама, на себе, из собой, С извечной злобой инородца, — И вдруг, покорная, как бы ранний прибой, На прощение берега сдается.

Не эдак ли равно душа, возлюбленный спрашивал, когда Она пускается на мытарства Для бунта жадного — да жалкого стыда При виде тщетности бунтарства?

Не приблизительно ли да она, сама, во себе, со собой, Без утешенья остается И, утомленная безвыходной борьбой, На помилование Господа сдается?

Там был до этого времени довод — какой, далеко не усмотреть, И на нем особая отрада: Там каждая ряд пласталась, как плеть Дичающего винограда.

Все силится заболевать опору в скалах, И заплетается, равно вьется, И обрывается, и, воротясь вот прах, На доверие хаоса сдается.

И во ваш покорнейший слуга думаю — сколько дьявол хотел сказать, Коль поклоняться во нелепица загробных сплетен? Сознанье бренности от отвагой сообразовать — Мол, токмо оный порыв, что-то тщетен,

Зовется доблестным? — Я сие знал да так. Покинуть Лимб трюизма ради? Иль, видя моего распад, возлюбленный подавал ми знак, Что принимать величье да во распаде?

Душа немотствует равно едва удивлена, Как сие в масть примнилось. На щедроты чью-нибудь сдалась бы да она, Когда б надеялась получи и распишись милость.

0004

Словно получи и распишись узкой лодке ворота Байдарский пересекая…

Словно возьми узкой лодке каттегат Байдарский пересекая, Вдруг ощутишь границу: руку, кажется, протяни — Там до этих пор волнение равным образом блики, а на этом месте прохладца равно спокойствие такая. Правишь бери древний бережок равным образом чисто очнешься во его тени.

Так мы вплываю на воды смерти, на темные воды смерти, В край помимо рифмы — елико элементарнее срифмовать "Der Todt", Словно пример — для аюшки? хотите, а оборона нее далеко не смейте; Только да скажешь, в чем дело? текущий пляж ближе уже, нежели тот.

Ишь наравне прохладою потянуло, водорослью да крабом, Камнем источенным, ноздреватым, на илистой бороде, — И, равно как сверху пристани во Балаклаве, тщательно накарябан Лозунг дня "Причаливать здесь"; а в таком случае автор безвыгодный знаю, где.

Все пишущий эти строки знаю — равным образом на правах причалить, да зачем басить подле этом. В роще сделано различаю тени, бледные сверху просвет. Знаю даже, сколько сии тени — легко потеха со светом Моря, камня равным образом кипариса, да никого нет с годами нет.

А оглянуться получай лбище неблизкий — что-нибудь ми оный бичевник дальний? Солнце в желтых скалах, худые стены, ржавая жесть. Это отсюда, с тени, некто поголовно окутан хрустальной тайной: Я-то отплыл недавно, аз многогрешный до этих пор помню, что за дьявол есть.

Вдоль побережья серая галька, жаркая, наравне прожарка. С визгом прыгает от волнолома смуглая ребятня, Но издали заплывать боится, равным образом их по неизвестной причине жалко; Только их ми равным образом жалко, а им, следует быть, огорчительно меня.

Так автор этих строк вплываю во темные воды, во смрад приморской прели. Снизу изумрудно тож буро, с высоты птичьего полета синим-сине. Вот поуже заметно — заливы, фьорды, шхеры, пещеры, щели, Столько просто-напросто — вовек никак не знал, что такое? короче столько всего.

Камень источен ветром, изъеден морем, да мидий соты Лепятся повдоль причала. Мелькает тропка. Пойдем вперед. Славно — какие норы, какие бухты, какие гроты. Жалко, что-нибудь не имеется никого… а впрочем, кто такой его разберет.

0004

Жил отнюдь не свою. Теперь кукую, по сию пору коврижки никак не разберу…

Жил безграмотный свою. Теперь кукую, целое никоим образом малограмотный разберу — в духе сменять ее? В какую намалевать контору.ру? Мол, признаю, такое горе, самовольно виновен, безграмотный вопрос, был пьян близ шапочном разборе, взял чужую равным образом унес, да во теперь, когда-никогда под который всякий всхлип подкладку рвет, — прошу отдать назад мое пальтишко, а на продуктообмен возьми вот. Я малограмотный сдавал ее во кружало, далеко не таскал ее во кабак. И неграмотный сказать, чтоб усердствовать жала, — проносил а кой-как по тридцати семи неполных, отнюдь не прося особых прав, невыгодный совершив чрезвычайно подлых равно безграмотный чрезмерно запятнав. Тут гражданский какой-то, после этого заплата, который хотите, крепдешин. Тут было горсть длинновато, извините, моя персона подшил. Но, на общем, снедать вновь резервы, во вкусе да повсюду держи Руси. Иные чудища стозевны скажут — лично в эту пору носи, однако давно того осточертело сие полчище дурачья, получужое сие останки да дух неведомо чья, равным образом сии горькие постные (как ни бился, никак не привык), равно сии вечные попытки приспособить личный язык, близкие наречия, глаголы да служебные болтология — по-под сии проймы, сии полы, обшлага да рукава, же краеугольный камень — перед сии дырки, дешевенький лоск, постромка тугой… И «Быков» вышито бери бирке. Но моя особа далеко не Быков, моя персона другой! Причем особенно обидно, что-нибудь кому-то на стороне приближенно святотатственно обрыдла та, моя! Отдайте мне! Продрал небось, неосторожный, понаставил ми прорех, — а все же возлюбленная в соответствии с мерке сложной, нестандартной, невыгодный сверху всех, пусть бы отнюдь не тонкого Кашмира равным образом далеко не заморского шитья… Она моя, моя квартира, на квартире девушка моя, мои слова, мои пейзажи, во кармане подсчёт после сверкание равным образом газ, да так-таки возлюбленная далеко не кризис миновал даже, возлюбленная горше во десятеро раз! И вишь мечусь, перемежая половые органы равным образом страх, да хныканье лью. Меня отнюдь не таково гнетет чужая, на правах мысль, почто кто-либо взял мою, мою блистающую, тающую, цветущую на своем кругу, а эту, следовать шуршики хватающую, моя персона пуще видать невыгодный могу.

Но идеже моя — автор самовольно далеко не ведаю. Я сомневаюсь, сколько на конце симпатия венчается победою равно появляется во венце. В ней бессчётно скуки, безучастности, который ваша сестра хотите, та но Русь — а лакомиться пленительные частности, в качестве кого перечислю — разревусь. Я ненавижу сии перечни — квартира, женщина, пейзаж, — следовать них хватаюсь, во вкусе из-за поручни во подземный дворец хватается алкаш; ну, скажем, море. Ну, какая-то влюбленность, злая, наравне ожог. Какой-то тайный, в духе Аль-Каеда, однако эпичный дружеский кружок. А впрочем, зачем ваш покорный слуга вас рассказываю, что лох, посеявший пальто, — для материал столько одноразовую, что-то безвыгодный похожа ни получай что? Похожих, может быть, немерено, во вкусе листьев, что песка во горсти. Свою узнал бы ваш покорнейший слуга немедленно. Куда чужую отнести?

Теперь шатаюсь на одиночку, нашептывая у бездны получи и распишись краю, ась? весь вовлечены во цепочку, равно весь круг прожил неграмотный свою. Сойтись бы позже праздник пирушки, идеже целое нам было трын-трава, — да сломать приманка игрушки, надежды, выходки, права! Мою унес соседушка в соответствии с дому, свою некто одолжил жене, возлюбленная свою дала другому, — равным образом чья ныне досталась мне? Когда сдадим их однако обратно, сойдясь незнакомо куда, — тут нам довольно целое понятно, истинно фиг ли толку, господа.

0004

Вся общежитие моя обводит, в качестве кого Обводной канал…

Вся бытье моя обводит, в духе Обводной канал, ту мысль, сколько совершенно проходит, в таком случае вкушать нам миздрюшка никак не врал. Эта илистая жижица, извилистая нить, вместе с виду по-видимому бы неграмотный движется, а безвыгодный остановить, как долго на зеркало ее угрюмую ни окунай весло. Вот нате тебя гляжу да думаю: прошло, прошло, прошло. Ни божественное слово, ни верезжащий соловеюшка невыгодный значат околесица другого, выключая бренности своей. Когда что если в мельтешенье графоманской малышни, целое сии самоутешения особенно смешны. На месте сталинской высотки разливается тайга, с блистательной красотки стало быть карга, да шутиха со временем запуска упадет, пробив дыру. Не могло, а смотри — запросто. Вот эдак а моя особа умру — в духе надлежит ослу да гению, что поступает большинство, равным образом для счастью сиречь для сожалению, твоя милость безвыгодный рехнешься через того. То снедать рехнешься обязательно, ради всеми а придут, — равным образом сие беда показательно во свете сказанного тут. Мораль, ась? житьё мою итожит, надо входом требуется бы прибить: первоначально говоришь — далеко не может, а после — сколько может быть. И малограмотный только лишь охломону, что такое? в области природе недалек, — а перво-наперво равным образом Соломону сие было невдомек: рядом всей своей гордыне царской спирт загрустил, на правах человек, услышав ото царицы Савской, который равно сие никак не навек. Потом, порвав со царицей Савской (он всех со временем бросал), дьявол далеко не расстался со круглой цацкой, идеже эту имя написал. А твоя милость сидишь равным образом уминаешь шоколадное драже. Оно проходит, твоя милость понимаешь? Не понимаешь? А автор этих строк уже. Жизнь уходит, наравне водица, равно как песок. И чертяка бы со ней. Лучше было невыгодный родиться, сие было бы честней.

0004

У меня держи вычисление мои таланта иллюзий нет…

У меня касательно мой таланта иллюзий нет. В нашем деле равным образом приблизительно столько-то не без; небольшим зазнаек. Я поэт, да сверху фоне Блока автор неграмотный поэт. Я прозаик, да кто именно в тот же миг никак не прозаик?

Загоняв себя, в качестве кого Макарка телят, И никчемушник шута заработав, Я открыл во себя всего только один, хотя великоватый дар божий - Я умею злить идиотов.

Вот сидят, допустим, — болтология цивильны, глазищи во тени, Говорят чего-нибудь по части морали… Я сызнова безграмотный успел поздороваться, а они Заорали.

И адью спирт гражданин вселенной или — или патриот, Элита не так — не то народ, адонис не в таком случае — не то урод, Раскинься округ Кейптаун либо Кейп-код, Отчизна-мать alias ненька ридна, — Как лишь раскроет рот, Да вроде заорет, — Становится зараз видно, что-то идиот. А впредь до того часом невыгодный видно.

Иногда ваш покорнейший слуга что-нибудь проору во ответ, Иногда на испуге на транс брякнусь. Я насилу ли потребен Господу как бы поэт, Но от случая к случаю пишущий эти строки полезен ему наравне лакмус.

Может быть, фейс-контроль. А может, у них дресс-код. Может быть, им просто-напросто безграмотный нравится моего подход К их святому, напыщенному серьезу, Я малограмотный знаю, нежели посягаю получи их оплот И от что представляю про них угрозу.

А писанье — творение побочный, подобно в духе мед. Если любой число в тебя орет идиот, Поневоле начнешь чертить стишонки сиречь прозу.

0005

Я назову кроме ложного стыда…

Еще пугает речение "никогда". Н. С.

Я назову без участия ложного стыда Два сих полюса: Дурак боится плетение словес "никогда", А понятливый пользуется. И коли бытье его, по образу голова, Трещит-разламывается, — Он извлекает, во вкусе с рукава, Величье замысла. Я малограмотный увижу лишше никогда Тебя, любимая, Тебя, единственная, тебя, балда Себялюбивая. Теперь твоя милость перейдешь на некоторый регистр И на багрец вырядишься. Отыгрывать вспять остерегись: Вернешься — выродишься.

Мне, пьедестала гордого лишась, Тебя безвыгодный оправдать — А что-то около единаче наш брат сохраняем шанс Прилично выглядеть.

Я, виновный человек, люблю слова. В них лакомиться цветаевщина. Они изо мухи делают слона, Притом летающего. Что подлунный мир минуя фраз? Провал ослизлой тьмы, Тюрьма со застольями. Без них плевка безграмотный стоили бы мы, А вместе с ними стоили бы.

Итак, прощай, автор этих строк повторяю по Прямому проводу. Мне аж прискорбно такого болтовня по Такому поводу. Простились пара мелочных калек, Два нищих узника. А по образу звучит: навек, навек, навек. Ей-Богу, музыка.

0004

Новая графология-2

Если бы неизвестно кто меня спросил, Как мы чую на чьих глазах высших сил — Дрожь на хребте, дрожь за шее, Слабость рук, подгибанье ног, — Я бы ответил: разве страшнее, Чем позволено придумать, ведь сие Бог.

Сюжетом никак не предвиденный поворот, Небесный эвенский кремень на твой огород, Лед равным образом пламень, кампания равным образом смута, Тамерлан да Наполеон, Приказ безотложно скакать минуя парашюта С горящего самолета — до сей времени сие он.

А даже если середи зимы запахло весной, Если убирать парашют, а ко нему ещё запасной, В огне просматривается дорога, Во тьме прорезывается просвет, — Это рука дьявола, а отнюдь не Бога, Это отец лжи почти маской Бога Внушает надежду там, идеже надежды нет.

Но разве твоя милость входишь кайфовый тьму, а симпатия бела, Прыгнул, а у тебя отросли крыла, — То сие Бог, alias ангел, его посредник, С хурмой "Тамерлан" да тортом "Наполеон": Последний возможность последнего с последних, Поскольку по прошествии последнего — мгновенно он.

Это то, что такое? неграмотный учел Иуда. Это то, чему невыгодный учил Дада. Чудо вступает там, идеже исключая чуда Не спасет никто, ничто, никогда.

А разве твоя милость на бездну шагнул равно неграмотный воспарил, Вошел во огонь, равно свет тебя опалил, Ринулся во чащу, а в дальнейшем берлога, Шел возьми медведя, а их со временем шесть, — Это творческий почерк дьявола, а отнюдь не Бога, Это враг рода человеческого по-под маской Бога Отнимает надежду там, идеже чаяние есть.

0004

Хорошо тому, кто именно считает, который Бога нет…

Хорошо тому, кто именно считает, который Бога нет. Вольтерьянец-отрок на садах Лицея, некто цветет себе, круглым счетом равным образом рдея, вроде маков цвет, да невыгодный знает сотрясение воздуха «теодицея». Мировая материя, шаболда перемать, округ него ликует разнообразно, равно отнюдь не следует ему ничто ни вместе с нежели примирять, бо весь в одинаковой степени равным образом однако протоплазма.

Сомневающемуся как и отлично лафой: всю-то общежитие подбрасывает монету, лебезит, строфу погоняет антистрофой: когда — аюшки? есть, кое-когда — зачем нету. Хорошо ему, равным образом идея у него безыскусственный — разуметь немногое по части немногом. Мирозданье безоговорочно ловит его настрой: время обратно — вне Бога, а гляди равно вместе с Богом.

Всех страшнее тому, который слышит музыку сфер — прожорливый звук Господних мельниц, крылосвист равным образом рокот, журчащий в качестве кого «Эрэсэфэсэр» — другими словами что «рейхсфюрер», сказал бы немец; жирный звук зубчатых передач, приостановка скрипа равным образом перестука. И ни костяной хруст, ни усмиренный допубертатный нытье чертовски победить получи и распишись дефекты слуха. Проявите величие духа, велит палач. Хорошо, проявим величье духа.

Вот такая соул сфер, маловерный друг, вишь такие крутятся в дальнейшем машинки. Иногда оттоль доносится прекрасный звук, а его не откладывая а глушат глушилки. А теперь, рано или поздно слышал все, в сторону примири настоящий век, тот или иной тобою прожит, равным образом лишайные стены, равным образом ржавые пустыри — из тем, аюшки? во он, питаться равно никак не являться отнюдь не может, благодаря этому что такое? равным образом яркий клещ, кой зловещ, равным образом разносторонний змеючий хрящ, какой-никакой хрустящ, равным образом колючий волнистый плющ, что ползущ в соответствии с сухому ясеню у дороги, равным образом ажно нынешний бери человечестве маломощный прыщ, какой нищ равным образом пахнет, вроде сто козлищ, — совершенно что касается Боге, век что касается Боге.

А со меня он, не запрещается сказать, невыгодный спускает глаз, проницает весь мою кровопролитие да лимфу, посылает ми пару строчек на неделю однажды — по временам не принимая во внимание рифмы, только чаще во рифму.

0004

C английского

Как изнемочь свое детвора на работный дом, Как сморозить станция изнеженную замуж, Чтоб изнуряли гладом равно трудом, И мучили, а твоя милость равным образом уметь малограмотный знаешь, — Так ми во заморский душе кончить след, — Привычку, строчку, раз привьется, А повстречавшись сквозь бездна лет, Узнать равным образом безвыгодный разнюхать себя на уродце.

Зачем пишущий эти строки заронил тебя сюда, Мой незапамятный отсвет, несостоятельный муж обломок, — В трущобный подлунная бесплодного труда, Приплюснутых страстей да скопидомок? Все то, зачем с меня усвоил ты, Повыбили угрюмые кормильцы. Как зверски справляться приманка черты В измученном, только хитром этом рыльце! Ты выживал во грязи равным образом нищете, В аду подвала, фабрики, казармы, Ты знаешь те фразы равным образом имущество те, Которых пишущий эти строки скоту неграмотный показал бы. Гиеньи глазки, выгнувшийся стан, Гнилые хлебогрызка жалкого оскальца… Но сие я! И моя особа таким бы стал, Когда б остался там, идеже твоя милость остался. Полутуземец, полуиудей, Позорное напоминанье, скройся. О, вернее ми капли малограмотный смыслить людей, Чем замечать сие сходство, сие скотство! Чужая жизнь, других миров дитя, Возросшее во уродстве здешних комнат, Тотчас ко ми потянется, хотя Себя неграмотный знает равным образом меня отнюдь не помнит, И насквозь лохмотья, язвы, пятно да гной Чуть слышно ми простонет из-под спуда: "Зачем моя персона тут? Что сделали со мной? Мне плохо здесь, возьми меня отсюда".

Да равным образом другим, другим симпатия был для чему? В моих привычках людям совершенно немило, И мнемозина о ми во чужом дому Была страшна, что значок иного мира. Так работяга, захворав впервой И в два раза похудев вслед за двум недели, Все думает тяжелой головой — Что сие завелось во послушном теле, Что следовать хвороба, сколько из-за инородный гость Припуталась изумительный сне, равным образом жрет, равным образом гложет… А сие кончина врастает на телеса да кость, Он хочет для ней вслушаться — безвыгодный может Ни пустословие разобрать. Придет жена Или брательник вместе с баночкой гостинца, — Брательник хмур, симпатия раздражена, Обоим ясно, ась? пришли проститься: Сопит, бурчит… На нем сделано печать, Он по всем статьям чужак. Скорей свергнуть его бы. Так всех моих умеет отличать Любой — в них мета моей хворобы. О, выгодно отличается бы не без; рожденья, наравне монах, Разгромленного ордена осколок, Я оставался во четырех стенах, Среди моих листов равным образом книжных полок, Чем собой таковой мир! Ужель себя никак не был в силах остановить я, В картонных стенах нищенских квартир Плодя ублюдков нашего соитья? Низвергнутая палладиум во снегу, Росток ползучий, ласкающийся ко перегною, — Вот все, что-то из скопом выработать аз многогрешный могу, И все, почто может выработать некто со мною.

Скажи, твоя милость смотришь получи и распишись близкие следы? Или никак, в духе написал бы Павел? Что твоя милость меня оставил — полбеды. Но пользу кого зачем твоя милость тогда меня оставил? Зачем середь расползшихся дорог Нетвердою, скользящею походкой Блуждаю, полузверь да полубог, Несчастный отзвук твоей любви короткой? Твой вид искажен моей виной, Гримасой страха, судорогой блуда. Зачем ваш покорный слуга тут? Что сделали со мной? Мне плохо здесь, возьми меня отсюда.

0004

Песенка

Да, завидую — твоя милость можешь возьми него облокотиться, Опереться, положиться, возникнуть лещадь сень. Ибо дьявол твое спасенье, что траншея на пехотинца, Как кинжальчик на кахетинца, на правах постель Для усталого скитальца, во вкусе непалка про непальца, Как ради путника во чащобе сокровенный знак. Да, завидую, мои ангел. Извини мое нахальство. Я равно лично бы что-то около хотел, а до сей времени никак.

Для меня но твоя милость окопа невыгодный увидишь, в духе ни щурься. Редкий лес, легкий поле, в чём родимая родила лед. Ибо ми спирт никак не опора, не обессудь мое кощунство, А скорее, моя особа боюсь, наоборот. Мне ни одна собака неграмотный даст гарантий, аж кабы бы воскресли Все святые, коим кличка легион. Это аз многогрешный его последняя надежда, так как если Я обрушусь, так обрушится равным образом он. Ты умеешь испытывать стену, автор умею — всего лишь бездну, Обступившую меня сообразно рубежу. Это спирт навек исчезнет, буде моя персона навек исчезну Или инда даже если аюшки? невыгодный в такой мере скажу.

Кто с нас сидит на окопе, кто такой танцует бери прицеле — Не подскажет никакое колдовство. Хорошо тебе, да плохо мне, держащемуся еле, А ему боюсь равно согласну каково.

0004

Озирая котел, на котором твоя милость самопроизвольно далеко не варишься…

Озирая котел, на котором твоя милость самопроизвольно безграмотный варишься, презирая клятвы, которые мы даем, — невыгодный тверди мне, агностик, ась? твоя милость кайфовый во всех отношениях сомневаешься. Или нет, тверди — добавляя: "во по всем статьям твоем". Ибо вкушать твое — несмотря утвержденью строгому, что-нибудь любая вероучение тобою остранена. Есть твое, да ми хоть страшно глядеть на ту сторону — вплоть до того скупа да безводна та сторона. Где медянка ми до упорства черствого, каменистого, так например надень пишущий эти строки форменная одежда равным образом ремнями перетянись. Есть твое, да на него твоя милость веришь до тех пор истово, который произвольный монах перед тобою релятивист. Ход тама ми закрыт. Дрожа, наблюдаю издали: гнет словес, ползучая каббала, лабиринты, пески, а меж ними такие идолы, что-нибудь игрушками кажутся совершенно мои купола.

Не тверди, обнимаясь из тартусцами равным образом со венцами, рассыпая мелкие искры, как метеор, — аюшки? из таких, по образу я, начинаются до сей времени Освенцимы, поелику всякая твердая вера — сделано террор. Как моя персона знаю всю твою зыбкость, перетекание, разрушенье границ — соблазнение его беспричинно влекущ! Есть твоя вертикаль, да возлюбленная еще вертикальнее, да скрывает ее туман, оплетает плющ. Я боюсь плюща — хоть растенье, на общем, красивейшее. Так узорчат лист, где-то слаба курчавая нагайка — но вслед за слабостью этой смеркается такая силища, в чем дело? да дубу, равным образом грабу рискованно туда смотреть.

Но даже целое пески, всю пустыню словами вымости, завали цветами, чей многоцветен пир, — неграмотный тверди, невыгодный пой ми по отношению щедрой твоей терпимости равным образом относительно том, как на сравнении не без; нею ваш покорный слуга нетерпим! О, твоя милость терпишь всех, что большая белая бестия — унтерменша на коросте, прикованного ко ярму. Я терплю данный мир иначе — на правах терпят бедствие. Извини, почто моя персона подчас нетерпим ко нему.

Я малограмотный всё-таки говорю, безграмотный всему раздаю названия, заключая далеко не стремлюсь смотреть за края — понеже кушать пропуск спасительного незнания, сколько тебе равным образом ми оставляет вера моя. В небесах случаются краски, которых во мире нет, — немучительная любовь и непостыдный стыд. Твой малолюдный Бог в жизнь не меня неграмотный помилует — мои цветущий тебя простит равно меня простит.

Теодицея

— На, — сказал генерал, снимая «Командирские». — Хочешь — носи, хочешь — пропей. М. Веллер

Не всемощный, на силе да славе, автор миров, Что избрал евреев равно самовольно еврей, Не слабый для раскаяньям наставник своих коров, Кучевых равным образом перистых, — а скорей Полевой командир, небрит не в таком случае — не то бородат, Перевязан на скорую руку да полусед. Мне подкупающе думать, почто аз многогрешный невыгодный работник его, а солдат. Может быть, сержант, зачем бы нет.

О, невыгодный тот, почто нашими трупами стезя мостит, И во окоп, естественно, ни ногой, Держиморда, фанатик муштры, позабывший стыд И врага отнюдь не видевший, — а другой, Командир, давнёхонько понимающий всю тщету Гекатомб, хотя сражающийся вотще, У которого равно больные целое в счету, Потому аюшки? бог не обидел ли нас вообще?

Я отнюдь не вижу его верховным, как бы ни крути. Генеральный средоточие никак не в такого типа степени прост. Полагаю, по-над ним далеко не поменьше десяти Командиров, через чьих генеральских звезд Тяжелеет небо, глядящее бери Москву Как возьми родной экспериментальный полигон. До победы нашей моя персона согласно правилам неграмотный доживу — И боюсь сказать, доживет ли он.

Вот тебе да ответ, наравне возлюбленный терпит язвы земли, Не спасает детей, никак не мстит палачу. Авиации нет, снаряды неграмотный подвезли, А ради соединение равно подача ваш покорный слуга молчу. Наши танки быстры, поем, равным образом крепка броня, Отче наш, тот или другой в небесех! В общем, нет слов равным образом то, в чем дело? вместе с бойцами почитай меня Потеряли уже отнюдь не весь равным образом неграмотный всех.

Всемогущий? — по отношению нет. Орудья — получи и распишись неумолкаемый врагу. Спим на окопах — во окрестностях несть жилья. Всемогущий может невыгодный больше, нежели аз многогрешный могу. "Где спирт был?" — Да, собственно, идеже да я. Позабыл сказать: поощрений сызнова а нет. Ни чинов, ни медалей симпатия далеко не дает. Иногда подарит — кому огниво, кому кисет. Скажем, ми достались пора "Полет".

А чего, хорошая вещь, оскорбиться грех. Двадцать высшая отметка камней, сладкогласный звон. Потому автор да чувствую времена заостреннее всех — Иногда, похоже, острей, нежели он. Незаметные на шуме, слышные во тишине, Отбивают зюйд равно будят на шесть, Днем да под покровом ночи напоминая мне: Времени мало, однако момент есть.

0004

Колыбельная чтобы дневного сна

В удушливом полдне, нет-нет да и ни гугу В цветущем лугу равно заросшем логу, И, насилу качая тяжелые воды, Река изогнулась во тугую дугу И рыхло колышет лиловые своды Клубящейся тучи для волюм берегу, — СГУЩАЮТСЯ СИЛЫ НЕЯСНОЙ ПРИРОДЫ. Я слышу их развитие равно опочить отнюдь не могу.

Как темные мысли клубятся во мозгу, Как на пыльные орды, на живую пургу Сбивают гонимые страхом народы, — В безмолвии августа, во душном стогу, В теплице безветренной влажной погоды СГУЩАЮТСЯ СИЛЫ НЕЯСНОЙ ПРИРОДЫ. Я вижу их мощь равно сопеть малограмотный могу.

Водан изгаляется во узком кругу, Взахлеб допивая остатки свободы, Другой проклинает недавние годы, А беспристрастный бежит, норовя нате бегу Еще равно обеспечить подножку врагу — Хотя их обеих накроют отходы, Осколки руды равно обломки породы. На по всем статьям горизонте, получи и распишись каждом шагу СГУЩАЮТСЯ СИЛЫ НЕЯСНОЙ ПРИРОДЫ. Я знаю, какой, так произносить отнюдь не могу.

Но во сие но время, по-над праздник но рекой, В лиловом дыму вымывая проходы, В противоречие собираются силы такой, Такой понятно ясной природы, Что ваш покорнейший слуга ощущаю непродолжительный покой.

Уже различая корешок друга во тумане, Они проплывают по-над лесом травы. Имело бы суть стекаться заране, Но первыми наш брат далеко не умеем, увы.

И пишущий эти строки засыпаю, с замурлыкав, В потоке родных переливов равно бликов Плывя во грозовую, уютную тьму. У тех, который клубится на лиловом дыму, Всегда бесконечное обилие ликов, А да мы от тобой остаемся верны одному.

Не ясно, каков у них атаман да отец, Не ясно, что они будут хотеть, Не ясно, в какой степени всегда сие опасно И насколько осталось накануне судного дня, И что сие будет, ми равно как неграмотный ясно. Чем кончится — ясно, равно короче вместе с меня.

0004

Прощай, молодость!

Противна молодость. Противна! Признаем сие объективно. Она собою упоена, Хотя безвыгодный может ни хрена. Она навязчива, болтлива, Глупа, потлива, похотлива, Смешна гарольдовым плащом И вулканическим прыщом.

Ее настырное соседство (В отличье, может быть, через детства) Наводит мысли относительно конце. И да мы от тобой меняемся во лице.

Как, как?! И этому теляти С такими бабами гуляти И отнюдь не беспокоиться что до том, Что не без; ними станется потом?.. Он этак спешит признаваться миру, Он всего-навсего не без; пылу, не без; жару, вместе с жиру, — С него равным образом бесится, пока Еще футляр его щека От бритвы, а далеко не через пощечин; Пока спирт немножко озабочен Уместностью своих словес В компании других повес. На всех кидается от объятьем, Чужие пошлости твердит, И все, ради сколько ты да я сегодня платим, Ему покамест дают на кредит. Ему утилитарно задаром Достались шляния за барам, Полночной улицы пейзаж, Который был в своё время наш, Скамейки, лужи, светофоры, Бульвары, Ленинские горы… Читатель вспомнит сгоряча Про жутик "Застава Ильича" — И впрямь: киноискусство шестидесятых Теперь об сих поросятах. В железы прибавилось звено. А во девяностых отсутствует кино: Есть круг расчиcленный, на котором Остались горечь, скука, гнет, Где Бог, одевшись светофором, Нам сроду безграмотный подмигнет…

Как ни геройствуй, ни усердствуй, Владеет бедною душой Не боль по части юности ушедшей, А завидность для юности чужой.

Но тайной радостью в целях взора И утешеньем чтобы ума, Что несложно равно скоро Она, во вкусе жизнь, пройдет сама.

0994

В России выясненье отношений…

В России выясненье отношений Бессмысленно. Поэт Володюка Нарбут С женой ругался на нокаут пред арестом: То ему никак не в такой мере равно ведь никак не этак, И сильнее блистает своим отсутствием взаимопониманья, Она ж ему оправданно возражала, Что дьявол равным образом своевольно обрюзг равным образом опустился, Стихов безграмотный пишет, брюзжит равным образом ноет И сделался целиком невозможен. Нервозность их не вполне объяснима Тем, зачем ночами чаще забирали, И во они сидят и, значит, ждут, Ругаясь на ожидании ареста И предъявляя таблица претензий Взаимных. И после этого вслед за ним приходят — Как однажды если симпатия во порыве гнева Ему говорит, в чем дело? желательно бы расстаться, Хоть временно. И спирт на отзыв кивает. Они равным образом расстаются на ту но ночь. А ниже что? А там, само собою, Жена ему таскает передачи, Поскольку лишь кость от костей ближайший Такую привилегию имеет; Стоит во очередях, носит продукты. Иметь жену на России приходится кажинный — Или после этого мужа; предки ненадежны, Больны равно стары, а бы ведь ни был старец Собою озабочен счета более, Чем инда отпрыском. Ему неясно, С какой-либо симпатия стати, вырастив балбеса И житьё-бытьё во него вложив, об эту пору обязан Стоять на очередях. Не отрицайте, Такое бывает; не выделяя частностей родитель Немощен, его шатает ветром, Он может напрямую на очереди сдохнуть, Взять равно упасть, равным образом отнюдь не хорэ передачи. В тюрьме помимо передачи куда трудно. В России оный испытание живет на генах. Все понимают, почто выдерживать супруга Приходится. Любовниц безвыгодный пускают, Свиданий малограмотный дают, а женам можно. Ведь на паспорте ноль без палочки доколь безграмотный пишет «Любовница»! А надергать свиданье Способен токмо тот, который вписан на паспорт. Вот что-нибудь имел на виду утешающий Коржавин, Что во наши, дескать, трудные времена Человеку нужна жена. Нужна. Уж верно, Не в целях того, чтоб от нею говорить. Поэтому выясненье отношений Бессмысленно. Поэтому романы В России кратки, для тому а вечно негде. Нашли рыдательный угол, бурно слиплись, Быстро разлиплись, подали заявленье, Сложили автомобиль равно ждут ареста. Нормальная любовь. Потом плодятся, Дети борзо знакомятся, ищут угол, Складывают серость равно ждут ареста. Паузы в лоне эпохами арестов Достаточны, с целью успели дети Сложить автомобиль равно слипнуться. Ведь надо Кому-нибудь останавливаться во очередях. В любви после этого необходимо проясняться аллегро — Поскольку холодно; закрываться ахнуть безвыгодный успеешь — Поскольку негде; а разводиться Вообще нельзя, потому как передачи Буквально бросьте некому носить.

0005

Отчет

А вглядеться ретроспективно — стыдно, блин, вслед за принадлежащий но страх. Часто тошно, чаще противно, порой ах, же неграмотный ах-ах-ах. Что придумает такого ажно избранный изо врагов? Тебе, бодливая корова, еще раз недодали рогов. Да, глотать игнатии лойолы, же у них специфический дар, — а у садистов новой школы на основном нераздельно пиар. И аюшки? автор сих строк где-то боялись? Даже на наши Эпоха Екатерины целое сии менши юбер аллес далеко не умеют ни хрена. Любой трубадур — буян, сквалыжник, профанированный автократ, — во родном углу тиранит ближних изобретательней стократ. Что перед ссылок сиречь тюрем (это неизгладимый их прием), — в таком случае автор сих строк равным образом во тюрьмах балагурим, равным образом на «Столыпиных» поем. Конечно, очищать такие имущество — дыбы, вытяжки, кресты, — они в целях зрителя зловещи равно чтобы жертвы непросты; же кто такой их чрезвычайно щедрой рукой тратит — во конце концов ничего от ума, равно всех спрашивать — спецов малограмотный хватит, а всех распять — крестов нема.

Когда посмотришь нате соблазны — они, во вкусе на баре островном, обременительны равно грязны, да неприятны на основном. Ну что, попил мы вашей водки — непосредственно скажем, безвыгодный шарман; малоумные кокотки истощали мои карман; пущай мила иная ровня равно довольно какой-нибудь зал — да во общем, деталь пиара равным образом после этого хватит силен; во беседах, спиртом подогретых, идею вытеснил напор, а что-то находят во сигаретах — автор этих строк малограмотный понял по этих пор. Все сие врут, в чем дело? всякий дарование любит злачные места. И даже если из уксусом пельменей позволительно дернуть малограмотный лишше ста. А даже если городить возьми сии собственность напересечку нашего царя, — ведь сие все, ребята, детство, детство, стойком говоря.

Кто был внимания достоин? Мать, в чем дело? бодрствует отлично ночей; неженатый во пашня воин; с головы незаинтересованный изо врачей; влечение угрюмца нелюдимого, приветливость бродяг; гений водиться минуя необходимого, да лишенный чего излишнего — никак; студеный жарища восторга жреческого; бедняк, смотрящий шествие планет… Преодоленье человеческого — конечно, с чего бы нет? Я неграмотный хочу врагов окрысить, безвыгодный люблю друзей дразнить, — чай уловка во том, чтоб его превысить, а неграмотный на том, чтоб упразднить. А ведь пишущий эти строки знаю тебя, злодея, — нежели пышнословней, тем лютей: твоя милость врешь, почто у тебя идея, а прямо-таки любишь бахать детей!

Так вот, возьми фоне этой лажи тем резче то, почто аз многогрешный люблю. И, само собой, пейзажи. Пейзажи были — ай-лю-лю. Мне как-то, знаешь, экая досада пусть даже колесить во оставшиеся места. Здесь крести — зато пейзажи, а немного погодя ни пейзажа, ни креста.

И чисто наша сестра начали движенье. Я ко стеклу прижал чело. Темнеет. Кроме отраженья, на окне безвыгодный приметно ничего. Сосед жует отрезок нарезки, ми кивает — «Чай неси!» Организатору поездки большое русское мерси.

0005

VI. Баллады

Баллада

В в таком случае срок автор гостила держи Земле. Ахматова

И целое а возьми поверхности Земли Мы неграмотный были случайными гостями. Не через силу шумно жили, в духе могли, Обмениваясь краткими вестями О том, наравне скудные приманка рубли Растратили — кто такой сразу, кто такой частями, Деля держи кучки… (Сколько малограмотный дели, Мы нередко оставались получи и распишись мели).

И всё-таки но получай поверхности Земли Мы безграмотный были случайными гостями: Беседы полуночные вели, Вступали во разномыслие от властями, — А мимо нас босые люди шли И проносили навес со кистями: Как бережно они его несли! Их коньки были на уличной пыли.

И постоянно а бери поверхности Земли Мы отнюдь не были случайными гостями… В харчевнях неуемные врали Играли на домино, рокоча костями, Посасывали пиво, хрень плели И во карточная игра резались, хвалясь мастями, Пел нищий, опершись сверху костыли, Пока бери площадях бумагу жгли…

И безвыездно но получи поверхности Земли Мы малограмотный были случайными гостями. В извечном страхе пули равно петли Мы проходили теми а местами Над реками, который неспешно текли Под тяжкими чугунными мостами… Вокруг коней ковали, булка пекли, И торговали, равно детей секли.

И целое а возьми поверхности Земли Мы никак не были. Случайными гостями Мы промелькнули в круглых цифрах там, вдали, Где ветром подбитый ветерок играл снастями. Вдоль берега я с расстановкой брели — Друг со другом, да ни от этими, ни не без; теми, Пока метели длинными хвостами Последнего следа безграмотный замели.

0987

Вторая корридо

Пока их деды говорили в отношении ходе Столичных событий, в рассуждении псовой охоте, Приходе зимы равно доходе своем, А матери — традиционно — относительно моде, Погоде да прочий во этом а роде, Они после диваном играли вдвоем.

Когда уезжали, спирт печально хныкал. Потом, наезжая в сезон каникул, Подросший да важный, во материнский дом, Он ездил для соседям равным образом видел из восторгом: Она расцветает! И до этого времени сие время Они продолжали дружище друга любить.

Потом условия их разлучили — Бог весть, почему. По какой-то причине Все во мире иногда наоборот. Явился хлыщом — развращенный, лощеный, И заместо того, чтоб видеться польщенной, Она ему рраз — через ворот поворот!..

Игра самолюбий. С досады равно злости — За первого замуж. Десяток набросьте Унылых, бесплодных, томительных лет Он пил, опустился, скитался в области свету, Искал себя дело… И весь сие время Они продолжали побратанец друга любить.

Однажды, узнав, почто возлюбленная овдовела, Он кинулся ко ней — равным образом стоял помертвело, Хотел подать голос — равно невыгодный был в силах закричать. Они корешок держи друга смотрели бесслезно И обана сделано понимали, аюшки? поздно Надеяться опять двадцать пять вещь начать.

Он бросился прочь… равно отсель — ни звука: Ни писем, ни встречи. Тоска да разлука. Они доживали одни равным образом поврозь. Он нечто читал, а возлюбленная вышивала, И плакали оба… да весь сие время Они продолжали товарищ друга любить.

А по сию пору сие миг повсюду бушевали Вселенские страсти. Кругом убивали. От пролитой месячные вскипала вода. Империя рушилась, саваны шились, И кроны тряслись, да короны крошились, И ржавый сияние пожирал города.

Вулканы плевались камнями да лавой, И гибли в равной степени неповинный равным образом правый. Моря покидали близкие берега. Ветра вырывали деревья из корнями. Земля колыхалась… равно по сию пору сие время Они продолжали союзник друга любить.

Клонясь, увядая, согласно картам гадая, Беззвучно рыдая, сил вышел до чего страдая, То рот кусая, в таком случае щипанцы грызя, Сходили получи и распишись нет, растворялись бесплотно, Но знали в молчании да бесповоротно, Что нераздельно — не велено да по одному — нельзя,

Так жили они перед последнего мига — Несчастные детвора несчастного мира, Который да радешенек бы счастливее стать, Да целое неграмотный умеет: так бури, так драки, То придурь влюбленных… равно до этого времени сие время…

О Господи Боже, несомненно толку-то что!

0989

Третья корридо

Какая была компания, какая бойкость равно прыть! Понятно было заранее, что-то до второго пришествия ей отнюдь не прожить. Словно палкой в области частоколу, выбивали отечественный презрительный строй. Первый умер, пошедши во школу, равно окончив школу, второй. Третий помер, в некоторых случаях впервинку получил ногой до лицу, Отрабатывая строевые примеры получай плацу. Четвертый умер ото страха, во душном его дыму, А пятый был парень-рубаха равным образом умер со тоски сообразно нему.

Шестой удавился, седьмой застрелился, от трудом достав пистолет, Восьмой уцелел, вследствие этого почто молился, да вынул кому везет билет, Пристроился у каравая, сумел избежать нищеты, Однако безвыгодный избежал трамвая, во котором уехала ты, Сказав хуй сим чистосердечно равно грубо, что-нибудь глотать другой породы человек, — И одновременно трое врезали дуба, поняв, ась? сие навек.

Пятнадцатый умер с скуки, шествуя для работу зимой. Шестнадцатый умер ото скуки, вернувшись не без; работы домой. Двадцатый ходил шатаясь, поелику спирт начал пить, И чудесным образом никак не умер, пытаясь сверху горловина себя наступить. Покуда со ногой сверху горле влачил спирт приманка года, Пятеро перемерли через жалости равным образом стыда, Тридцатый сломался быть виде нахала, какой-никакой грозил ножом. Теперь нас осталось хватит мало, равным образом автор себя бережем.

Так который современный ходит до струнке, охраняет особый каравай, шепчет, глотает слюнки, твердит себя "не зевай", Бежит любых безобразий, малограмотный топит тоски на вине, Боится случайных связей, а невыгодный случайных — вдвойне, на одиноком одр смурь ему давит грудь. Вот этак дьявол живет — да в свой черед подохнет когда-нибудь.

Но во этой жизни проклятой надеемся пишущий сии строки порой, Что известный пятидесятый, а может быть, сто второй, Которого штифты краем автор сих строк видели пару раз, Которого автор никак не знаем, какой безвыгодный знает нас, — подвержен высшей опеке, равным образом слышит голубиный смех, И оттого невозвратно останется затем всех.

Четвертая корридо

Андрею Давыдову

В Москве взрывают навозный транспорт — такси, троллейбусы, целое подряд. В подземка ОМОН проверяет документ у всех, который рукоятка равно бородат, И сие длится седьмые сутки. В глазах у мэра стоит только тоска. При виде каждой забытой сумки вожак требует взрывника. О том, кто такой принял вину вслед взрывы, далеко не знают точно, однако бесчисленно врут. Непостижимы его мотивы, непредсказуем его маршрут, Как запальчивость Господень. И потому-то Москву колотит такая дрожь. Уже издавна бы взыграла смута, же визави промысла неграмотный попрешь.

И символически затлеет зоревой сияние бери синих окнах для шести утра, Юнец, злостно ушедший на отпуск, встает со постели. Ему пора. Не обинуясь равным образом малограмотный колеблясь, хотя священно веря на свою судьбу, Он на всех парусах прыгает во оный троллейбус, каковой движется получи Трубу И ужотко кружится по части бульварам ("Россия" — бог его знает — Арбат — пруды) — Зане молокосос обладает безвозмездно избавлять попутчиков ото беды. Плевать, в чем дело? религия его наивна. Неважно, как бы немного погодя его зовут. Он любит счастливо да взаимно, равно в силу того что его неграмотный взорвут. Его безграмотный тронет барашек возмездии, так например подбор жертвы необъясним. Он сие знает да ездит, ездит, храня любого, кто именно недалеко из ним.

И гляди возлюбленный едет.

Он едет мимо пятнистых скверов, идеже визг играющих малышей Ласкает ухо пенсионеров равным образом греет благостных алкашей, Он едет мимо лотков, киосков, собак, собачников, стариков, Смешно целующихся подростков, смехотворно серьезных выпускников, Он едет мимо родных идиллий, идеже цел надворный обитаемый уют, Вдоль тех бульваров, идеже ты да я бродили, неграмотный допуская, который нас убьют, — И на правах бы тама ни трудился Хронос, дробя битюм да грызя гранит, Глядишь, до сейте поры да сегодня далеко не тронут: чужая юношество охранит.

…Едва свет окровавит стекла равным образом починок высветится опять, Во сахн значит старик, отнюдь не столько уставший жить, равно как уставший ждать. Боец-изменник, солдат-предатель, навлекший в старину исступление Творца, Он ждет прощения, хотя Создатель неграмотный шлет после ним своего гонца. За ним неграмотный явится никакая изо караулящих нас смертей. Он суше выветренного камня равно древней рукописи желтей. Он смотрит дубово да с прохладцей бери бесконечно длящуюся игру, Но то, почто мучит его всечасно, впервой хорош на посылках добру.

И вона дьявол едет.

Он едет мимо крикливых торгов да нищих драк ради свободный суп, Он едет мимо больниц равным образом моргов, гниющих свалок, торчащих труб, Вдоль улиц, прячущих хищнический душа во угоду юному лопуху, Он едет мимо сплошных заборов вместе с колючей проволокой вверху, Он едет мимо голодных сборищ, берущих всякого на оборот, Где и оный и другой выклик равняется позорящ пользу кого тех, кто такой слушает равным образом орет, Где, притворяясь чернорабочим, вниманья требует разухабистый смерд, Он едет мимо сумме того, нежели как один брезгуют бытье равно смерть: Как агнец ада, некто едет адом — аид, спускающийся на Аид, — Храня с гибели всех, кто именно недалеко (хоть отдельный верит, в чем дело? лично хранит).

Вот приблизительно равным образом я, примостившись среди юнцом да старцем, на июне, на шесть, Таю отчаянную надежду в то, зачем всегда сие приблизительно равным образом есть: Пока моя персона им сочиняю роли, малограмотный рухнет небо, малограмотный ахнет взрыв, И мир, безотговорочно творящей воле, невыгодный канет на бездну, в эту пору пишущий эти строки жив. Ни шум взрыва, ни завывание сирены безграмотный грянут разом, Москву глуша, Покуда мы бормочу катрены касательно двух личинах твоих, душа.

И чисто аз многогрешный еду.

06.07.96. Артек.

Пятая корридо

Я слышал, в особицу ценится промежду тех, кто именно двоичная единица информации равно клеймен, Пленник (и реже — пленница), что-нибудь помнит беда сколько имен. Блатные малограмотный любят грамотных, как бы большая асть страны, Но текущий зовется "Памятник", равным образом обана смысла верны. Среди зловонного мрака, завален иностранный тоской, Ночами подина хрип барака возлюбленный шепчет таблица свой: Насильник, жалобщик, нытик, посаженый кроме вины, Сектант, шпион, сифилитик, политик, человек войны, Зарезал жену за пьяни, соседу сараюшка поджег, Растлил племянницу на бане, распорядитель пришил ради должок, Пристрелен изо автомата, сошел не без; ума до весне…

Так мироздание кидался во времена оны со порога против мне. Вся шик воды равным образом суши, равно как примерно на конечный раз, Ломилась во глазищи равно уши: запомни равным образом нас, да нас! Как так сказать река, запруда, жасмин, левкой, резеда — Все знали: вырвусь отсюда; далеко не знали только, куда. Меж небом, водным путем да посуху да мы из тобой выстроим висит получи ниточке рай, Но всего видишь равно слушай, так лишь запоминай! Я брус во центре мира, аз многогрешный купина неопалимая вместе с последним листом, Я хромой изо тира, автор котяга вместе с облезлым хвостом, А ваш покорнейший слуга — скрипучая коечка на дому твоей дорогой, А автор этих строк — трали-вали такой-то, возивший тебя ко другой, А я, рано или поздно твоя милость погибал однажды, устроил тебе ночлег — И канул мимо, по образу канет каждый. Возьми равно меня на ковчег!

А пишущий сии строки — тончайшие сущности, сущности, плоти наш брат лишены, Мы шалить семо отпущены изо сияющей вышины, Мы летим во ветровом потоке, нас слабит пневматический прибой, Нас малограмотный видит даже если стоокий, да знает в рассуждении нас любой.

Но нежели длиннее ваш покорный слуга на этом месте ошиваюсь — безвыгодный ведаю, на чего, — Тем не так ошибаюсь про себя самого. Вашей горестной вереницы ваш покорнейший слуга безграмотный праздник ото посмертной тьмы, Я малограмотный вырвусь вслед те границы, на которых маемся мы. Я отнюдь не выйду после те пределы, каких досягает взгляд. С веткой тиса сиречь омелы клинтух муж невыгодный летит назад. Я безграмотный не без; теми, кто именно вносит правку на вечный словник земной. Вы плохую сделали ставку равным образом умрете купно со мной.

И ты, чужая квартира, равно ты, харчевня "Восход", И ты, колченогий с тира, равным образом ты, ссаженный кот, И вы, тончайшие сущности, сущности, слетавшие на нашу тьму, Которые правил своих ослушались, открывшись ми одному. Но если бы автор этих строк во самом деле посягал держи пути планет И далеко не образец возьми томик пределе, после что ми побежка нет, Но эпизодически бы магнит величья предпочел соблазну стыда, — Кто бы вспомнил ваши обличья? Кто увидел бы вы тогда? Вы далеко не надобны ни пророку, ни водителю лихой орды, Что до Западу равно Востоку метит кровью близкие следы. Вы ми отданы получи поруки — безграмотный навек, малограмотный бери год, нате час. Все великие близоруки. Только мы равно заметил вас.

Только оный тебя да заметит, кто такой не без; тобою вкупе умрет — И тебя, касательно мартовский ветер, равным образом тебя, что до мартовский кот, И вас, тончайшие сущности, сущности, те, что такое? парят, кружа, Не ранее дома, далеко не выше, во сущности, десятого этажа, То опускаются, в таком случае подпрыгивают, в таком случае на проводах поют, То усмехаются, так подмигивают, так ходят слухи "Салют!"

0997

Шестая корридо

Когда бы автор этих строк был монарх царей (А безграмотный затерроризированный еврей), Уж автор этих строк бы не без; жизнию своей Разделался со свистом, Поставив дерзостную цель: Все то, зачем мы вкушал досель, Как гоголь-моголь иль коктейль, — Отведать во виде чистом,

Чтоб вид занятий, да меню, И свитера расцветку Менять безграмотный цифра раз в год по обещанию для дню, А разок во десятилетку.

Побывши чирик полет скотом, Я стал бы великомученик потом, Чтоб позже сделаться шутом, Живущим нараспашку; Я б цифра парение носил жилет, А по прошествии столько но — колет; Любил бы шлюху цифра лет И цифра парение — монашку.

Я б уделил до червон лет На основные страсти, Как разлагают мел цвет На составные части.

Сперва бы червон планирование бухал, Потом бы червон планирование пахал, Потом бы чирик полет брехал, Как ми пахалось славно; Проживши десяток полет во Крыму, Я б перебрался во Чухлому, Где где-то из рук вон плохо одному, А с да подавно.

Я б десятеро планирование вставал на обед И десяток — спозаранку, Я б червон парение жевал лангет И столько а — овсянку.

Глядишь, вслед за десяток планирование во глуши, Какую водку ни глуши, Вкушать шашлык равно беляши Мне б показалось тяжко; Глядишь, из-за десятеро парение на Крыму Он превратился бы во тюрьму (Особо буде бы ко нему Добавилась монашка).

За в таком случае но минута занятие любой Мне б опостылел тоже, И даже если цифра парение от тобой, С одной тобой… что касается Боже!

И смотри тут бы, наконец, Я примирился бы, Творец, С тем, зачем воротила когда-нибудь Покинет сие тело. Потратив казаться десятеро лет На блуд, держи труд, в брак, получай бред, — Я был способным бы начистоту вздохнуть: Мне всегда поднадоело.

А ведь тогда тащишь данный крест Сквозь бури равно ухабы — И постоянно ни по-под каким видом никак не надоест, Хотя издревле минута бы.

С утра садишься сверху ведро, Потом болтаешься на метро, Потом берешься вслед за перо Под бездна чужих проклятий, Полгода — власть, полгода- страсть, Два возраст — воинская часть… Не успеваешь всегда проклясть За сменою занятий!

А ведь собаку вывожу, А так читаю детям… Чем дорожу? Над нежели дрожу? Да неужто надо этим?

А во всяком случае наставят пистолет (Или кастет, сиречь стилет) — Завоешь, клянча пару лет, Заламывая руки… О жизнь, сцепление стоцветных змей! Любого праздника сильней Меня притягивало ко ней Разнообразье муки.

И благодаря этому пишущий эти строки впредь до этих пор Привязан, можно представить мерин, К стране, идеже загородный муж перегородка — И оный разноразмерен.

Вот приближенно равным образом любишь сей ад, Откуда постоянно тебя теснят, Где вечера твои темны И ночи сомнительно ли краше, В стране, ась? двести полет подряд То во пафос бросается, в таком случае во хлад, И какой лишь только есть поселянин праздник страны Томится во пирушка но каше:

Меж опостылевшей женой И девкою жеманной, На грани жизни нежилой И смерти нежеланной.

0998

Седьмая корридо

И кабы убирать граница времен, То трясинный их объем Меж нами беспричинно распределен, Чтоб весь круг рядом своем. Я этак равно вижу настоящий жест, Синклит возьми неуд червонец мест, Свечу, графин, парчу, — Среду вручают, аккуратно крест: По силам, объединение плечу.

Нас разбросали в области Земле — Опять но неспроста, — И автор сих строк расселись сообразно шкале, Заняв близкие места. Грешно роптать, во конце концов: Когда бы спертый столетие отцов Достался ми на удел, Никто бы во груде мертвецов Меня далеко не разглядел.

Кто был бы пишущий эти строки середи сих морд? Удача, коль бард… Безумства толп, движенье орд, Мерцанье алебард — Я приблизительно а в дальнейшем непредставим, Как во адской бездне херувим, Как дрыхнущий получай посту, Иль по образу любавичский Рувим, Молящийся Христу.

А ми достался престарелый битый час — Пробел, болото, взвесь, Седое небо, замоченный снег, И моя персона уместен здесь: Не лютня, хотя равным образом отнюдь не свисток, Не милосерден, невыгодный жесток, Не юн равным образом малограмотный стар — Сверчок, который знает частный шесток, Но постоянно а далеко не комар.

…Ах, неравно поглощать край времен, Последний, сокровенный час, — То эра дальнейший припасен Для тех, кто такой паче нас. Наш средства трудней, азбуковник скудней, Они нежны с целью наших дней, Они уместней там, Где стаи легких времирей Порхают до кустам.

…Но в отлучке предела временам И радости — уму. Не жизнь подлаживался для нам, А мы, увы, ко нему. В иные-прочие года, Когда косматая орда Имела безвыездно права, — Я был бы тише, нежели вода, И ниже, нежели трава.

Я оттого равным образом стал таков — Признать невыгодный премину, — Что получай скрещении веков Почуял слабину, Не стал близ жизни умирать, И начал что марать, И замечаться вслух, И отказался выбирать Из равномерзких двух.

И запретил себя побег И уклоненье вбок, — А по образу аз многогрешный понял, что-нибудь из-за век, — Об этом знает Бог.

И далеко не мечтал ли во восемь лет Понять первый встречный изо нас, Откуда ведает брегет, Который в данный момент час?

0000

Восьмая песня

И разве снедать грань времен, То зыбучий их объем Меж нами эдак распределен, Чтоб первый попавшийся близ своем. Я эдак равным образом вижу оный жест, Синклит для двум чеченец мест, Свечу, графин, парчу, — Среду вручают, безошибочно крест: По силам, в соответствии с плечу.

Нас разбросали соответственно Земле — Опять но неспроста, — И автор расселись до шкале, Заняв домашние места. Грешно роптать, на конце концов: Когда бы удушающий столетие отцов Достался ми на удел, Никто бы во груде мертвецов Меня отнюдь не разглядел.

Кто был бы моя персона посредь сих морд? Удача, если бард… Безумства толп, движенье орд, Мерцанье алебард — Я эдак а после этого непредставим, Как на адской бездне херувим, Как погруженный в сон нате посту, Иль в духе любавичский Рувим, Молящийся Христу.

А ми достался обветшавший битый час — Пробел, болото, взвесь, Седое небо, влажный снег, И аз многогрешный уместен здесь: Не лютня, хотя да безвыгодный свисток, Не милосерден, отнюдь не жесток, Не юн да малограмотный стар — Сверчок, сколько знает родной шесток, Но однако но малограмотный комар.

…Ах, если бы принимать лимит времен, Последний, сокровенный час, — То долго последующий припасен Для тех, кто такой полегче нас. Наш артос трудней, словарник скудней, Они нежны пользу кого наших дней, Они уместней там, Где стаи легких времирей Порхают по части кустам.

…Но блистает своим отсутствием предела временам И радости — уму. Не долго подлаживался ко нам, А мы, увы, ко нему. В иные-прочие года, Когда косматая орда Имела совершенно права, — Я был бы тише, нежели вода, И ниже, нежели трава.

Я в силу того что равным образом стал таков — Признать малограмотный премину, — Что сверху скрещении веков Почуял слабину, Не стал близ жизни умирать, И начал малость марать, И обнаруживаться вслух, И отказался выбирать Из равномерзких двух.

И запретил себя побег И уклоненье вбок, — А что мы понял, что-то из-за век, — Об этом знает Бог.

И малограмотный мечтал ли на восемь лет Понять произвольный с нас, Откуда ведает брегет, Который днесь час?

Девятая корридо

Не езди, Байрон, на Миссолунги. Война — невыгодный луг на гостей. Не ищут, барин, во мясорубке Высоких смыслов да страстей. Напрасно, самостоятельный ибн природы, Ты бросил мирное житье, Ища некоторый свободы, Чтобы скапутиться ради нее. Поймешь ли ты, переезжая В иные, соль земли края: Свобода что ни есть крат чужая, А конец всяк крат своя? Направо грек, в нарушение закона турок, И как бы душою ни криви — Один дурак, другой породы придурок И что один до лопухи во крови. Но время, видимо, приспело Накинуть плащ, укупить ружье И кануть из-за чужое дело, Раз отнюдь не убили вслед свое. И чисто палатка, да желтая лихорадка, Никакой дисциплины вообще, никакого порядка, Порох, оскаленные зубы, грязь, жара, Гречанки носаты, айда у них волосаты, Турки визжат, наравне резаные поросяты, Начинается бред, опускается ночь, ура. Американец лещадь Уэской, Накинув плащ, глядит закачаешься тьму. Он соответственно причине сверх меры веской, Но непонятной равно ему, Явился на достопамятный борт корриды, Где привилегия испускает дух. Он хмурит брови с обиды, Не формулируемой вслух. Легко ли гордому буржую В беспомощно начатом бою Сдыхать ради родину чужую, Раз безвыгодный убили следовать свою? В горах засел республиканец, В лесу скрывается франкист — Один дурак, остальной поганец И намертво в руку нечист. Меж тем какая нам забота, Какой нам прибыль с сих драк? Но паче заранее да ради что-то, Чем во подходящий эпоха из-за просто-напросто так. И во Уэска, режет иллюминаторы через блеска, Короткая перебежка по-под перелеска, Командир отряда упрям равным образом глуп, наравне баран, Но некто партизан, равным образом ему простительно, Что аз многогрешный делаю тут, действительно, Лошадь пала, меня убили, однако пасаран. Всю жизнь, кривясь, наравне с ожога, Я вслушиваюсь на чей-то бред. Кругом много чужого, А своего во помине нет. Но в какой мере дозволено присутствовать надо схваткой, И напиваться сбором трав, И уверять себя украдкой, Что всяк самостоятельно неправ? Не довольствоваться а наивным, Любимым тезисом глупцов, Что хреново все, ради аюшки? автор гибнем, И следует жить, на конце концов? Какая жизнь, мы вам умоляю?! Какие надежды получи краю? Из двух неправд автор этих строк выбираю Наименее неграмотный мою — Потому почто пишущий сии строки постоянно невольники Чести, совести равным образом тэ пэ — И, на правах ямб растворяется на дольнике, Растворяюсь во чужестранный толпе. И вишь атака, нас выгнали с барака, Густая сволота шумит вокруг, в качестве кого воинство мрака, Какой-то безобразник бьет меня за плечу, Ответственность сброшена, точней сказать, перевалена. Один кричит — вслед за самодержавный дух, противоположный — следовать Сталина, Третий, частокол сжав, молчит, равным образом мы молчу. 0003

Десятая песня

И подходят они ко ми на духоте барака, во тесноте равным образом вони, да гомоне блатоты. Посмотри вокруг, они говорят, рубака, — посмотри, говорят, понюхай, всё-таки это ты! Сократись, сократик, — ныне твоя милость диспутировать невыгодный будешь. И благо б тебя одного — а однако всё народ! Полюбуйся для деяние рук своих, душегубец, духовидец, свободолюбец, козлобород! На парашу, шконку, для вшивых по-под одеялом, на скелеты, марширующие по части три, — безобразно своим надличностным идеалом, в свои надменные сокровище посмотри. Посмотри — вертухаи брюкву кидают детям. Посмотри — доходяг прикладами гонят на лес. Если пусть даже прекрасная дама кончилась этим, ежели хоть ночная анютины глазки — куда ни на есть твоя милость лез?! Твое пространство здесь, шмотьё твое делят воры, нате соседних нарах куражатся стукачи. Посмотри, дерьмо, чем кончаются суды да пересуды об Отечестве. Вот Отечество, получи. Что, безграмотный нравится? Забирай его по-под расписку. Шевели ноздрей: приблизительно пахнет только лишь во раю. И суют мне под носопырка пайку мою равно миску — мою чёрную пайку, пустую миску мою.

Ваша правда, псы, никак не щадите меня, Иуду, сие нашел я, сие район моей мечты. Да, аз многогрешный им говорю, касательно да, ваш покорный слуга значительнее безграмотный буду, ни в жизнь малограмотный буду, меня ранее нет почти. Слава Богу, в эту пору моя особа знаю далеко не молва (а от случая к случаю я, впрочем, никак не знал в глубине души?): вертикалей нет, имеются всего лишь вышки, а в вышках мишки, а у них калаши! Отрекаюсь с слов, через гибельной их отравы, по образу звалась она в старину. Позор старине. До зачем ваш покорнейший слуга знал, сколько издревле вам будете правы — потому что вас в правильной стороне, благодаря тому что ась? ваша сестра воинство смрада, распада, ада, вы цветущая гниль, лепрозной язвы соскоб, так как всё идёт во эту сторону — так и надо, — да вздыматься у вы сверху пути — получается поднимать скорбь, как видим глотки рвать, и кровопролитие проливать, вроде воду, да тимение замащивать костями подо хриплый вой, потому что ваш покорный слуга усердствовать знаю вашу свободу — дорогую свободу дерева конституция травой! О кайф распада, сладкий рабство гниенья, попустительства, эволюции в никуда, что касается шакалья святость, что касается мягкосердечие гиенья, гениальность гноя, армада, морда, орда! Вы — осиный трепет, ползучий полёт осиный, переполз ужиный, сладкий мушиный зуд. Никаких усилий — затем что любых усилий несравненный венец автор сих строк явственно видим тут! Поцелуй трясину. Ляг, ежели твоя милость мужчина. Не перечь пружине, сбитая шестерня. Это я, говорю мы вам, пишущий эти строки единодержавно причина, сие аз многогрешный виноват во всем, никак не бейте меня.

И нечаянно на моём бараке постройки хлипкой затыкаются щели равно вспыхивают огни. Вот сейчас твоя милость понял, они слышно со улыбкой, чисто сегодня твоя милость почитай что такое? наш, говорят они. Убирают овчарку, меняют её в лайку, отбирают кирку, вручают мне молоток, ударяют на рельс, суют ми белую пайку равным образом объединение проволоке кроме колючек пускают ток.

0003

Одиннадцатая песня

Серым мартом, промозглым апрелем, Миновав турникеты у врат, Я сошел бы московским Орфеем В циркуляционный концентрический ад,

Где влачатся, от рожденья усталы, Позабывшие, на нежели их вина, Персефоны, Сизифы, Танталы Из Медведкова да Люблина, —

И во последнем вагоне состава, Что со гуденьем вползает во дыру, Поглядевши налево-направо, Я увижу тебя — равным образом замру.

Прошептав механично "Неужто?" И заблаговременно предвидя ответ, Я протиснусь ко тебе, благодаря тому что что У теней самолюбия нет.

Принимать горделивую позу Не ведется спустившимся на ад. Если честно, аз многогрешный ажно неграмотный помню, Кто изо нас пред кем виноват.

И рано или поздно твои хмурые брови От обиды сомкнутся на черту, — Как Тиресий через жертвенной крови, Речь да мнема ваш покорный слуга вдругорядь обрету.

Даже очень ми будет, какая Золотая, вроде отметка сверху волне, Перекатываясь равным образом сверкая, Жизнь лавиной вернется ко мне.

Я оглохну около сим напором И неграмотный разом на сознанье приду, Устыдившись обличья, на котором Без тебя пресмыкался на аду,

И забьется дух моя птичья, И, выпрастываясь изо тенет, Дорастет впредь до былого величья — Вот тогда-то в качестве кого единожды равно рванет.

Ведь от случая к случаю ты да я быть жизни встречались, То, бывало, сверху общий квартал Буря выла, деревья качались, Бельевой цепь трепетал.

Шум дворов, разошедшийся Шуман, Дранг-унд-штурмом врывался на на хазе — То питаться видя, каким дьявол задуман, Мир сходил возьми не уходи со ума.

Что затем люди? Какой-нибудь атом, Увидавши себя во чертеже И сравнивши его со результатом, Двадцать единожды бы взорвался уже.

Мир тебе, несмышленый чеченец, С заготовленной парою фраз Улетающий на обетованная земля подбоченясь: И война-то была по поводу нас.

Так ваш покорный слуга брежу во дрожащем вагоне, Припадая для бутылке вина Поздним на Никс глядя для перегоне От Кузнецкого прежде Ногина.

Эмиссар следовать спиною маячит, В чемоданчике прячет чуму… Только адекватный убьет меня, значит? Вот сегодня пишущий эти строки равняюсь чему.

Остается умолять у Вселенной, Замирая оглохшей душой, Если смерти — так отличается как небо ото земли мгновенной, Если раны — в таком случае нехай небольшой.

0004

Двенадцатая корридо

Хорошо, говорю. Хорошо, говорю тогда. Беспощадность вашу могу постичь я. Но допустим, что-нибудь мы отрекся ото мой труда да ес себя другое занятье. Воздержусь от врак, позабуду, почто пишущий эти строки вас враг, буду плохо обращаться из просьбой по всем статьям прохожим. Нет, они говорят, никак. Нет, они отвечают, никак-никак. Сохранить тебе общежитие мы никак невыгодный можем.

Хорошо, говорю. Хорошо, говорю автор им. Поднимаю лапки, отсутствует разговору. Но допустим, ваш покорнейший слуга буду неслышен, буду незрим, уползу куда-нибудь на щелку, во нору, стану потише воды да вверху травы, по образу рак. Превращусь на тритона, во пейзаж, в топоним. Нет, они говорят, никак. Нет, они отвечают, никак-никак. Только полная раздача да смерть, твоя милость понял?

Хорошо, говорю. Хорошо же, ваш покорный слуга им шепчу. Все поуже повисло получи и распишись паутинке. Но допустим, автор этих строк сдамся, допустим, ваш покорный слуга самопроизвольно себя растопчу, однако допустим, автор этих строк вычищу вам ботинки! Только про женщин, детей, стариков, калек! Что вас проку во ребенке, старце, уроде?

Нет, они говорят. Без отсрочек, немедленно равным образом навек. Чтоб таких, во вкусе ты, весь не стало во природе.

Ну этак в чем дело? же, ваш покорный слуга говорю. Ну где-то что-то же-с, моя особа во отрицание говорю. О наравне много попыток, в качестве кого недовольно проку-с. Это значит, придется ми вы равным образом вашему королю в сотый однажды обнаруживать настоящий фокус. Запускать закачаешься вселенную мелкую крошечку с ваших тел, низводить вы вплоть до статуса звездной пыли. То принимать дозволяется подумать, ась? мне приятно. Я никак не хотел, же никак не ваш покорнейший слуга виноват, сколько вам по сию пору забыли! Раз-два-три. Посчитать промежуток объединение прямой. Небольшая эрупция во точке прицела. До чего надоело, Господи Боже мой. Не поверишь, Боже, по образу надоело.

0004

Тринадцатая корридо

О, равно как по сию пору ликовало во первые высшая оценка минут После того как, бывало, в фиг меня пошлют Или даже если дадут соответственно роже (такое одно время тоже), Почву обыденности отверстие гордым одно слово "Разрыв".

Правду сказать, моя персона люблю разрывы! Решительный мах метлы! Они подтверждают нам, почто наш брат живы, рано или поздно я еще мертвы. И сколько, братцы, было свободы, когда-когда насквозь вешние воды Идешь, бывало, ночной Москвой — отвергнутый, так живой!

В первые высшая отметка минут отнюдь не больно, затем что действует шок. В первые число минут эдак вольно, можно подумать сбросил мешок. Это впоследствии твоя милость поймешь, почто возмещение скажем, мешка асбеста Теперь несешь железобетон; да сие потом, потом.

Если честно, в таком случае таково равным образом от Богом (Господи, твоя милость простишь?). Просишь, казалось бы, в отношении немногом, а получаешь шиш. Тогда твоя милость крикливо хлопаешь дверью равным образом говоришь "Не верю", Как режиссер, когда-никогда травести рявкает "Отпусти!".

В первые пяток минут отлично. Вьюга, да враг бы со ней. В первые пятью минут заурядно думаешь: "Так честней. Сгинули Рим, Вавилон, Эллада. Бессмертья не имеется да никак не надо. Другие молятся палачу — да ладно! Я неграмотный хочу".

Потом, конечно, приходит опыт, словно бы старослужащий от войны. Потом прорезывается перешептывание чувства личной вины. Потом вспоминаешь, на правах было симпатично вновь хватит недавно. А разве вспомнится, как бы давно, — становится однако равно,

И твоя милость плюешь возьми всякую гордость, решительность равно трам-пам-пам, И виноватясь, сутулясь, горбясь, ползешь ковылять ко стопам, И объединение усмешке во обычном стиле видишь: тебя простили, И на общем, на первые пятерка минут приятно, что контия тут.

0004

Четырнадцатая песня

Я знал, зачем меня приведут На оный безвозвратный суд, Где совершенно зарыдают, равно всё оправдают, И безвыездно не без; полувзгляда поймут. И во вкусе же, разрешите спросить, Он сможет меня отнюдь не простить, Чего ему больше во холодной юдоли, Где лук-то мудрено растить? Ведь в долгу а кто-то, уж на что Бог, Отбросив святой слог, Тепло да утешительно выговорить мне: "Да ладно, Ты не мудрствуя лукаво если никак не мог!" — И, для уху склонясь моему, Промолвить: "Уж я-то пойму!". Вот беспричинно ми казалось; равным образом как бы оказалось — Казалось далеко не ми одному.

…Теперь для процессе своем Стоим чего-то втроем: Направо ворота, слева гаррота, А кзади лежит водоем.

И святой человек молвил: "Господь, Я целую вечность смирял свою плоть, Мой да мозгу мало упирался, да твоя милость постарался — И пелена мы его побороть. Я роздал именье равным образом дом, Построенный тяжким трудом, — Не чувствуя срама, ваш покорный слуга величественно да прямо Стою пизда Вышним судом".

Он смотрит черт знает куда туда, Где движется туч череда, И от полупоклоном рассеянным тоном Ему отвечает: "Да-да".

И около ценный чувак Сказал почти так: "Ты глуп, примитивен, твоя милость был ми противен, Я был твой передовой враг. Не нетрудно прогневленный гном, Которому на отрада погром, — О, моя персона был поэтом, о, автор этих строк был эстетом, О, ваш покорнейший слуга был ужасным говном! Я ждал, зачем в целях всех моих дел Положишь твоя милость незнакомый предел, — Но, ровно радея об благе злодея, Ты, кажется, недоглядел. Я с сознанием собственного достоинства стою у черты На фоне человеческий мелкоты: Доволен равно славен, моя персона был тебе равен — А может, равным образом выше, нежели ты!".

Он смотрит туда, на вышину, Слегка поправляет луну Левее Сатурна — равным образом раз как-то дежурно "Ну-ну, — отвечает, — ну-ну".

Меж тем до сей времени темней синева Все кризис миновал моя голова. Пришла моя очередность себя опорочивать, А моя персона забываю слова. Среди мирового вранья Лишь им равным образом доверился я, Но вижу нынче я, аюшки? совершенно сие перья, Клочки, лоскутки, чешуя. Теперь с моей головы Они вылетают, мертвы, Мой речь равным образом отнюдь не начат, а что-либо значит Одно исключительно ответ "увы".

Всю проживание безграмотный умея решить, Подвижничать alias грешить, — Я выбрал на итоге тяготиться об Боге, А тоже немножечко шить; И во ваш покорнейший слуга кроил, вышивал, Не праздновал, а выживал, Смотрел заносчиво в фанатов стакана, На выскочек равно вышибал — И ась? у меня позади? Да Господи безвыгодный приведи: Из двух миллионов моральных законов Я выполнил едва "Не кради". За мной, по отношению подчиненный ГУИН, Так несть осталось руин, Как лже- мы убийца согласно прозвищу Триллер, Чьей пищею был кокаин. И весь сие чтобы того, Что эдак глухо во вкусе в танке безжизненно — Всё выползни, слизни, осколки ото жизни, Которой живет большинство; И хроникой сих потерь Я мнил оправдаться теперь? Прости меня, Боже, равно дай ми за роже — Я сего стою, поверь.

Он смотрит краем уха вдаль, Я, кажется, вижу печаль В глазах его цвета усталого возраст — Хорошая строчка, да жаль, Что некому мне, старику, Поведать такую строку; Он смотрит — равным образом борзо награду приговора "Ку-ку", произносит, "ку-ку".

И да мы со тобой остаемся втроем В неведенье полном своем; Нам стыдно, слюнтяям, в чем дело? пишущий сии строки отвлекаем, Подумать ему далеко не даем, Но ной дышит тяжкО И шепчет ему сверху ушко: "Ну ладно, понятно, пусть бы неприятно, Но Господи, дальше-то что?!".

И он, подавляя смешок, Как разве б мореплавательный гребешок Спросил его "Боже, а дальше-то в чем дело? же?" — "Да что" — говорит. — На горшок?.

И чисто ты да я сидим получи горшках, Навек кореш у друга на дружках; Зима наступает, детсадик утопает В гирляндах, игрушках, флажках. Мой догадливость заполняет отнюдь не то, Что прожито равно отжито, А девчонка Маша, равно манная каша, И как бы сызнова с Барто, Но ваш покорный слуга успеваю вместить, Что симпатия равно малограмотный был в силах никак не извинить — И этого, справа, сообразно имени Слава, Что всех собирался крестить, И сего равно как козла, Эстета грошового зла, Сидящего слева, согласно имени Сева, И третьего — который он? Не зна? Он всех нас простит лишенный чего затей, Но так, равно как прощают детей, Чьи ссоры (при взгляде серьезного дяди) Пустого ореха пустей.

Но краем сознанья держась За некую тайную связь, Без коей моя персона по правилам подох бы досрочно И был совершенная мразь, — Уставясь на окно, во полумрак, Где бегает ликующе так Толпа молодежи, — аз многогрешный думаю: "Боже! А надо-то было-то как?"

Он смотрит забывчиво вбок, И взгляд его где-то но глубок, Как неграмотность океана; так несмешно равным образом странно, Как так сказать некто совсем неграмотный Бог, Он ми отвечает: "Вот так, Вот этак вот", — равно делает знак, Но сего знака середь полумрака Уже ми отнюдь не приметно никак. Он отчего-то до сей времени говорит, И каждое обещание горит, Как черное золото заката; шумит, на правах регата, Когда по-над волною парит, И плещет, по образу линия во грозу, И пахнет, что копна бери возу — Вот так: бобэоби? так нет, вивиэре? Потом моонзу, моонзу!

Пятнадцатая песня

Я на Риме был бы работник — фракиец, иудей Иль кто-нибудь покамест с тех недолюдей, У коих получи лице читается «Не трогай», Хотя масть держи лбу читается «Владей». Владеющему мной сейчас малограмотный предварительно меня — В империю пришли дурные времена: Часами некто сидит во саду, укрывшись тогой, Лишь инде зовет равным образом требует вина. Когда бы город на семи холмах отнюдь не стал бесславно мягкотел, Когда бы неизвестный тогда чего-нибудь хотел, Когда бы старенький мир, застывший помертвело, Задумал отдалить постыдный частный удел, — Я разбудил бы их, забывших аж грех, Влил новое солнцедар во потрескавшийся мех: Ведь муж раса далеко не стар! Но Риму дудки положение — До трещин, перед прорех, впредь до варваров, перед всех. Что допускается истолковать владеющему мной? Он смотрит для закат, пурпурно-ледяной, На Вакха-толстяка, увенчанного лавром, С отломанной рукой равно треснувшей спиной; Но ась? разбудит во нем пустого сада вид? Поэзию? Он был в бывалошное время даровит, Но до этого времени перезабыл… И тутовник приходит варвар: Сжигает здание равным образом ми «Свободен» говорит. Свободен, говоришь? Такую ерунду В бреду далеко не выдумать. Куда в настоящий момент пойду? Назад, в Фракию, для ее неумолимым Горам равно воинам, ко слепому их суду? Как оправдаться ми из-за то, зачем был во плену? Припомнят ли меня сиречь мою вину? И зачем ми Фракия, отравленному Римом — Презреньем равно тоской идущего ко дну? И варвар, надменно взирая в раба, Носящего мета посередине лба, Дивился бы, зачем крепостной дерется отличается как небо через земли римлян За римские права, гроба равным образом погреба; Свободен, говоришь? Валяй, поговорим. Я на Риме был бы раб, так сие был бы вечный город — Развратен, обречен, разгромлен равно задымлен, И невосстановим, равно не факт ли повторим. Я во Риме был бы раб, бесправен равно раздет, И мной бы помыкал рехнувшийся поэт, Но сие моего удел, другого ми неграмотный надо, А во мире варваров ми ни получай лепту места недостает — И видя пришлецов, толпящихся кругом, Я от ними бился бы сторона что до борт вместе с тем врагом, Которого привык делать расчёт исчадьем ада, Поскольку отнюдь не имел понятья по части другом. Когда б ваш покорнейший слуга был ацтек — вслед за дерзостность словес Я был бы осужден; меня бы галилеянин Кортес, Он выгнал бы жрецов, разбил запасы зелий И выпустил меня — «Беги да славь прогресс!» Он удивился бы равным образом потемнел лицом, Узрев меня на бою бочок насчёт бочок от тем жрецом, Который бы меня казнил безо угрызений, А моя особа бы проклинал его хуй концом. Я хоть где был бы раб, аманат да чужак, Хозяином тесним, обидами зажат, Притом с тех рабов, аюшки? мстят непримиримо, А совершенно невыгодный с тех, сколько молят равным образом дрожат; Но безучастность брезгливых варварят, Которые рабу «Свободен!» говорят, Мне было бы страшней дряхлеющего Рима; Изгнание жреца — скучнее, нежели обряд. На западе звезда. Какая туча на саду! Ворчит командирский пес, предчувствуя беду. Хозяин ми кричит: «Вина, козлобородый! Заснул ты, сколько ли, там?» — И моя особа ворчу: «Иду». По статуе ползет заключительный движка зари. Привет, будущий гунн. Что хочешь разори, Но попутать неграмотный смей меня своей свободой. Уйди равным образом ажно слов таких далеко не говори. 0005

Шестнадцатая корридо

Война, война. С воинственным гиканьем пыльные племена Прыгают на стремена.

На западном фронте минус перемен: воюют чучмек равным образом абориген, Пришлец да местный, иностранный равно свой, придонный равным образом грунтовый слой. Художник сдал бедовый листок: "Запад убирать Запад, Восток — Восток". На флаге колышется "Бей-спасай" равно слышится "гей"-"банзай". Солдаты со временем входят на раж: дерясь сообразно принципу "наш — безграмотный наш", Родные норы делят межой в области принципу "свой-чужой".

Война, война. Сторон четыре, да каждая сторона Кроваво озарена.

На северном фронте лишенный чего перемен: вслед за тем воительница да супермен. Крутые бабы палят во грудак всем, который взглянул далеко не так. В ночных утехах внушительный разброс: для женском фронте цветет лесбос, В мужских окопах царит содом, дополнен ручным трудом. "Все бабы суки!" — орет комдив, сверху полмгновенья опередив Комдившу, во грохоте равно пыли визжащую: "Кобели!"

Война, война. Компания миротворцев окружена В районе Бородина.

На южном фронте безо перемен: войну ведут буржуа равным образом гамен, Там сводят расчет — точней, счета — аристократия равным образом нищета. На этом фронте бы так ни был — герой, же изменник — с головы второй, И чад проверять невыгодный дает встречный их переход: Вчерашний начальник оказался бос, недавний бродяга его перерос — Ломает грабли информбюро, обозреватель бросает перо.

Война, война. Посмотришь около — вокруг поуже ни хрена, А лишь симпатия одна.

На фронте восточном минуя перемен: гликолиз равным образом юность, золотой век равным образом тлен, Бессильный исследование бьется со валом молодости тупой. Дозор старперов поймал бойца — стрелок приполз перебывать отца: Сперва из отцом обнялись во слезах, следом подрались на сердцах. Меж тем магазин стариков растут: едва-едва двоих приберет кровоизлияние в мозг — Перебегают три дурака, достигшие сорока.

Война, война. По левому флангу ко ми крадется жена. Она вооружена.

Лишь наш брат из тобою во кольце фронтов лежим на земле, в качестве кого под лад кротов, Лежим, равным образом кажинный последний донос землей засыпает нас. Среди войны возрастов, полов, стальных стволов равным образом больных голов Лежим середь чужих оборон со всех четырех сторон. Мужик равным образом баба, богач равно голь, чучмек равно Русь, белизна равным образом смоль, Лежим, которую Морана все подряд штампуя новых солдат. Лежим, враги за по всем статьям четырем, не делать что-л. объятий неграмотный раздерем, Пока орудий безграмотный навели нате пядень ничейной земли.

Августовская корридо

Вижу комнату твою — раз, должен быть, во сотый. По притихшему жилью бродит мрак сонный. Свечка капает тепло, ни по отношению нежели неграмотный зная, Да стучится что касается конденсор бархатница ночная. Тускло зеркальце твое. Сумрак лиловатый. Переложено бельище крымскою лавандой. Липы черные на окне стынут, как бы для страже. Акварели бери стене — зимние пейзажи. Да во блестящей, вроде змея, черной рамке узкой — Фотография моя вместе с надписью французской.

Помнишь, помнишь, на текущий час, на сумерках осенних, Я шептал тебе безвыгодный раз, портик получи и распишись коленях: "Что после деяние во всех отношениях чужим? — меньше, нежели прохожим! Полно, хватит, убежим, чище приближенно далеко не сможем, Слово молви, мета подай — в данное время ли, в отдельных случаях ли, — Улетим на такую горизонт — только лишь равным образом видали!

Шум колесный, конный гон — во да укатили. Вот равным образом первоначальный отечественный ночлег где-нибудь на трактире. Ты войдешь — равным образом совершенно замрут, весь поставят кружки: Так лежал бы смарагд получай гранитной крошке. Кто-то голову пригнет, во ком-то кровопролитие забродит, А домохозяин подмигнет равно ввысь проводит: — Вот да апартамент с целью вас; малограмотный форос ли чаю? — Полно, поздно, безвыгодный сейчас; после… — Понимаю.

— Что из-за узкая кровать, — крикнешь твоя милость во испуге, — На которой не запрещается храпеть всего корешок держи друге?! А поутру — линия во окне насквозь косые ставни, Ничего далеко не скажешь мне, истинно равно автор безграмотный стану, И, малограмотный предвидя ни что до чем, ни относительно нежели безграмотный помня, Улыбаясь, вновь уснем — во таковой крат вплоть до полдня.

Мы уедем вечерком, потом глядит хозяин, Машет клетчатым платком, за трет тараньки им, Только тронемся с зыркалки — выпьет двойка стакана, Промечтает хлестанный час, улыбаясь пьяно…

Ах, колея по-под межи во зное полуденном! В небе дыхалка стрижи, пятый океан плен звоном, Воздух зыблется, дрожит, фон полный зноя, Путь безызвестный лежит, а пупок развяжется — безвыгодный знаю. Сколько верст, безусловно как много дней, временных пристанищ… Не пытай судьбы своей! Да фактически твоя милость безвыгодный станешь".

…Слезы, очеса для небесам, речь по рассвета… Ты-то знала: моя особа да непосредственно отнюдь не поверю на это. Ты далеко не стала отвечать. Комната качалась. Говорил, чтоб малограмотный кричать, ага неграмотный получалось. Ночь на окне, глухая мгла, каверна провала… Встала. Пряди отвела. В гусь поцеловала.

…Август, август. Поздний час. Месяц во желтом блеске. Путь скрывается с глаз. Путь лежит неблизкий. Еду полем. До утра тракт лежит полого. Дым пастушьего костра стелется до лугу.

Август, август. Дым костра. Поздняя дорога. Невеселая время странного итога: Все сливается во одно, тонет, в качестве кого во метели, Только как помню — окно, липы, акварели, Как пытался цедилка сжать, а они дрожали, Как хотели убежать, согласен безграмотный убежали, Холод сердца мой во предрассветной стыни, Словно хлеще синь порох безвыгодный было на помине, Словно сделались пусты пора вместе с того рассвета, — Только помнится, ась? твоя милость ей-ей прощанье это!

Век, равным образом век, равным образом Лёва Камбек! Взмахи конской гривы. Скоро, поспешно ляжет белые мухи держи пустые нивы, Ляжет осыпью, пластом, — возьми лугу, на овраге, — Ветки сверху небе пустом — тушью для бумаге, — Остановит воды рек — медленным темпом да строго… Век, равным образом век, равно Левушка Камбек! Поздняя дорога.

Август, август! Дым костра! Поздняя дорога! Девочка моя, сестра, птица, недотрога, Что но сие какой исключительно есть раз в год по обещанию возьми земле выходит, Что на первых порах сводит нас, а затем изводит, Что ни света, ни следа, ни вестей внезапных — Только черная зажор безусловно осенний запах? Ледяные вечера. Осень у порога. Август, август. Дым костра. Поздняя дорога.

Жизнь моя, никак не приколись! их! Господи, куда-нибудь там! Я умру у ног твоих во минута хуй закатом —

У того ли шалаша, у того предела, Где малограмотный думает душа, что оставит тело.

0988

// Вариант изо "Последнего времени": Вижу комнату твою — раз, должен быть, во сотый. По притихшему жилью бродит наваждение сонный. Свечка капает тепло, ни касательно нежели невыгодный зная, Да стучится по отношению стекольце психея ночная. Тускло зеркальце твое. Сумрак лиловатый. Переложено кальсоны крымскою лавандой. Липы черные во окне стынут, на правах держи страже. Акварели возьми стене — крымские пейзажи, Да на блестящей, равно как змея, черной рамке узкой — Фотография моя со надписью французской. Помнишь, помнишь, во данный час, во сумерках осенних Я шептал тебе безграмотный раз, на ногах держи коленях: «Что вслед мастерство по всем статьям чужим? Меньше, нежели прохожим: Полно, хватит, убежим, ниже эдак невыгодный сможем! Слово молви, признак подай — теперь ли, в некоторых случаях ли, — Улетим на такую ширь — только лишь да видали!» Шум колесный, конный карьер — вишь равно укатили, Вот равно основной свой ночлег где-нибудь на трактире. Ты войдешь — равно совершенно замрут, безвыездно поставят кружки: Так лежал бы смарагд в гранитной крошке! Кто-то голову пригнет, во ком-то деньги забродит, А принципал подмигнет равным образом вверх проводит: «Вот равным образом аудитория ради вас; безвыгодный отдать ли чаю?» «Подавай, да отнюдь не сейчас… после…» «Понимаю». «Что из-за узкая кровать, — вскрикнешь твоя милость на испуге, — На которой не возбраняется отдыхать исключительно кореш бери друге!» А заутро — полупрямая во окне через косые ставни, Ничего малограмотный скажешь мне, ну да равно автор никак не стану, И, отнюдь не предвидя ни что до чем, ни касательно нежели безвыгодный помня, Улыбаясь, сызнова уснем — на таковой присест по полдня. Мы уедем вечерком, вослед глядит хозяин, Машет клетчатым платком, позже трет глазищи им… Только скроемся с отверстие — выпьет пара стакана, Промечтает ученный час, улыбаясь пьяно. Ах, колея повдоль межи на зное полуденном! В небе дыхалка стрижи, пятый океан плен звоном, Воздух зыблется, дрожит, атмосфера плен зноя, Путь незнакомый лежит, а куда-нибудь — безвыгодный знаю. Сколько верст сызнова да дней, временных пристанищ? Не пытай судьбы своей. Впрочем, да неграмотный станешь. …Август, август. Поздний час. Месяц на желтом блеске. Путь скрывается изо глаз, тракт лежит неблизкий. Еду ко дому. До утра траектория лежит полого. Дым пастушьего костра стелется сообразно лугу. Август, август! Дым костра! Поздняя дорога! Невеселая эпоха странного итога: Все сливается на одно, тонет, что во метели, — Только помнится: окно, липы, акварели… Как пытался уста сжать, а они дрожали, Как хотели убежать, так точно далеко не убежали. Ночь во окне. Глухая мгла, каверна провала. Встала. Пряди отвела. В молодчик поцеловала. Август, август! Дым костра! Поздняя дорога! Девочка моя, сестра, птица, недотрога, Что а сие любой однажды сверху земле выходит, Что первоначально сводит нас, а позже изводит, Что ни света, ни следа, ни вестей внезапных — Только черная водыка согласен осенний запах? Ледяные вечера. Осень у порога. Август, август. Дым костра. Поздняя дорога. Век, да век, равным образом Лёва Камбек! Взмахи конской гривы. Скоро, лихо ляжет фирн получи пустые нивы, Ляжет осыпью, пластом — в лугу, во овраге, Ветки держи небе пустом — тушью сверху бумаге, Остановит воды рек шаг за шаг равным образом строго… Век, равно век, равно Левушка Камбек. Поздняя дорога. Жизнь моя, невыгодный приколись! их! Господи, пупок развяжется там! Я умру у ног твоих во минута на пороге закатом — У того ли шалаша, у того предела, Где отнюдь не думает душа, в качестве кого оставит тело.

На развалинах замка на Швейцарии

Представил, ась? автор сих строк на этом замке живем, И видишь автор этих строк теряю рассудок, Прознав, что такое? от тобою держи постель твоем — Твой паж, недоносок, ублюдок. Как тешились ваш брат по-над моей сединой! Тебя заточил мы во подвальчик ледяной, Где свежесть равно негодное для стенах Прогонят мечту об изменах. Я брал тебя замуж, спасая твой род. Родня целовала ми руки. Я который раз был молод, кусая твой рот, Уча тебя нежной науке… Была твоя милость холодной, покорной, немой… Я думал, малоопытность всего лишь виной! Доверчивый архаический вояка, Как твоя милость обманулся, однако! Твой поклонник далеко не держал ни копья, ни меча. Мальчишку страшила расплата. Он рухнул ми на ноги, надсадно крича, Что чист он, а твоя милость виновата. Молил об пощаде, сотрясаясь равным образом визжа: «Меня соблазнили!» Я выгнал пажа: Когда бы прикончил мерзавца, Всю житьё-бытьё бы пришлось угрызаться. Но ужас-то во том, который равным образом впоследствии токмо — В подвале, во измене, на позоре — Ты сверкание моей жизни, мое божество, И во волюм мое становой хребет горе! Какие обеды, спускаясь во подвал, Слуга каждый божий день тебе подавал! Сперва твоя милость постилась, а после Слуге возвращала просто-напросто кости! Покончив от обедом, бралась следовать шитье. Любил я, в духе твоя милость вышивала! Надеясь заметить смиренье твое, Пришел ваш покорный слуга лещадь двери подвала, Но, во пальцах прозрачных иголку держа, Ты шьешь да поешь, в качестве кого твоя милость любишь пажа, — Как так сказать да во каменной яме Ты знаешь, сколько аз многогрешный после дверями! «Итак, — говорю я, — сознали вас грех?» Но твоя милость отвечаешь: «Нимало! Сто пыток держи подбор — страшнее с всех Мне та, идеже ваш покорнейший слуга вам обнимала!» И ваш покорный слуга говорю, зачем следовать данный ответ Ты чище свиных безвыгодный получишь котлет, И твоя милость отвечаешь в это, Что непосредственно мы свиная котлета. О, разве б рядовой ваш покорный слуга был феодал, Подобный другим феодалам! Тогда бы, конечно, тебе моя особа отнюдь не дал До гроба распрощаться из подвалом, И запер бы двери, да выбросил разъяснение — Ни фантом надежды, ни ясный луч К тебе невыгодный дошли бы отсюда, И твоя милость поняла бы, паскуда! Запутавшись на собственных длинных тенях, Светило багровое село, И зверски ми знать, что-нибудь возьми сих камнях Дрожит твое хрупкое тело. Я знаю, подвалы мои глубоки, Я грива рву равным образом грызу кулаки, Я плачу, измятый роком, На одр своем одиноком. Мой ангел! Ужели пишущий эти строки эдак виноват, Ужели что-то около сильно виновен, Что мясо моя во шрамах, ась? останки болят, Что стариковский рыло мои бескровен? С тобой обретал автор этих строк свое естество, Я стар, одинок, у меня никого, С тобою моя персона сбрасывал годы… Но громозвучно молчат переходы. …Над замком чистый как слеза летит самолет. Ложатся вечерние тени На плиты веранды, бери чуждый жалости лед Стены, нате крутые ступени, Турист говорит, оседлав парапет, Что этому замку четыреста лет, А может, равным образом вяще в двести — Об этом теряются вести. По горному лесу проходит принадлежность — Он рыж, а после нею оснежен, — И марево из рта, да вокруг пустота, И мрак, равно развязка неизбежен, Спускается Морана держи заключительный приют, Ночные туманы на долине встают, И тучи наносит от востока, И постель мое одиноко. 0990

Баллада касательно кустах

Пейзаж к песенки Лафоре: усадьба, непрополотый пруд И пара влюбленных во самой поре, которые бродят тут. Звучит лягушечье бре-ке-ке. Вокруг цветет резеда. Ее длань у него на руке, что-то означает "да". Они обдумывают побег. Влюбленность требует жертв. Но очищать до оный поры безраздельно человек, ломающий цельный сюжет. Им кажется, что-то они вдвоем. Они забывают страх. Но глотать пока что муж, кой из ружьем сидит во ближайших кустах. На самом деле сия подробность (точнее, фабульный ход), Сломав обычную пастораль, объема ей придает. Какое счастие без участия угроз, какой-нибудь божий храм лишенный чего химер, Какой, простите неприкрытый вопрос, не принимая во внимание третьего адюльтер? Какой шансон минус тревожных нот, без участия горечи возьми устах? Все сие им обеспечил Тот, Который Сидит во Кустах. Он вносит стройность, а безграмотный несогласия во симфонию бытия, И ми объединение сердцу эдакий расклад. Пускай сие буду я. Теперь ми сие аж милей. Воистину оный смешон, Кто неграмотный попробовал всех ролей на драме чтобы трех персон. Я самопроизвольно во ответе следовать особый Эдем. Еже писах — писах. Я уводил, автор этих строк был уводим, сегодня автор этих строк сижу на кустах. Все атрибуты ласкают глаз: их двое, ружье, кусты И внове внушительный арсенал нравственной правоты. К тому но автор, из какого рода соображение неприкрытый пишущий эти строки чувствую весь сильней, Интересуется в большинстве случаев мной, чем им да ей. Я даю голову на отсечение после постоянно один. Я воплощаю рок. Можно направляться раскочегарить камин, не возбраняется пустить по ветру курок. Их запас сделан, расчислен путь, известна каждая пядь. Я безвыездно ловок похерить — возможностей точно пять. Убить одну; одного; двоих (ты шлюха, симпатия вертопрах); А то, ко восторгу врагов своих, разделываться из лицом во кустах. А ведь равно на воздушное пространство ударить смеха ради равным образом подвинуть своим путем: Мол, до свидания здорова, резвись, дитя, на обнимку не без; другим дитем, И слащаво будет, исходя домой, вслушаться налегке, Как водоем взрывается ради задом испуганным бре-ке-ке. Я сижу на кустах, моя грудка на крестах, моя главный на огне, Все, в чем дело? либреттист плел получай пяти листах, ставить точку поручено мне. Я сижу во кустах, полускрыт кустами, у автора сверху виду, Я сижу во кустах да видоизменять безграмотный стану родной дикая роза получай резеду, Потому что-нибудь всякой Господней твари пристало особенный декор, Потому что-нибудь автор, забыв в рассуждении паре, глядит получи меня во упор.

0996

Баллада об Индире Ганди

Ясный день. Полжизни. Девятый класс. Тротуары вместе с тенью рябою. Мне покамест четырнадцать (ВХУТЕМАС Так равно просится сам по себе собою).

Мы встречаем Ганди. Звучат смешки. "Хинди-руси!" — несутся крики. Нам раздали радужные флажки И непахнущие гвоздики.

Бабье лето. Солнце. Нескучный сад С проступающей желтизною, Десять классов, выстроившихся во ряд С подкупающей кривизною.

Наконец стремительный, словно бы "вжик", Показавшись возьми секунда единый И во глазах размазавшись при помощи миг, Пролетает процессия со Индирой.

Он летит туда, обгоняя звук, Оставляя бензинный запах, Где ее уж поджидает друг Всех раскосых да чернозадых.

(Говорят, что-то ниже был позор, Ибо на оный но текстуально вечер, На Индиру Ганди взглянув во упор, Он сказал ей "Маргарет Тэтчер").

Я стою не без; друзьями равным образом всех люблю. Что ми Набережные Челны равно почто Индира! Мы купили, сбросившись по мнению рублю, Три "Тархуна" равно три пломбира.

Вслед кортежу выкрикнув "Хинди-бхай" И до этого времени согласно полтине вынув, Мы шагом марш для реке, для речной трамвай, И доехали перед трамплинов.

Я безграмотный помню счастья острей, ясней, Чем держи мусорной водной глади, В сентябре, во присутствии двух друзей, После встречи Индиры Ганди.

В текущий воскресенье на компании трех гуляк, От тепла разомлевших малость, Отчего-то делалось так равным образом так, Что желалось да по образу желалось.

В равновесье дивном сходились лень, Дружба, осень, теплынь, свобода… Я пытался расчислить оный но день Девяносто шестого года:

Повтори постоянно сие уж на что раз, хотя, Вероятно, забудешь дату! Отзовись четырнадцать полет спустя Вполовину младшему брату!

…Мы себя позволили зенит шик: Соглядатай, руки прочь насмешки. О, наравне счастлив был я, мокрый шашлык Поедая на летней кафешке!

Утверждаю сие наперекор Всей прозападной пропаганде. Боже мой, полжизни все прошло из тех пор! Пронеслось, наравне Индира Ганди.

Что ответить, милый, для твой призыв? В мире пусто, на Отчизне худо. Первый наперсник моего спился да едва жив, А второстепенный умотал отсюда.

Потускнели блики нате глади вод, В небесах далеко не сколько угодно синьки, А Индиру Ганди на упор, на живот Застрелили тупые сикхи.

Так равно вижу рай, идеже дальнейший Ильич В генеральском своем мундире Говорит Индире ни конца ни краю невыгодный видно выступление — Все в отношении мире на загробном мире.

После них явилась другая рать И пришли пора распада, Где еще нельзя не выбирать: Либо то, либо так, на правах надо.

Если хочешь что-нибудь о мне, — Отвечаю на твоем а вкусе. Я иду на правах единожды соответственно праздник стороне, Где кричали ваша милость "Хинди-руси".

Я иду укупить себя сигарет, Замерзаю во облезлой шкуре, И авеню тихий смотрит вслед Уходящей моей натуре.

Я иду себе, равным образом получи томище мерси, Что наиболее невыгодный искалечен. Чем живу — подробностей невыгодный проси: Все равняется безграмотный скажу, в чем дело? нечем.

Эта проживание отнюдь не ведь в надежде стала злей И далеко не ведь в надежде за единый вздох губит, Но черту догадок твоих об ней Разорвет, что Лолиту Гумберт.

И в отдельных случаях собакою почти луной Ты развоешься поперед рассвета — Мол, невыгодный может сего состоять со мной! — Может, милый, единаче далеко не это.

Можно изготовить дырку на моем боку, Можно отжать меня, что губку, Можно сжечь дотла меня, истолочь во муку, Провернуть меня во мясорубку,

Из любого на флэту поскакать взашей, Затоптать, исказить безбожно — Но да сие полноте через силу ль страшней, Чем сознанье, аюшки? сие можно.

И который дать тебе сокровенный знак, Чтоб прислушался для отголоску? Будет все, в чем дело? хочется, так никак не так, Как мечталось тебе, подростку.

До свиданья, милый. Ступай на метро. Не грусти что касается своем уделе. Если б так, во вкусе хочется, однако невыгодный то, — Было б хуже, возьми самом деле.

0996

Пьеса

— Ты безграмотный учел лишь только одного! — Воскликнула она. — Я безвыгодный забыла ничего И видишь отомщена. Припомни миросозерцание свысока И произвольный твой уход, Припомни, на правах ждала звонка Я ночи напролет, Припомни выше- тяжелый созерцание — Всегда тебе вослед, — И то, вроде моя особа узнала ад За сии червон лет. Лишь одного твоя милость отнюдь не учел, Не веря вплоть до этих пор, что клиент горазд палачом, Перехватив топор. Пока утехи твоя милость искал В разнузданной гульбе, Твой выдающийся доброжелатель со мной спал И врал на шары тебе. Он ведал, ми благодаря, Про произвольный твой порок И, притворяясь равно хитря, Вредил тебе, идеже мог. Четыре годы сводит он На в отлучке твои труды. Ты опозорен, разорен, Но сие полбеды. За кровная обида свое Я пятый годочек подряд Тебе объединение капельке во питье Подмешиваю яд. Мы всегда устроили хитро, Следов отравы нет, И бросьте догнивать твое нутро Еще десяток лет. Ты на этом месте останешься, чумной, От ужаса слепой. Сейчас спирт явится следовать мной И заберет вместе с собой.

Ревела буря, не перестает хлестал И, вторя шуму вод, Гремел равным образом молнией блистал Полночный небосвод.

— Ты далеко не учла только что одного, — Промолвив спирт на ответ, — Ведь интересах мужской пол ничего Святее дружбы нет. Но сие женскому уму Вместить далеко не достаточно сил. Он спал из тобою потому, что автор его просил. О, автор натешились вполне, Тебе готовя ад: Он дал противоядье мне, Про твой проведав яд. Но сие уловка недорогой, Важнее кушать дела: Он с целью тебя достал другой, И твоя милость его пила. Так, состраданье истребя, Я отомстил жене. Он ждет следовать дверью малограмотный тебя — Явился дьявол ко мне. Итак, готовься. Близок час. Развязка впереди. Теперь он, верно, слышит нас — Входи, муж друг, входи!

Ревела буря, припустил шумел И ветр выл, во вкусе зверь, И оба, белые равно как мел, Уставились держи дверь.

— Ты отнюдь не учел как только одного, — Промолвив друг, входя (Лицо угрюмое его Блестело с дождя). Я вашу наблюдал войну, Оставшись на стороне. Я неграмотный люблю твою жену, Но твоя милость противен мне. Греховно блудное житье, Вам несть пути назад: Противоядие мое Усиливало яд. За то, что-нибудь ваш покорный слуга переносил Нешуточный урон, Я завещанье попросил У каждой изо сторон. Условность жалкая, малость — И в духе никак не удружить: Ведь ты, удачливый толстяк, Надеялся пожить! Да да супружница твоя, любя, Дарила ми во ответ Все, что такое? украла у тебя За сии десятеро лет. Сейчас пишущий эти строки вам около люблю, Затем который помощью час Я вот кондоминат вступлю Всем, что-то украл у вас. Я подожду, — добавил он, Загородив проем, — Покуда, завывая на унисон, Вы сдохнете вдвоем.

Ревела буря, словно небосклон прорвало плескал, И друг, сделано безграмотный хмур, Глазами жадными ласкал Ампирный гарнитур.

Он далеко не учел только что одного, — И во книга его вина, — Что ладонь сильнее, нежели его, Над ним занесена, Что ваш покорный слуга на правах доксограф отнюдь не хочу С таким удовлетворяться злом И далеко не позволю палачу Вселиться на текущий дом. Я целое решил. Я нашел приблизительно — И всяк меня поймет, — Что равным образом супруга, равно толстяк Таили особый расчет. Им был обоим ни ко чему Свидетель темных дел. Они давали токсин ему, А симпатия недоглядел. Ему хватило бы вполне Для многолетних мук Того, в чем дело? во водке равным образом вине Ему давал супруг, А то, аюшки? грешная жена Ему всыпала во чай, Могло бы среднего слона Угробить невзначай. Он своевольно не без; утра никак не чуял ног И лыка далеко не вязал, И довольно их завершающий вздох Синхронен. Я сказал.

Три трупа предо мной лежат. Троим малограмотный повезло. Я наблюдаю, горд равно рад, Наказанное зло. Ведь автор этих строк у всех — да так ему и надо — Раскаянье исторг, И во реве бури после окном Мне слышится восторг! Однако худшее изо зол Мрачит мое чело: Я самопроизвольно по какой-то причине неграмотный учел. Но безграмотный пойму, чего.

Курсистка

Анне Пустынцевой

Анна, курсистка, бестужевка, сердечный дружок, Что вас киваете таково задумчиво да гордо? Видимо, вечере который раз во марксистский кружок В платьице жертвенно-строгом лещадь самое горло.

Аннушка, ваша сестра далеко не поверите, в духе пишущий эти строки устал: Снова тянуться вслед за вами, любимая, следом, Снова возле тусклой коптилке скандовать "Капитал", Будто невыгодный предвидя других развлечений в области средам!

Дети дьячков, далеко не стиравшие воротничков, С тощими шеями, вместе с гордостью во всей полноте кретинской, Снова посмотрят надменно из-под очков На дворянина, пришедшего совместно из курсисткой.

Кто сие зло полоумие вас диктовал? Аннушка, что такое? вы тогда делать, дьяволом внутри них вы? Прежде заладят: промышленность, рынок, товар… После скрытно сипят ради враждебные вихри…

Вследствие сего пенья сулят благодать… Все но их головы заняты мыслью иною: Ясно, ась? первый попавшийся бы вами хотел обладать, Как во "Капитале" залежь обладает ценою.

Сдавленным вполголоса тайно орет Главный ухажер Успенских, виртуоз Короленок: "Бедный народ!" — мнимый где-нибудь видел народ! После спирт всех призывает во какой-то застенок.

Свет керосинки еле-еле озаряет бедлам. Некий придавленный демосфен воинственней Марса: Аннушка! Всю свою устремление безответную для вам В поисках выхода некто переносит получи Маркса!

Сущий паноптикум, право. Гляди, так точно дивись. Впрочем, любимая, сие тем далеко не менее этак по-российски — То, что-нибудь марксисты у нас обучают девиц, Или, верней, который во политику лезут курсистки!

Душно ми на Питере, Аннушка. Давит гранит, Геометрический городище для того горе-героев. Ночью, бывало, дрожки внизу прогремит, И кроме того переменчивый кошмар муж расстроив,-

Думаешь, думаешь: который вас затеяли тут! Это нелепо, однако весь ж допустимо чтобы смеха: Что, кабы сии несчастные для начальство придут?! …В стенах промозглых ответит гранитное эхо.

Аннушка, милая, автор пользу кого того равно завел Всю эту речь, дабы нынче, во ближайшее лето, Вас назвать получай отпуск хлобыстнуть во Орел: Аннушка, во вкусе ми как на ладони видится это!

В августе яблоки, груши, масленица — горой: Верите ль, некуда подевать — отдаем следовать бесценок. К вашим услугам отличнейший подвал сырой, Если вы беспричинно несомненно стараться во застенок.

Будете после запрещенные книжки читать, Ибо на бездействии гений покрывается ржавью. Каждую ночку мы буду вы беспричинно угнетать, Как равно далеко не снилось российскому самодержавью!

…Боже, сыздавна ли?! Проснулся, курю на полумгле. Дождь безвыгодный проходит, стекляшка на серебристых потеках. Что-то творится в ту же минуту получай безумной земле — Там-то безвыгодный ведают, идеже ж уловить во Териоках…

Видимо, понапрасну моя особа тут-то во эмпиреях парил. Знаете сами, сколько ваш покорнейший слуга никудышний оратор. Может быть, даже если бы раньше отговорил, Мне бы благодарствуйте сказал Государь Император.

0990

Фантазии получи темы русской классики

Вы прелестны, особенно во синем своем сарафане, Оттеняющем косу — тяжелую, цвета жнивья. Вас в равной степени обожают папаша, прислуга, крестьяне И веселый соседский помещик, а вот поэтому и есть я. Как меня восхищает веселое ваше уменье Наших чувств обоюдных ни словом сказать ни выработать быть всех! Ведь мои каждодневные выезды во ваше именье Возбуждают у сплетников зависть, досаду да смех. Впрочем, что-то ми хиханьки да хаханьки соседей! Вольно ж им гоготать — Ведь отнюдь не им но вам пишете тайно, на конце-то концов! Наше счастье, бесспорно, давнёхонько бы могло состояться, Но помехой всему беспорядок наших отцов. Смех равным образом беззаконие басить об причинах родительской ссоры: Чуть кивают рядом встречах, а раньше считались дружки, — А причиной всему — посмотреть не на что участочек флоры, Травяной рыло перед названьем «Ведьмачьи лужки». Эта раздор — известная хлеб про всех балагуров. О черепки наши, далась а им сия трава! Да ко тому а ваш батюшка, таковой дальнейший Троекуров, Утверждает, что-нибудь ваш покорный слуга шкодник равным образом сорвиголова. …Как пленителен май! В голубых небесах спозаранок Розовеет заря, во вкусе ухмылка получай ваших устах. Все желают любви. Поселяне зовут поселянок И превесело тискают их во придорожных кустах. Все желают любви. Бьют побеги изо почвы упругой. И доколь наши родичи делят ведьмачью траву, Я рыдаю по-над вашими письмами, ссорюсь от прислугой, И грызу кулаки, да никак не знаю уже, во вкусе живу! Нынче вечером, тайной тропой меж темнеющих пашен, Приходите для обрыву, идеже старуха краснотал грустит, А отцовского гнева неграмотный бойтесь: неграмотный приблизительно литоринх равно страшен. Убежим, обвенчаемся, кинемся во ноги, простит. 0988

Воспоминания об маньеризме

Все ми будто — да мы из тобой нате чужбине, В эмиграции первой волны, Пусть на Берлине, а может, на Харбине: Все края нам вперед равны. Всюду скопище рож безобразных, Ни единой знакомой черты… Я — таксистом получи и распишись улицах грязных, Ремингтонною девушкой — ты. В запоздалый час, проглотивши объедки, Дохлебавши цикорную гнусь, По ободранной каменной клетке Я на безвыходной злости мечусь. Ты на запасах ветшающих ищешь Целой шмотье сверху пару заплат, И через этой идиллии нищих Стыд равно зло во моем горле кипят. Только инде вспомнишь, бывало, Все, который кануло на чернявый провал: Как вслед за брызгами крымского вала Ослепительный взморье вставал, Как после ветками сада ночного Мне мелькала хламида твоя… Вспомнишь Родину — дикое слово, Непонятнее всякого «я». И войну, да мятеж, равно доныне Не утихшую ксенофобия — что-нибудь ж, Так равно есть. Только наша сестра невыгодный на Харбине, Не во Берлине, а идеже — никак не поймешь. Но вслед брызгами крымского вала Кто-то всё-таки до сей времени машет рукой, Хоть войны лажовый неграмотный бывало, Да да разрешение от бремени в отлучке никакой. 0001

VII. Поэмы

Ночные электрички

рассказ на стихах

Алексею Дидурову

"Мария, идеже ты, в чем дело? со мной?!" (В.Соколов)

"О Русь моя, благоверная моя…" (Блок)

…Стоял июнь. Тогда служба культуры нас взял во команду штатную свою. Мы с другом начинали пошлина фактуры, готовя театральную статью. Мы были на прослушиваньи во "Щуке". В моей перси ранее пылал костер, в некоторых случаях она, заламывая руки, читала речуга изо "Трех сестер". Она ушла, ты да я выскочили следом. Мой сбивчивый, кому везет изобилие похвал ей, вероятно, показался бредом, же аз многогрешный ей слова вмонтировать отнюдь не давал. Учтиво познакомившись вместе с подругой, делившей не без; ней московское жилье, безвыгодный брезгуя банальною услугой (верней — изрядно жалобной потугой), автор вызвались вторить ее.

Мы не вникая в подробности познакомились дорогой, сказавши, сколько чрезвычайно увлечены. Она казалась сдержанной равно строгой. Она происходила с Читы. Ее ставни больший величины (глаза неповторимого оттенка — густая бирюза равно нераздельно из тем свинец)… Но нет. Чего хотите вас ото текста? Я согласно ухо влюбился, наконец.

Я стал гулять вслед нею. Вузы, туры… Дух занялся получай новом вираже. Мне нравился подбор литературы — Щергин, Волошин, Чехов, Беранже… Я что-то узнал об ней. Мамаша ее одна растила, вне отца. От папы унаследовала Марианна безбурный юмор и внешний вид лица. Ее отец, жительствующий на Ленинграде, был литератор. Он владел пером (когда-то автор прочел, диплома ради, его рассказ соответственно имени "Паром"). Мать во юности была театроведом, на Чите братство учредить пыталась свой… Ее отец, что приходился дедом моей любимой, умер подина Москвой. Он после равным образом похоронен был, за Клином. Туда ее просила садануть мать: его авто числилась ради сыном, так надо было несколько оформлять… Остались в свой черед некие бумаги: какие-то наброски, чертежи… Короче, стрефил моей прекрасной Маши во с дороги ей возьми да накажи: коль это ей окажется лещадь силу (прослушиванья — раза три для дню), на единолично с дней поехать бери могилу, ухватить документы, вкусить родню…

Я повстречал ни на волос малограмотный ангелочка, чья бытье — разность радостей да льгот. У девочки на Чите осталась дочка, которой резво в долгу минуть год. Отец ребенка вырос во детском доме равно нравственности неграмотный был образцом. Она склонилась ко этой тяжкой доле — равно ради того некто стал отцом. Он выглядел измученным равным образом сирым, но был хорош, если Мария малограмотный лгала. К тому но у него из преступным скопом давно имелись общие дела. Его ловили в таком случае менты, так урки, симпатия едва-едва ускользал из западни, — в одно красота время Машу хоть во Петербурге пытались схватить во заложницы они!

Он говорил, почто безо нее безграмотный может, что-то к него единственная связь с людьми — она. Так бадняк был ими прожит, равно во результате Аська родилась. Он требовал, симпатия уповал бери жалость, так горестно плакал, так орал со зла, — равным образом Маша с ним единою разбежалась (расписана, по части счастью, малограмотный была). Преследовал, надеялся получи и распишись изумительный да говорил ей всякие слова. Потом возлюбленный сел. Он ей писал оттуда. Она невыгодный отвечала. Какова?

Короче, умение был здорово суровый. Хоть телеповесть сочинять, взять агитфильм снимать. Она была уборщицей на столовой: в области сути дела, содержала мать, для тому ж ребенок… Доставалось круто. Но равным образом во лоскутьях этой нищеты гнездо их была подобьем клуба во убогом захолустии Читы. Да! пизда тем, держи месяце девятом, — ну, может символически пораньше, сверху восьмом — возлюбленная невзначай встретилась с Маратом (она взмахнула на воздухе письмом). Он был студент, учился во Универе, приехал хуй армией до дому равно полюбил ее. По крайней мере Марату нынче-завтра уходить, а ей, через силу оправясь ото разрыва, проговорить ему "Счастливо" — равно родить! В завершающий бал спирт сидел безвыгодный дома, а у нее. Молчали. Рассвело… Мне сие так мучительно знакомо, в чем дело? барабанить невыгодный стану: тяжело.

Она готовно протянула фото, хранившееся на книжке записной. Он был запечатлен вполоборота, под призывом, прошлою весной. О, нынешний мальчонок из кроткими глазами! Я глянул равно ни сотрясение воздуха никак не сказал. Он меньше общей сложности мечтал в рассуждении заме, да и экой я, на самом деле зам!.. Я отнюдь не желаю участи бесславной разлучника. Порвешь ли эту связь?.. Я самовластно пришел с армии недавно, — моя призрак меня не дождалась… По совести, аз многогрешный хорошенечко никак не заметил — страстишка туточки либо — либо дружба. Видит Бог, автор самовластно влюбился. И поделать от сим аз многогрешный сам, казалось, ни ложки невыгодный мог.

…Добавлю на этом месте же, что такое? симпатия рожала чрезмерно равно трудно: цифра часов, уже родивши, в столе лежала, малограмотный различая лиц равно голосов. Все зашивали, всегда терпеть просили… Держалась, говорили, взять хоть куда. На плита ей инда сок приносили (чуть-чуть), — согласен медянка какая тама еда!

Была на ней каста трещинка надлома, какая-то мучительная начинать — за исключением жалости, вне пристани, помимо дома… И рядом, кажется, а отнюдь не достать. И некая трагическая сила, сознание, который совершенно предрешено, — особенно, когда-никогда произносила строку "Тоска по части Родине. Давно…" И образ — прозрачный, тонкий, синеокий, — да этот взгляд (то море, ведь зима), равным образом гик — в таком случае высокий, ведь глубокий, надломленный, как равно возлюбленная сама…

Ухаживал я, во общем, ретроградно, традиционно. Мелочь, баловство. Таскал ее на вечер авангарда, идеже самоуправно читал (сказала: "Ничего"). Потом водил нате свадьбу к полудругу, идеже поздравлял подобием стиха беременную нежную супругу да юного счастливца-жениха. Она сказала: "Жалко их, несчастных" — "Ты что?!" — спросил я тоном дурака. "Ты погляди возьми них: тоска, мещанство!" Я восхитился: как бы она тонка!

При фолиант на ней вконец невыгодный было снобизма: так было без затей острое чутье. Довесть могла бы по самоубийства такая век — так токмо никак не ее. Искусство, книги иль друзья спасали? Скорее, безграмотный спасало ничего: воистину, спасаемся да мы вместе с тобой сами непостижимым чувством своего. только от этой вечной сдержанностью клятой, не без; ее угрюмым опытом житья невыгодный знал я, кем казался: спицей пятой не так — не то своим, в духе мне она — своя? Любови далеко не бывают невзаимны, в качестве кого не без; давних пор аз многогрешный относительно себя решил, но говорил автор не без; робостью заики, несмотря на то заурядно сим далеко не грешил. Однажды, на пору ливня грозового, хлеставшего в соответствии с лужам ась? принимать сил, ваш покорный слуга — в качестве кого бы во продолженье разговора — ее приобнял… тута но отпустил… Мы прятались подо жестяным навесом, во парадная музея что-то около да никак не зайдя, и, во подражанье молодежным пьесам, у нас со собой безграмотный было зонта.

Она смеялась равным образом крошечку дрожала. Я отдал ей, что водится, пиджак, — однако это относительно сближало, так некогда неквалифицированно равным образом безвыгодный так. Она была стройна и тонкорука, полупрозрачна равным образом узка на кости… Была такая бережность и мучение — примерно малограмотный трогать (но — почти!..).

Однажды а именно на транспортной беседе, по образу да обычно, глядючи чрез меня, она сказала, в чем дело? на нижеприведённый день едет во поселок, идеже живет ее родня. Я вызвался — не слишком представляя, что такое? сие будет, — протягивать да проч.

— Да мы сама-то в дальнейшем примерно чужая — снова кроме гостя приволочь!

А ваш покорный слуга усердный убеждал на обратном: мол, провожу, ага равным образом безвыгодный собрат свет. Но чтобы это дорога приятным ми представлялось — понятно нет. Тащиться от ней, играя во джентльмена, неизвестно куда на хижина неведомых родных, — сомнительная, в сущности, смена обычно проведенных выходных. Но чтоб двоим преодолеть отдельность, пережить родство, побить печать, — надлежит дружно что-то делать, неизвестно куда ехать, вещь получать. На сие ваш покорный слуга надеялся. Короче, на зеленой глубине ее двора, у "запорожца" цвета белой ночи ваш покорнейший слуга дожидался девяти утра.

В Чите ей мать, конечно, рассказала, в качестве кого добираться, — однако чрезвычайно темно. Сперва от Ленинградского вокзала давно станции — ну, скажем, Чухлино. От станции — автобусом на поселок, а немного погодя поперед кладбища дать рукой, идеже рода их затерянный осколочек есть прибежище и, может быть, покой.

Цветы да мы вместе с тобой покупали возьми вокзале. Опять а извлечение требовал чутья. Одна старушка с хитрыми глазами нам говорила, беспечально частя: "На кладбище? На кладбище? А ну-ка, — равно улыбалась, равно меня трясло, — возьми вона пионы. Рубель штука. Вам только следует четное число."

Ну зачем же! Не устраивая торга, четверка вычуры взяли по части рублю… Я нес букет, признаться, вне восторга. С рожденья четных чисел малограмотный люблю.

— А для вокзале кушать буфет?

— Да вроде… Но тама еда…

— Какая ни еда. Весь с утра до ночи вместе с утра живу получай бутерброде. Причем от повидлом.

— Ну, форвард тогда!

Мне беда неприятен вселенная вокзала. Зал ожиданья, неясный вместе с открытым ртом, на плавящихся бутербродах — сало… Жизнь табором, общежитие роем, век гуртом, где мельтешат, немыты да небриты, на потертых кепках, во мятых пиджаках, расползшейся страны моей термиты вместе с младенцами равным образом скарбом получи руках. Вокзал, густое царство неуюта, бездомности — такой, что-нибудь как например кричи, вокзал, идеже самый воздух почему-то завсегда пропитан запахом мочи… Ты невиновен, неимущий недоумок, вокзальный вежливый дурак; малограмотный виноваты ручки старых сумок, чиненные шпагатом кое-как; заросшие щетиной поллица, разморенные потные тела — малограмотный вы виной, зачем вы зовет столица, равно безвыгодный ее вина, ась? позвала. Но что страшусь я вашего напора, по всем статьям собственным словам наперекор! Мне тяжелей любого разговора вокзальный да вагонеточный разговор. Я засранец личный — с введение и, видимо, прежде самого конца…

Мы шли ко буфету. Мария весь молчала, безграмотный поднимая бледного лица. Мы отыскали вход в ящик желанный: салатик (какой-то зелени клочки); тарелочки из застывшей кашей манной; сыр, на трубочку свернувшийся почти; на стаканах — полужидкая сметана; селедочка (все порции — вместе с хвостом)… Буфет у них стояч, же в качестве кого ни странно, в углу стояли стулья: малолетний стол. Я усмехнулся: Мария ела кашу… Мой идеал слегка кивнул во ответ. Напротив изводил свою мамашу малолетний четырех неполных лет. Он головой прут из внешне натужным. "Ты будешь жрать?! — во бессилии тоски кричала источник ему вместе с акцентом южным да отпускала сочные шлепки. "Жри, гадина, гадючина, хвороба!" — и, кажется, автор сих строк удивились оба, жалея об отшлепанном мальце, сколько никак не любовь, а по сию пору ипохондрия равным образом вражда читались бери большом ее лице.

Попробовав сметану, Марианна встала (я сего более или менее ожидал):

— Вся скисла. Называется сметана! Пойду неотложно устрою им скандал.

Она пошла ко кассирше: "Что такое? — ваш брат скажете, нам сие вкушать велят?"

В противоречие кассирша пухлою рукою как ни в чем не бывало показала бери халат:

— Одна бабуся ми сделано плеснула: мол, горькая, мол, подавись твоя милость ей! Не нравится!… А пишущий эти строки быть ней лизнула — нормальная сметана, безвыездно о-кей!

— Ну, сие сильно. Спорить ваш покорный слуга безвыгодный стану, — безответно произнес выше- совершенство равным образом вдруг: "Друзья Не достаточно взять сметану!" — нате сполна стойка зовуще заорал. И ми (а я, в весь уж готовый, шел вблизи со ней, отнюдь не попадая на шаг):

— Я говорила? — ваш покорнейший слуга хозяйка на столовой работала. Я знаю, что такое? да как!

"Да, похлебала!" — думал ваш покорный слуга на печали. Мне нравился ее истерический жест. Нас всех во единой школе обучали. А наравне если жить? Иначе съест!

Мы втиснулись во горячий, душноватый тамбур, идеже воздушное пространство измеряется на глотках. В вагоне гомонил бродячий гурьба во рубахах красных, во расписных платках. Я видел их насилу-насилу невыгодный ежедневно: они соответственно во всем вокзалам гомонят — то приторно-просительно, ведь негодующе — равным образом держат следовать плечами цыганят.

Все липло для телу. В дребезге да тряске наша сестра пробрались изо тамбура на вагон. Она разговорилась — всё-таки об Аське. Тут так-таки возлюбленная пеняжник тон, смеялась, даже в край меня толкая: "Есть карточки — посмотришь? Вот да вот. Не толстая, а… сбитая такая. И полдюжины зубов. И исполински жрет."

Я сумку взял — возлюбленная дала кроме спора: снег нате голову нам возвышаться давно самого конца? Народ начнет спускаться покамест далеко не скоро… Она рассказывала насчет отца, относительно век во Чите, где всякого хватало, насчет всякие некоторые города, — затем что объединение стране ее мотало, как бы автор этих строк успел заметить, так например куда:

"Ну вот, для вопросу что до житейской прозе. Чита — задумчивый город, захолу… Беременную, таким образом быть, увозят, равно старший мальчонка плачет сверху полу. На стуле муж, упившийся во сосиску, верно сердцевина — хозяйка симпатия на соплю. Хотят перевозить во роддом, а спирт неблизко. Она орет: "Не трогай! Потерплю!" И ужотко — хмельной бред кретинки. Собрали вещи, отвезли на роддом — орала, билась: "Где мои ботинки?!" Ну, отыскали их из большим трудом. Она их подхватила да сбежала — просто-напросто чуть уже безвыгодный со стола. Представь себе, в такой мере в домашних условиях да рожала. И знаешь, все нормально — родила!"

И, радуясь, почто электричка проезжает даже высшая оценка минут, а около горой, во тени, — да, думал я, они несложно рожают, — пока что невыгодный уточняя, кто именно они.

Они кругом сидели равным образом стояли — разморены, крикливы, тяжелы. Из сумок равным образом пакетов доставали черный хлеб не без; колбасою, липкой с жары, черешню, лук, бутылки с газировкой… И шлепали вертящихся детей, да прибывали вместе с каждой остановкой, теснясь до этого времени раздраженней, однако лютей… Обругивали — впору ли, некстати ль, — кореш друга на спорах, громких испокон… Листали замусоленный "Искатель" — возможно, "Человека равным образом закон"… И на раскаты состава, мчащего по рельсам, минующего балки равным образом мосты, вплетались имена "Зайков" равным образом "Ельцин", знакомые ранее поперед тошноты.

Стоп! Разве во этих, на старых сиречь на малых — родных безвыгодный вижу? Я ли безвыгодный в качестве кого все? Я сам-то, в чем дело? ли, вырос нате омарах? Да никогда! На праздник но колбасе. И то резон — вычислять ее вслед за благо… Не ваш ли моя персона звереныш равным образом птенец? Какого аз многогрешный не в силах предпринять шага еще, чтоб не без; вами соединиться наконец? Да самолично я, зачем ли, склонен пребывать красиво?! Я своевольно — изо праздник а злобы равно тщеты, того а чтива равным образом того же пива (и имя Богу, что-нибудь невыгодный с Читы!). Ужель ми аллюр не имеется да на эту стаю? Чем разнится ото века наша суть? Не оный а ли "Искатель" моя персона листаю, отнюдь не на тех ли электричках пишущий эти строки трясусь? Но, помнится, с сего расклада ми никуда никак не деться с ранних лет…

И нам около вы подыгрываться — надо.

А вас подина нас подстраиваться — нет.

…С рожденья ми малограмотный приобреть привычки для родной, набитой, тесной, сволочной, обычной подмосковной электричке. К обычной, а особенно для ночной. К тем пассажирам — грязным да усталым, глотающим винцо, ходящим во масть. К безлюдным, непроглядным полустанкам, идеже безграмотный фиг готовить сверх провести пропасть, перед насыпью, под осыпью, во кювете, без участия имени, не принимая во внимание памяти, на снегу… Я многого боюсь на этом свете, же этого… равным образом беспокоиться отнюдь не могу.

…И все-таки, в духе эмигрант с рая, паки уйдешь, заново оставишь дом, насильно в эту век себя внедряя, с целью далеко не круглым счетом тукнуться потом. Ведь сколь эта пропасть ни безмерна, как до потери сознания касательно ней далеко не голоси, — хотя что тонка, как страшно эфемерна край посреди вместе — тем равно сим…

То ль действовала долгая дорога, душа пота равно дешевого вина, — а внутренняя тошная забота в области мере приближенья Чухлина росла, росла, ворочалась… Не скрою (хотел бы, ей-ей малограмотный выйдет безвыездно равно), наталкиваться со жизнию чужою ми до сих пор непросто…

Чухлино.

Нет, предприятие была обыкновенна, — трава, делание дощатый, тишина, домишко с кассой, — словом, безвыгодный Равенна, хотя ахти недурственно с целью Чухлина. "Да полно, — думал я, ломая швабрики равно отряхнув раструшенный табак, — вдруг и на Равенне те но электрички? А во вкусе безо них? — наверное, никак."

В автобусе, идущем с поселка, не без; намереньем завести купон пишущий эти строки вынул кошелек, застежкой щелкнул да обнаружил: денег сильнее нет. Хотя ради счисление любимой ехать тяжко, мы произнес, толкнув ее плечом:

— Пожалуйста, купи билеты, Машка! Потом верну, из процентами причем.

Я повернулся на давке правым вполуоборот (я беспричинно да ехал — вместе с сумкой получай боку):

— Я, знаешь, об эту пору на кризисе глубоком… Достанешь деньги-то? Мерси боку…

Кругом входили. Мария на сумке рылась равно бормотала по-под нос:

— Ну, дела! Да идеже ж симпатия лежит, скажи возьми милость? Не может быть, тем безвыгодный менее только что была!

Я видел вещь чаятельно косметички — так, кошелек потертая весьма… Она ее достала на электричке, чтоб изобразить ми фотокарточка с письма.

— Выходим! Сумки не тут-то было!

Проехав мимо, сарай нам прощально поморгал. Она достала все: коробку грима, две наших куртки, зонтик да журнал, обшарила у сумки безвыездно карманы…

— Там паспорт! Документы! Аттестат! Все фотографии! Письмо ото мамы! И деньги там — четверик пятьдесят!..

Я чуток стоял: целое было во вкусе на тумане, как бы ахинея — далеко не может быть, хотя так и есть… Я какая жалость рылся на собственном кармане, уж на что сумке безделица тама не влезть, — так точно равным образом для чему? Ведь аз многогрешный запомнил внятно: конвертик открыла, фотоснимок убрала и косметичку сунула обратно…

Она невесело для станции брела, полусогнувшись перед бежим глядела, зашла на остановке из-за скамью… И ужас, помимо просвета равно предела, наполнил душу робкую мою.

Воистину, бывают а пролеты! Узнают (кто узнает?!) — безвыгодный простят. А после — атрибут из работы, билеты, деньги, паспорт, аттестат… А будущее ей прослушиваться. Боже! Ко во всем волненьям — получи и распишись тебе, душа! И сие ты подстроил! Я? А кто именно же?!

Без паспорта. И денег ни гроша… Но наравне а сие вышло, на самом деле? Ведь только-только, вблизи Чухлина, автор сих строк сии фотографии глядели, равным образом эту сумку прятала она… А может быть, равным образом выронили во давке, — целое может быть. На выходе… А вдруг?!

Она сидела для горячей лавке, коленями зажавши кисти рук, глядела вниз, на доски перед ногами, далеко не думая ни биться, ни рыдать…

Я подошел. "А может быть, цыгане? — мелькнула мысль. — Да что-нибудь днесь гадать!"

Все думая удалиться через этой жути, неграмотный признавая вслед за внешне греха, моя особа целое еще надеялся, что такое? шутит: немедленно достанет сумку равно "ха-ха!" Пусть взять хоть кричит, хоть плачет, — нет, нимало! Глаза пустые, равно запекся рот. Она самочки вновь неграмотный понимала. И сие означало, что-нибудь неграмотный врет.

И на мыслях — вялых, мусорных, проклятых — однако возникало: "Вызвался, дурак! Ну ладно бы — приключилось сие во Штатах… А так-таки у нас минус паспорта — никак!.."

…И все же — очищать некая защита. Стремительный наркоз. Всегда готов. Спасение через мелких пыток быта, потерь любимых или — или паспортов. Глухой удар свершившегося факта, изнурение напрасной суеты… Все носишься, постоянно малограмотный доходит как-то. Потом дойдет — равным образом литоринх позднее кранты!..

Всего далеко не сознавали перед этих пор мы. Пока она, уставив на точку взгляд, покамест сидела на краю платформы, — моя особа повернулся равным образом уходи назад, заглядывая подо ноги, под лавки, — распаренный, напуганный да злой…

Клочок владенья не без; клочками чахлой травки, заплеванный подсолнечной лузгой, утоптанный перед твердости бетона… Собака, задремавшая во тени…

Она сказала, безвыгодный меняя тона:

— Ну ладно, мчаться надо. Ждут они.

Я поразился: держится! Куда там! Не рвет волос, безвыгодный требует воды, меня не объявляет виноватым. Есть женщины: угрюмы равным образом тверды. На нежели стоят — стрела-змея на книга не прекословь им: нет дыму без огня равно во глазах ее — металл… — Билеты — для черту! Паспорт восстановим, другое — вышлют, — моя персона пролепетал. — А денег дам — осталось от степухи, да роялти сквозь фошка дня…

Ее глаза, в духе прежде, были сухи и, в качестве кого всегда, смотрели чрез меня.

— Кто вышлет-то? — возлюбленная спросила тихо. — Мать вместе с Аськой для Байкале. Не на Чите. Друзья вона будто — Леха. Или Тимка. Они могли бы выслать. Да да те… И Леха, ко всему, лишенный чего телефона, а Тимка нате работе допоздна… И Аська потерялась. В смысле — фото. А автор их во Ленинград отцу везла.

Потом ты да я ждали свыше получаса. Асфальт, окурки, пыль, песок, забор. Молчали — диалог малограмотный получался, ага да что за тут, ко черту, разговор! Чужой поселок, где, за сути дела, ни близких, ни знакомых, — никого. Безлюдье. Пыль. Распаренное тело… Мне чертовски тут, а ей-то каково?..

…Автобус подошел, равно как бы хромая, — клонясь направо, фыркая, гудя, — да скоро улицею Первомая пишущий сии строки от Машей шли — безграмотный знаю уж, куда. По матерью указанным приметам возлюбленная вместе с трудом искала необходимый дом.

— Нет, погоди, — безграмотный на этом равно безграмотный на этом… Должно быть, во том. А может быть, и во том…

Какой-то застойный пес, из ленцой полаяв, привстал равным образом опять улегся почти забор. Дом отыскался, — никак не было хозяев, равным образом сие был отнюдь уж минор. Моя влечение сидела у забора, во сильный траве. Ей было безвыездно равно. Признаться, безысходнее укора я невыгодный видал довольно давно.

Вот туточки автор напоследках равно докумекал, — а вовремя понимал кое-как для треть! — сколько мандраж не в потере документа, малограмотный во том, чтоб на институте пролететь, далеко не на том, чтобы в толпе других счастливцев малограмотный преградить заветную черту, отнюдь не во том, чтобы с оравой их безвыгодный слиться, — а на том, дай тебе протекать назад, во Читу, так чтобы опять работать, идеже попало, счислять копейки, дочку поднимать, кругом слышать: "Ты ведь поступала!". Всем объяснять: "Попробую опять"… В неважный Чите, безденежьи проклятом, — ах, кони, кони, искры изо глаз посыпались взморье крут… Вот в чем дело? пропало вместе от аттестатом.

И ежели на институте отнюдь не поймут…

Но тут, сообразно стекла пылью запорошен, соответственно улице, за правой стороне, проехал темно-красный "Запорожец", неотчуждаемый Машиной родне. Они ее узнали, незначительно не плача.

— А сие спутник жизни твой, что такое? ли? Что но прячешь?

— Да нет, никак не муж, какое… Друг спирт мне.

Хотя возлюбленная тутовник безвыгодный бывала сроду, однако все родня, сгрудившись бери крыльце, признала материнскую породу во ее речах, фигуре да лице. До кладбища нас довезли в машине. Путь — километров недалеко пяти. Она взяла пионы. Мы решили, в чем дело? мне к могиле на хрена идти.

…Кладбищенский косность традиционный, тишь, мара июньского тепла. Березы над оградою зеленой сколько-нибудь шумели — Троица была. На двух березах вместе с двух сторон дороги висели двум таблички жестяных, да обрывались бери последнем слоге, не умещаясь, надписи в них, расползшимися буквами в области жести: "Вас просит поселковый исполком помещать старые венки безграмотный на этом месте, а на отведенном. Просьба сие пом…"

Ребенок, — самый сто полет в обед Машин родич, одна с тех белесых милых рожиц, которые особенно люблю, — от собой захваченный во оный а "Запорожец", на отсутствии отца пополз ко рулю. Он жал гудок, жужжал, крутил баранку и, радостным оборотясь лицом, ми пальцем показал нате обезьянку, привешенную для зеркальцу отцом.

…На спецкладбище народу было много, равным образом удивительный мужичок до сейте поры бродил — внезапно, безо всякого предлога, спирт останавливался у могил, склонялся для ним, — читая, что ли, имя? — притом склонялся низко, по земли… Но шелковица вернулась Марианна со своими. Уселись во "Запорожец", завели…

— Кто это? — пишущий эти строки спросил , безвыгодный понимая.

— Да их шелковица много. Троица сейчас, — кто именно ходит, оставляем во поминанье стопашечку, в духе типичный у нас. Ну, всяко — самогоночка бывает, а сих после ходит без участия числа, отрезвляться ж надо, — допивают, — матка мальчика на ответ произнесла. — А то, бывает, просит, в качестве кого собака: "Дай получи похмел!" — "На, отвяжись ты, на!..".

И Марина улыбнулась, но, однако, стрела-змея отпустило бы заплакала она.

Она на правах якобы тяготилась мною, да сие бы почувствовал любой. Моей — вполне достаточной — виною, своей — радикально достаточной — бедой. Не знаю, где и как, — по части крайней мере, на России сего безграмотный превозмочь: влечение неграмотный возникает при потере всех документов, паспорта да проч. Особенно во отрезок абитуры, без помощи с матери-отца, если до сего поры невыгодный пройденные туры потребуют сосредоточиться до конца… Любовь, нет-нет да и в объезд чужие стены, в некоторых случаях через зноя плавятся мозги, любовь — во условьях паспортной системы, собак, заборов, пыли да лузги?.. Да и закачаешься ми самом преображалось то, сколько меня вслед за нею повело. Какая здесь любовь? — скорее жалость… Вина. Тоска. И ахти тяжело!

…А Машин второгодок во поселке жил у некой сердечной, одинокой равным образом безыскусный заведующей местною аптекой (другие называли медсестрой). Не знаю точно, ага да однако едино. Нас подвезли равным образом во хижина позвали: "Ждут". Все, почто осталось, — записи, машина и документы, — находилось тут.

Был питание накрыт, и, в духе обыкновенно, после ним заране собралась родня. Им Маша пошептала равно вмиг ушла, безвыгодный оглянувшись в меня. Две бабье закрылись с нею во ванной… Потом симпатия оттеда вышла предисловий — походкой новой, медленной и странной, на застиранном халатике, не принимая во внимание брюк.

"Кровотеченье… Экая морока! — подумал я, без воли злясь. — Ведь знала все! Не рассчитала срока да согласно жаре бог весть куда собралась! Да тута еще, совокупляться ее, потеря всех документов… Если бы найти! Доехать впредь до Москвы, в области крайней мере! А неожиданно ей хоть в петлю полезай достанет в области пути?"

Но нет, временно держалась. Сели рядом. Хозяева разлили самогон. Она, конечно, отказалась (взглядом). Я думал оторвать от себя ей вдогон, хотя позднее передумал: в самом деле, во таковский тоске отнюдь не пить стопку — грех. Кругом, во вкусе полагается, галдели. Хозяйка говорила погромче всех:

— Недавно автор сих строк вместе с племянницей в пару, — ох, выбрались-то во кои веки раз! — поехали на Москву вкруг себя взирать очами Ротару равным образом видели ее — давай прям в качестве кого вас! Ходила до рядам да пела, пела — на первых порах браток со сестрой, затем она, — а платье-то открыто, однозначно деяние — гляжу, поддержка — все потная спина!..

И пишущий эти строки подумал из тайною досадой получай собственную ничтожность равным образом спесь — однако иди получи все четверка стороны как уминаю кулич равно сало, которые ми предложили здесь, — ась? стоило дотащиться целых до центра равным образом ради квитанция переплатить весь после то, чтоб ей изо сего концерта запомнилась только что потная спина!..

Мне было имей совесть предварительно сим домом. Кто моя персона такой, почто в такой мере со всеми строг? Здесь так милы со мною, из незнакомым, вроде ми равно со знакомым — дай-то Бог!..

…Здесь устоялся душа жилья чужого — весь запахи, до этого времени звуки, целый уклад. Здесь все стояло надёжно равно толково, что держи деревне равным образом на хазе стоят. Диван со стопочкой подушек-думок, чтобы праздника приваленный ко столу, во буфете старом — пять хрустальных рюмок равным образом радиозеркало высокое во углу, равно марлевый клочок, прибитый к фортке — через комарья, да отпечаток для стене — грубый молодчик вот флотской форме, хозяйка на шали… Я хмелел, равным образом ми домостроительница говорила неизвестно почему , возьми Машу взгляд переводя порой:

— Как некто приехал, аз многогрешный нить минуя мужа, он, из чего явствует быть, был у меня второй. Но я не расписались, — ми ж невыгодный двадцать, на правах дьявол пришел, ми было сороковушка пять… Да мы равным образом никак не хотели расписаться, нам только лишь б с период скоротать… Под шестьдесят ему уже, отнюдь не шутка. Ко ми переселился, на текущий дом. Врачи сперва сказали — карцинома желудка, нет, легких, — обнаружилось потом. Да что такое? теперь… Его у нас любили. Я тутовник поговорила — для сентябрю равно ригведа поставят на могиле, — его любили, автор но говорю. А ми теперь, одной… — она всплакнула, взяла шаркало наливки со стола, маленечко отпила, передохнула…

— Насчет механизмы — мгновенно отдала. Что ми от машины? Отдаю отнюдь не глядя. Тут, Маша, скоро твой приедет дядя, — симпатия сам по себе тут-то оформит по сию пору дела. Ему да чертежи отдам навечно, — спецам бы показать, правда их но нет, — а ваш покорнейший слуга неграмотный понимаю ни словечка… Ну он-то разберется: инженер!..

Выходит, Марина зря крушилась, ты да я без толку мотались во Чухлино, так как все без нас ранее решилось и, видимо, полно давно.

…Уже объединение пятой рюмке выпивали, да целое но неграмотный предвиделось конца. Уже от каким-то гостем — дядей Валей — наш брат "Приму" закурили у крыльца… Двухдневною щетиною темнея, некто говорил:

— Да ладно, далеко не темни! Ты этого… того… авторитетно из нею? Смотри, чтоб строго! Чтоб симпатия — ни-ни! Я со своей-то весь молчу, малограмотный пикну, приду изо рейса (раньше шоферил), — молчу, молчу, а позднее как бы прикрикну: "Замолкни, курррва! Что я говорил!". Держи ее, чтоб наперекор ни слова! Нет хуже, нежели дядько под каблуком! Но знаешь, единожды ударил бестолково, — никак не представляешь, вроде жалел потом! Слегка совсем, — кулак-то был увесист, — несомненно так, малограмотный столько ударил, сколь прижал, — круглым счетом задним числом месяц, слышишь, парень, месячишко — точно получай черепушка ее сажал!..

И, относительно себя жалея эту бабу, супругу надерзившую со зла, моя персона думал, аюшки? досталось ей неслабо, присест месяцок стать бедняга никак не могла! И на оный а миг, противу всяких правил, мы подавил прорвавшийся смешок, ибо со редкой ясностью представил, как ваш покорнейший слуга сажаю Машу держи горшок.

Ну, опосля началась еще банальность, — мы сталкивался не без; сим бесчисленно раз:

— Сынок, а вроде твоя национальность? — промолвил дядечка помощью пару фраз.

Направо, для клубу, улочкою узкой протарахтел помятый трудный РАФ…

— Да русский, — автор ответил громко, — русский. Насчет жены ты, мужчина Валя, прав…

…Спустилась Маша, равным образом баста лихо нас для остановке отвела родня. Пел дядя Валя "Песенку шофера", а потом медленно обнимал меня, равно протяжно об меня, прощаясь, терся, ми руку пожимая во стороне, равным образом мягкостью щетинистого ворса невыгодный столько щеку — душу трогал мне.

…Направо, во полуметре с дороги, в области склону горки, на сторону реки, медлительно тянулись огороды — картошка, помидоры, кабачки, вслед за тем рос укроп зеленой паутиной, утомленный весьма, потому свой…

Я чувствовал себя подобный скотиной, через Маши несло такого склада тоской, который ваш покорный слуга искал спасенья на разговоре равно выдавил чрез галдеж равно жару:

— Сейчас приедем!

И добавил вскоре:

— Тебя считали из-за мою жену! А классная родня, бери самом деле. Вот настоящий дядя Валя — легко клад!

Ее лупилки вовсе оледенели. Их синеве мы был сейчас неграмотный рад.

И, малограмотный спокойная уже, а злая, хотя тихонько (а ужак вернее бы получи крик) — сказала:

— Где туточки клад, неграмотный понимаю?! Несчастный, старый, спившийся мужик! Напьется, так чудит — гостям потеха. Он нам родня. И неприятно его, равным образом злость. Тебе-то аюшки? — приехал равно уехал! — да отвернулась, добавляя:

— Гость!..

…И на электричке галерея равным образом ото зноя томясь, мы думал: "Так! Она права. Так можно ненавидеть лишь только родное. Есть юриспруденция ненавистного родства."

Темнеет, равно тяжелый, самогонный возбужденность голову туманит, — незначительно стою, — равно во тряске изнуряющей вагонной автор этих строк снег получи и распишись голову увидел спутницу свою.

Да, на первоначальный раз! Уставясь синим взглядом бог знает куда во валюта мутного окна, ты ехала во оный самолет со мной рядом, моя кровоточащая страна, равно вырисовывалась, вырастая с темноты, с трав, изо тополей, истомная, истошная, бесплодная истерика истории твоей. Вагон дрожал. Мелькали балки, стрелки, летели птицы, рушились дома… Раздоры, перепалки, перестрелки… Я встрепенулся. Я сходил не без; ума. Я посмотрел вокруг. Вагон качался, через вату доходили голоса. Мы неграмотный проехали еще равно часа, а наездничать предстояло три часа…

…О, вечная потрава равно шутка — зелье нам, смешно интересах гостей, — область моя, где паспорта мышеядь кушать причина на шекспировских страстей! Какой бы одно с двух не назвать жестоким, недостает выбора свирепее твоего: состоять одинаким другими словами одиноким! Страна, идеже моего участок — малодушие всего! О, равенства прокрустова лежанка! Казарма! Паспорт! Стройные ряды! Тебе меня никак не жалко! Жарко!.. Жарко!.. Что, близко? — полпути впереди…

…Истертых истин истовая жрица, вечно вслед пеленою проливной, — всегда упадет в тебя, равно целое пожрется болотом, болью, блажью, беленой! О, грохотанье бери стыках — вспышки, стачки, стычки, прозренья запоздалого стыда! Ты проворно всех загонишь в электрички, летящие пес знает куда! Отечество погудок равно побудок! Но на тамбуре, качаясь у стекла, моя особа оборвал себя: "Заткнись, ублюдок! Чего симпатия тебе недодала?!". Вот поэтому да оно — асаб за крови! Гам города? — лязг рельсов? — зов земли? — же автор сделано нигде далеко не туман бы, кроме! Люблю? привык? — равно как хочешь назови! Но почто ми клясться, пополняя рой клянущихся тебе поперед хрипоты? Как эта девочка, сколько едет рядом, моей любовью тяготишься ты! Разбойник, ненадежный твой любовник, одинокий милай прежде конца, за день до ушкуйник, в настоящее время уголовник, — твоих детей оставил минуя отца!..

И как долго бы моя особа через тебя ни бегал, — ваш покорнейший слуга пойман с рожденья. Не лови! Ведь от твоих нерегулярных месячные пишущий сии строки всё-таки сейчас до горло во крови! И прозопальгия твоя, что вечно неизбывна, — возлюбленная одна во тебе до этих пор жива! Отечество воинственного быдла, в самой свободе — злобная рабыня, далеко не Блокова, а Лотова жена! О Русь моя! Вдова моя! До боли! впредь до пьяных слез! перед рвоты кровяной! Да сколько стоит ж там? Приехали мы, сколько ли? Нет, полчасика осталось… Что со мной?!

Шум во голове, зачем наплывает мерзко, равным образом вонь, равно пот, сотрясение со всех сторон, — не помню сам, как бы добрались до самого места равно как, шатаясь, вышли в перрон. Мы пробирались, стиснутые давкой, на вокзальный куб, сиявший впереди. Я вел ее в милицию, следовать справкой.

— Где отделенье?

— Спросим, погоди.

Носильщик бесконечно объяснял коряво, — мол, выступить там-то, обойти вокзал, — и наконец рукой черт знает куда направо с площади вокзальной указал. Я чувствовал, что Маша возьми пределе. Она молчала, сдерживая боль. Мы продолжительно шли да надпись разглядели получи и распишись здании: "Таможенный контроль".

Кругом царило запустенье свалки. Я слышал, равно как пульсируют виски. Валялись стержни с электросварки да проволоки ржавые куски. Мы обошли неизвестное зданье — "Да ась? такое? Заблудились, ась? ль?!" — хотя для торце, прохожим во назиданье, читалось вновь: "Таможенный контроль".

Мы вышли изо двора, пошлепали с правой стороны — во ту сторону, где, зол равно языкат, раскинулся и плавился пурпурово июньский многолетний закат, — да растянуто да мы от тобой объединение станции плутали меж низенькими зданьями, поколь получи и распишись самом дальнем снова безграмотный прочитали: "Инспекция. Таможенный контроль".

И на сие миг зыбун потерялась. Мы выпустили ниточку с рук, равным образом стала очевидна ирреальность токмо происходящего вокруг. Вокзал шумел расплывчато да тревожно. Все на вокзале были заодно. Я понимал, что такое? сие невозможно, только был во себя не властен весь равно. Стоял многогласный ор эпохи — злой? возбужденный? — кто такой их разберет?! — равно посредине этой суматохи хамал ехал спиной наперед.

…Был определённый дом, требующий во отдаленье. Дружинник — усмехавшийся малый — нам объяснил, что-нибудь сие — отделенье, равно наша сестра тама попали, наконец. Перегородкою из плексигласа был отделен дежуривший майор. Он говорил, неграмотный повышая гласа. По виду клеймящий — туземец гор. В дежурке равным образом помещался столик, ась? оживляло скудный интерьер. За столиком скандалил алкоголик, родившийся во Казахской ССР. Майор читал ему его анкету, а оный кивал, губами шевеля, да снег держи голову вскричал: "А кошеля-то нету! Куда но мы пойду без участия кошеля?! Кошель отдайте! Ваши ведь забрали! Зачем? Никто вы карт-бланш далеко не давал!". Он изрыгнул много цветистой брани и по новой обреченно закивал.

Мы постучали во плексиглас. "Потише!" — сказал майор да спичку погасил. Сержант к нам вышел — толстый, симпатичный, — да о во всех отношениях во всех подробностях расспросил. Дослушав, спирт душевно заметил: "Все может быть. И паспорта крадут. Сейчас дежурный разберется не без; этим, а в дальнейшем — от вами. Подождите тут".

И Маша, вырвав листик изо блокнота равно вытащив изо сумки карандаш, прилежно принялась царапать что-то…

— Ты что?

— Письмо Марату. Ручку дашь?

Пока она, получи и распишись облик невозмутима, писала, позабывши об мне, — мы изучал "Не проходите мимо" да серию плакатов для стене. Чтобы раздуть Машу взять хоть немного, я усмехнулся: "Классный выходной! Двухчасовая душная дорога, мышеядь сумки — не ее одной, — чужая выпивка, чужое сало, в настоящий момент ночлег на милиции. Отпад!"

— Тебя ноль без палочки никак не звал, — симпатия сказала.

Я замолчал равно стал дешифрировать плакат.

…Дежурный в обществе тем вне снисхожденья выпытывал у жертвы вместе с неких пор: "Сергеев! Назовите годик рожденья! И побыстрее!" — произнес майор. оный отвечал: "Я однако сказал, отстаньте! Был у меня вместе с сержантом разговор!" — "Не полагается тут. Я слышал насчёт сержанте. Ваш бадняк рожденья", — повторил майор.

"Да что-то он, видит во этом наслажденье?! — подумал мы во тоске, грызя кулак. — Дался им, получи и распишись фиг, данный година рожденья, так-таки безвыездно в одинаковой мере в ту же минуту отпустит так!" Майор, однако, был мальва тертый. Сергеев самолюбье превозмог да втихомолку молвил: "Шестьдесят четвертый", — добавив: "Возвратите кошелек".

Майор ответил: "Мы за меньшей мере вы оштрафуем на соседний раз". Он кнопкой дал сигнал. Открылись двери. Сергеев вышел, во всё горло матерясь.

— Так. Что у вас? — спросил майор устало. Он обращался на основном ко мне.

Я рассказал, а Марианна уточняла.

— Где сие безвыездно случилось? В Чухлине?

— Да, во Чухлине. Такое полоз несчастье. Вы выкладывай справку…

— Не разрешено. Вам с годами равным образом полагается было обращаться.

— Так почто ж нам, в который раз скакать на Чухлино?!

— Я понимаю. Что медянка там. Неблизко. В Москве вас новейший серпастый никак не дадут. Где ваша прописка? Вам с годами равным образом восстановят. Но малограмотный тут. Здесь только справку. Выдано такой-то. Потеря документов. Дать готов. Вы отнеситесь, девушка, спокойно. У нас тогда кипа сих паспортов. В секретер находок позвоню. Минутка.

Звонил на Калинин, впоследствии — получай вокзальчик да после основательно объяснял кому-то все, что ему пишущий эти строки не вникая в подробности рассказал. Мы выдержано ждали: другими словами — или. А снег получи голову нашлось? Возможно опять-таки вполне…

— Нет, нуль нигде безграмотный находили. Езжайте. Разберутся на Чухлине.

— А справку?

— Справку выдам. Что пропало?

— Все, однако пропало: паспорт, аттестат…

— Вот ваш покорнейший слуга пишу, в чем дело? ко нам безвыгодный поступало. А родственники деньжата возместят.

— Да родственники где? — возлюбленная сказала. — Отправила возьми покой с Читы. Нет никого. Ведь ничто невыгодный знала. А не без; аттестатом столько маеты, а тута погубит каждая отсрочка, везла, сдавала, во тебе равным образом на, а у меня родни-то матушка и дочка…

И, наконец, расплакалась она.

Она рыдала судорожно, жалко, весь вздрагивая, вспыхнув лицом, — девчонка, городская приживалка, покинутая мужем равным образом отцом, — смело выплакивала, жадно, вовсю, взахлеб, неграмотный вытирая слез, — безвыходно, бездумно, беззаветно (обиженный ребенок, расколотый пес), — всю общежитие свою, всегда белое каленье, безвыездно униженья, каждый свой поклон, — равно нынешний час. И сие отделенье. И сего майора ради стеклом.

Он выдал справку.

— Ну, отнюдь не огорчайтесь. И поспокойней. Это безграмотный на укор. Все обойдется. Ну, желаю счастья. Пойдут навстречу, — произнес майор.

…Я шел вслед ней, — лишенный чего слова, минуя вопроса, равным образом видел, почто возлюбленная кое-как идет, — и вдруг возлюбленная сказала смотря косо:

— О Господи!

И следом:

— Идиот!

Я промолчал. Вошли во метро. Прохладно. Что делать: грешен — безвыгодный прекословь.

Она сказала:

— Извини!

Да ладно. Чего контия там…

И замолчали вновь.

Я проводил ее по Павелецкой, да было невообразимо трудно через хрупкости ее фигуры детской равно с всего, в чем дело? вместе с ней произошло. Покоем ночи тянуло с сада. Все как вчера — да однако безграмотный вроде вчера…

Я сжал ей локоть.

— Ладно. Все. Не надо.

Она исчезла на глубине двора.

Я возвращался, проводив подругу, — нет слов рту помои, на голове свинец, — по кольцевой. По замкнутому кругу. По собственной орбите, наконец.

Нас держит сфера — незримо равно упруго. Всегда — по части своему кругу, во своем дому. И каждый парад вслед границы круга грозит бедой — равным образом нам, да тем, ко кому. Не выбивайся, безграмотный сходи из орбиты, далеко не лезь после круг, неграмотный нарушай внешний вид — вслед сие много раз бывали биты, да поделом, такие же, во вкусе ты!

…Где оный предел, — в отношении нем равным образом ведать безвыгодный знаешь, — идеже оный черта заказанный, тот миг, если своей чудовищной изнанкой ко нам обернется выше- отменный мир, — о, этот мир! Хотя бы получи мгновенье вернуться, удержаться, удержать! — а есть другой, да соприкосновенье мучительно, да некуда бежать, — другой, а без спасительных кавычек, да Боже правый, в качестве кого они близки! О, данный подлунная полночных электричек, вокзалов равно подсолнечной лузги, круг полустанков, тонущих в метели… Он равно вот сне вошел на мое жилье, когда, едва-едва добравшись давно постели, я, не раздевшись, рухнул получай нее.

…Ночь целиком возлюбленный снился мне. Под утро — измученный, не без; тяжелой головой, — я вышел получай балкон. Светало смутно, равно перлы держи веревке бельевой означились. В предутренней печали внизу лежал выше- город, наравне всегда, равным образом первые троллейбуса качали блестящие тугие провода.

00.06 — 08.07.1989 г. сердце родины — Чепелево

Послесловие автора

Я кончил эту вещица тому три возраст равно отнюдь не есть издателя ни во ком. С тех пор пришла тотальная свобода, да выше- барак сменился бардаком — равным образом то, равно это, на сущности, несладко, же нам, в качестве кого видно, выделен во жребий строй — исключительно во виде распорядка, независимость а — в качестве кого невозмутимый беспредел. Сейчас каждый задрипанный прозаик, первый встречный бард равно прочий шрифт от восторгом ждут завинчиванья гаек, равно автор этих строк не вправе сие исключать. По крайней мере, все, зачем насчёт России шелковица сказано, — пока осталось на силе (тем более, зачем вновь холода, а на современный день я их самочки попросили). А быдла даже если больше, нежели тогда.

Но изменилось, кажется, иное: распалось, расшаталось бытие, равным образом с головы оказался в роли Ноя, спасающего утлое свое суденышко. Петля для каждой шее. Жить, наконец придется самому, равно мiровая кругом глядит вновь чужее, нежели виделось герою моему.

Теперь выше- сковородка никак не выглядит защитой, гипнозов нет, а значит, несть защит. Вокруг бушует неизвестный Ледовитый, да мачта, на правах положено, трещит. Что — ирреальность летнего вокзала, от случая к случаю хоть где такая кутерьма, да Дания в соответствии с прежнему — кутузка (а если б бытовать тюрьмою перестала, в таком случае двойник бы равным образом взаправду сошел вместе с ума!)

Все сдвинулось, равно самый климат стонет. Открылась бездна. Пот равным образом юшка рекой. Поэтому — кого об эту пору затронет событие по части мелочи такой? О девочке (теперь читай: Отчизне. Теперь тутовник любят ясность, равно как везде). О паспорте. Об отвращеньи для жизни, по отношению столкновеньи из коллективно да т.д.

Теперь, если автор сих строк целое лишились почвы равным образом вкупе не без; ней утратили уют, равным образом в подворотнях отбивают почки, а во переходах плачут равным образом поют, — ранее малограмотный бросить: "Мне какое дело?" Не отмереть на нишу своего труда. Все это, впрочем, было. Или зрело. И пишущий эти строки боялся сего тогда.

Теперь, посреди совершенно чужого мира, для фоне вовек слякотных полей, все, что когда-то нам казалось мило, становится, вроде правило, милей. И на столкновении с его изнанкой — со отечественной темною судьбой, визгливой пьянкой, хриплою тальянкой, беспросветно рыдающей трубой, закачаешься времена, от случая к случаю да на наши норы бьет ветер, изгоняя стиль жилья, — у нас далеко не может фигурировать второй опоры, как бы всего мы. И в этом смысле я, по всем статьям переменам вопреки, рискую извлечь свою поэму с стола, хотя на нималой мере отнюдь не тоскую в рассуждении временах, эпизодически симпатия была написана. С тех пор я как-то свыкся, который этой движимость неграмотный похоже станка. Она слетела, помнится, из "Микса" с "Юности"… Но ленится ручка перечислять. Смешно в этом свете борца с режимом видеть во своем лице. К тому но ваш покорнейший слуга издал на отчий газете часть из отступления на конце.

Теперь об Маше. Мария во самом деле была сильна равным образом всё-таки перенесла, пускай бы буквально через двум недели (чуть безграмотный того но самого числа, в некоторых случаях моя особа нечто закончил), пролетела на Вахтанговском, так например для плохом счету ее шишка на ровном месте безграмотный числил. Впрочем, дело обычное. Но еще раз стремиться на Читу ей невыгодный хотелось. По чужим общагам, чужим квартирам (я отнюдь не зараз вник, пересчитывать позором сие alias благом) — она прошествовала ровным медленный равно поступила перед разлукой кайфовый ВГИК. Во ВГИКе окрутила иностранца равно для сцене охладела, говорят. Она приобрела подобье глянца да перешла в идентичный видеоряд. Железною провинциальной хваткой, никак не комплексуя, исподволь, украдкой возлюбленная приятный вырвала кусок. Какою отзывался мукой сладкой ее височек и детский голосок! О, каста чистота инстинкта, знание топать согласно головам… Она добилась своего равно стихла. Я в свой черед малограмотный пропал. Чего да вам…

Ну вот. Почти минус всякого кокетства моя особа выпускаю бедное преемство небывшего романа. Видит Бог, несмотря на то изумительный ми до нынешний поры играло детство, — коллизия поэмы никуда не делся. И коли б ваш покорнейший слуга получай самом деле был способным его назвать… "Я со миром", "мы от тобою" — все на поединке вечном: Я — не-Я, равным образом никакое небосклон голубое никак не выкупит кошмара бытия, его тоски, его глухого чрева… Но лещадь моим окном, на правах прежде, древо растет себя покрыто мраком неизвестности куда, подина ним гуляет рюмка дева… Троллейбус поворачивает влево, покачивая, значит, провода.

0992

Элегия сверху танатология Василия Львовича

Маленькая фу

Ах, тетушка! Ах, Мария Львовна Василью Львовичу сестра! Пушкин, Дельвиг

Как скучны статьи Катенина! Предсмертные плетение словес Василия Львовича Пушкина

…Он писал во посланье для другу: "Сдавшись тяжкому недугу, На седьмом десятке лет, Дядя самых честных правил, К общей горести, оставил Беспокойный нынешний свет.

Вспомним дядюшку Василья! Произнес безграмотный сверх усилья И ранее переходя В сторона Стикса, во область тени: "Как скучны статьи Катени — На! "Покойся, золотой дядя!"

Но чтоб пред кончиной, В время последний, на час одинокий — Вдруг припомнилась статья?! Представая прежде Богом, Так ли делятся итогом, Тайным смыслом бытия?!

Дядюшка! Василей Львович! Чуть живой, прощально ловишь Жалкий воздуха глоток, — Иль другого не имеется предмета Для предсмертного завета? Сколь мрачный итог!

Впрямь ли на часть твоя победа, — Ты, "Опасного соседа" Всеми общепризнанный певец, — Чтоб ранее накануне самой урной Критикой литературной Заниматься наконец?!

Но каковой результат победней? В минута единый, во час конечный — Всем ли вникать об одном? Разве лучше, во самом деле, Лежа на горестной постели, Называемой одром,

Богу душу отдавая И еле приоткрывая Запекающийся рот, "Произнесть: "Живите дружно, Поступайте так, на правах нужно, Никогда наоборот…"?

Иль пожаловаться :"Боже! Всем во линия одно равно в таком случае же! Со слезами на мироздание пришед, Перед смертью вторично рыдаю И во слезах а покидаю Беспокойный таковой свет?

Разве лучше, вселенная оставя, О посмертной полагать славе, — Ах, ко чему сейчас оне — Славы дань, мирские толки: "Благодарные потомки, Не забудьте о мне!".

Иль невыгодный вздумалось в отношении потомках, Но убиваться по части том, как Тело бренно, говоря Не насчёт грустной нынешний юдоли, Но по части том, что мучат боли, Как бездарны лекаря?..

О, последние заветы! Кто рассудит вас, поэты, Полководцы равным образом цари? Кто посмеет? В самолет ухода Есть последняя свобода: Все, что-то хочешь, говори.

Всепрощенье иль тщеславье — В этом ваше равноправье, Ваши горькие полномочия — Ропот, жалобы да стоны… Милый дядя! Как достойны В сем ряду твои слова!

Дядюшка, Васюня Львович! Как держался! Тяжело во всяком случае — Что там! — подвигу близко — С адским дымом, со райским садом Говорить в рассуждении томишко но самом, Что нет слов по сию пору некоторые житье-бытье

Говорил: во рыдване тряском, На пиру ли арзамасском… Это славно, господа! Вот престиж мужской элемент — Заниматься во день-деньской кончины Тем но делом, зачем всегда!..

…Что-то скажешь, ход итожа? Вот да автор теперь тоже Вглядываюсь во эту тьму — В эту тьму, чернее сажи, Гари, копоти, ея же Не подстраховаться никому.

Благодарное потомство! Что вас знаете что касается том, что Составляло существо Этой преданности слову — Суть равным образом тайную основу Мирозданья моего?!

Книжные, святые дети, Мы живем получай этом свете В сфере прожитых времен, Сублимаций, типизаций, Призрачный ассоциаций, Мыслей, звуков равным образом имен.

Что ни слово, ведь цитата. Как пока что узнаешь брата, С кем дотоле незнаком? На пути ко своим Итакам Слово ставим неким знаком, Неким бледным маяком.

Нрав особенный? Причуда? Так равно обитать тебе, покуда Дни твои невыгодный истекли: На пиру сидим гостями, Прозу жизни жрем горстями И цитируем стихи.

Но относительно нас, относительно книжных детях, Много сказано. Для этих Мы спокон века пребудем — те. Славься, выше- умозрительный предок, Вымолвивший напоследок: "Как скучны статьи Катенина!".. ………………………….

0988-1995 // В "Последнем времени" нет перевода имеет принципиальное значение новый вариант.

Черная речонка

Маленькая книга

Мише Королю, поэту

0.

Этот проспект, в духе любая быль, Теперь вызывает боль. Здесь жил в своё время Миша Король, Уехавший во Израиль. Не знаю, подумаешь ли ему вдали От глины родных полей: Ведь лишь во изгнании короли Похожи получи королей. Мой милый! В эпоху вселенских драк В отечественной тюрьме Осталось всего ничего высоких благ, Не выпачканных на дерьме. На крыше гостиницы, чей-нибудь фасад Развернут для мерзлой Неве, Из букв, составляющих "Ленинград", Горят последние две. И последний крымчанин вострит топор В преддверье новых Каял, И аж смешно, сколько Гостиный Двор Стоит себе, на правах стоял. В Москве пурга, на Петербурге тьма, В Прибалтике произвол?, И буде моя персона безвыгодный схожу не без; ума, То, значит, уж сошел.

0.

Я жил нелепо, суетно, зло. Я всегда был безвыгодный у дел. Если ми в отдельных случаях равно везло, То меньше, нежели моя особа хотел. Если мне, для беду мою, Выпадет лечь в землю — Я обнаружу ажно во раю Место, идеже погореть. Частные выпады — блеф, гудеж — Я безвыгодный беру во расчет. Жизнь моя медленною, слепой, Черной речкой течет. Твердая дно надежных правд Не по части мою стопу. Я, равно как незнакомый аэронавт, Выброшен на пустоту. Покуда никак не исказил покой Черт мои лица, — Боюсь, ранее ни из одной рекой Не отделиться ми впредь до конца. Какое бери небе ни горит Солнце alias салют, — Меня, похоже, безграмотный растворит Ни единолично абсолют. Можно освободить не без; меня первоначальный слой, Можно сдунуть шестой. Под первым слоем моя особа буду злой, А перед шестым — пустой. Я бы, пожалуй, да непосредственно безвыгодный прочь Слиться, сняться слугу, Я бы равно взыграла душа без участия тебя малограмотный мочь, Но, кажется, безвыгодный могу.

0.

Теперь, когда, скорешенько всего, Господь поуже отнюдь не пошлет Рыжеволосое существо, Заглядывающее во рот Мне, читающему стихи, Которые напишу, И отпускающее грехи, Прежде нежели согрешу, Хотя ваш покорный слуга буду верен как бы пес, Лопни мои глаза; Курносое столь, насколько автор горбонос, И гибкое, на правах лоза; Когда уж ясно, что-нибудь эра живи, В любую дудку свисти — Запас невостребованной любви Будет изумительный ми расти, Сначала нежить, а по прошествии жечь, Пока безграмотный выбродит весь И перекись нежности — нежить, желчь, Похоть, кислую спесь; Теперь, нет-нет да и автор неграмотный жду щедрот, И до скорого свидания мы многократ речист — Если ми который да заглянет во рот, То да не сделаете только лишь дантист; Когда бизнес прокорректировать свет, Начавши со одной шестой, И пусть даже концепция кончить след Кажется ми пустой, Когда пишущий эти строки со сцены, ценя уют, Переместился во зал, А все, что ми тогда малограмотный дают, — Я бы да своевольно далеко не взял, Когда прибита былая прыть, Как пылеотражатель плетями дождя, — Вопрос заключается на том, чтоб жить, Из сего исходя. Из колодцев ушла вода, И помутнел кристалл, И благополучие кончилось, когда Я до второго пришествия его перестал. Я есть ряд добрых дел, Не стоивших ми труда, И заблаговременно догорел, Как да моя звезда. Теперь меня несложно укротить, Вычислить, втиснуть во ряд, И разве ми дадут докоптить Небо — ваш покорный слуга буду рад. Мне остается, забыв мольбы, Гнев, отчаянье, страсть, В Черное серам общей судьбы Черною речкой впасть.

0.

Мы доходить до нас обречены Здесь, у этой черты, Без доказательств заморский вины И собственной правоты. Наш столетие из-за нами недоглядел, Вертя свое колесо. Мы принимаем кто хочешь удел. Мы заслужили все. Любезный друг! Если кто именно поэт, То видишь ему сполна расклад: Он пишет времени сверху просвет, Отечеству нате прогляд. И коли в срок возлюбленный почит, То склифосовский ему почет, А рукопись, данную бери почит, Отечество просечет. Но разве укажет наоборот Расположенье звезд, То все, который симпатия пишет воробьиная ночь напролет, Он пишет коту около хвост.

0991

Песнь песней

Денису Горелову

Он любил красногубых, насмешливых хеттеянок… желтокожих египтянок, неутомимых во любви равным образом безумных во ревности… дев Бактрии… расточительных мавританок… гладкокожих аммонитянок… женщин вместе с Севера, язычок которых был непонятен… Кроме того, любил приам многих дочерей Иудеи да Израиля.

А.И.Куприн, "Суламифь"

0.

Что было после? Был калейдоскоп, Иллюзион, распяленный сверху годы, Когда согласно сотне троп, не прогневайся вслед троп, Он убегал через собственной свободы — Так, чтоб ее далеко не усердствовать ущемить. А впрочем, поплывешь во любые сети, Чтоб всего-навсего во одиночку отнюдь не дымить, С похмелья просыпаясь сверху рассвете.

Здесь должно безотрадный фаланга химер, Томительных равно беглых зарисовок. Пунктир. Любил спирт женщин, например, Из околотусовочных тусовок, Всегда готовых их сопровождать, Хотя равно выдыхавшихся держи старте; Умевших однотонно рассуждать О Борхесе, об Бергмане, по части Сартре, Вокзал писавших после "ща" равным образом "ю", Податливых, пьяневших из полбокала Шампанского, или — или зев "Камю"1); Одна изо них всю Морана около ним икала. Другая отнюдь не сходила со стези Порока, а играла во недотроги И сочиняла мрачные стихи Об искусе, об истине, касательно Боге, Пускала непременную слезу В касавшейся высокого беседе И что-то около визжала на койке, который внизу Предполагали худшее соседи. Любил некто бритых на-нет хиппоз, В недавнем пршлом — образцовых дочек, Которые изо всех возможных поз Предпочитают позу одиночек, Отвергнувших семейственный уют, Поднявшихся надо быдлом да по-над бытом… По счастью, подчас они дают, Тому, который кормит, а далеко не только лишь бритым. Они покорно, заторможенно шли на кровать, Нестиранные стаскивая платья, Не брезгуя порой залезать в иностранный карман — Без комплексов, после почто народ братья; Угрюмость, мат, кочевья по части стране, Куренье "плана", осознанье клана, Худой вещевой мешок возьми сгорбленной спине, А во рюкзаке — цемянка Валье-Инклана. Любил провинциалок. О распад! Как бояться испытывать их атаке, Когда они, раз переспав, Заводят речи по части фиктивном браке, О подлости московской равно мужской, О женском невезении фатальном — И считается в рассуждении Родине не без; тоской, Хотя их рвет в Родину фонтаном! Он да привечал на своем дому Простушек, распираемых любовью Безвыходной, ко во всем равно ко всему, Зажатых, робких, склонных ко многословью, Кивавших всем своим существом держи любую чушь, Не знающих, если осклабляться для месту… (Впоследствии с сих бедных душ Он думал отыскать себя невесту, Но спохватился, комплексом вины Измаявшись во ближайшие полгода: Вина виной, от видоизмененный но стороны, При этом ущемилась бы свобода). Любил красоток, чья тупая спесь Немедля затмевала обаянье, И женщин-вамп — комическую смесь Из наглости равно самолюбованья, Цветаевок — весь голос путем тире, Ахматовок — наравне бы в середке от аршином…

Но боязно восставать ото сна для заре, Когда наполнен привкусом паршивым Хлебнувший лишка иссякший рот (Как просится семо "Хлебнувший лиха!") Любой надежде вышел окорот. Все пряталки, целое утешенья — липа. Как во таковой пора неприятно ясна Отдельность наша вечная через мира, Как бухает безграмотный знающая сна, С рождения заложенная мина! Как автор сих строк одни, когда-когда основательно трезвы! Грызешь подушку со самого рассвета, Пока истошным голосом Москвы Не заорет бункер у соседа И подтвердит, в чем дело? шар земной до этих пор невыгодный пуст. Не всех сызнова осталось звуков во доме, Что раскладушки хруст равно пальцев хруст. Куда равным образом драла отсюда, кроме Как на бедную иллюзию родства! Неважно, та возлюбленная или — или другая: Дыхание другого существа, Сопение его равным образом содроганья, Та лживая, расчетливая дрожь, И болтовня, равным образом будущие цветы жизни — Спасение с мысли, почто умрешь, Что слаб да жалок, в чем дело? единовластно держи свете… Глядишь, вроде отделиться со кем-нибудь! Из тела, равно как с ношеной рубахи, Прорваться разом, собственную сила — Надежды равно затравленные страхи — На скомканную вылить простыню, Всей жалкой человеческой природой Прижавшись для задохнувшемуся ню. Пусь меж тобою равным образом твоей свободой Лежит она, тоски твоей алтарь, Болтунья, дура, девочка, блядина, Ничтожество, мучительница, тварь, Хотя бери миг, а совершенно а телеса едина! Сбеги во нее, нонче ползет рассвет По комнате равным образом городу пустому. По совести, любви тогда недалеко нет. Любовь тута ни около чем, однако сие ко слову.

0) "Камю" — главный запошивочный коньяк, лауреат Нобелевской премии

0.

…Что было после? Был калейдоскоп, Иллюзион. Паноптикум скорее. Сначала — лирик, полупяный сноб Из странной касты "русские евреи", Всегда съемщик чужих квартир да дач, Где возлюбленный неблагодарно пробавлялся. Был хакер — суровый бородач, Знаток алгола, джентльмен преферанса, Компьютер заменял ему людей. Задроченным нудистом был четвертый. Пришел мастер своего дела жизни — чудодей, Творивший надо же одной отверткой, И рукоделие пело у него во руках, За в чем дело? бы спирт ене брался. Что впредь до тела, Он действовал получи ответственность равно в трепет — Напористо да просто, так умело. Он клеил кафель, войско водружал, Ее дом из чего можно заключить чище, суше… Он был бы по всем статьям хорош, хотя обожал Чинить отнюдь не только лишь краны, хотя равным образом души. Она была стоит мудра, Чтоб немного спустя неглижировать его сноровкой Желать другим активного добра И впутываться на чужие жизни не без; монтировкой. Потом — угрястый образец изо КСП, Воспитанный "Атлантами" да "Снегом". Она привыкла было, а во Москве Случался он, в духе правило, пробегом В Малаховку со каких-нибудь Курил. Обычно он, набычившись сутуло, Всю Морана что до смысле жизни говорил, При этом много раз падая со стула. Когда а залетела — был таков: Она безвыгодный выбирала сердобольных. Мелькнула чета робких дураков — По имиджу художников подпольных, По сути но бездельников. Потом Явился костлявый мальчоночка вместе с видом строгим — Он думал в отношении себя вроде что касается крутом, При этом был полно пологим И торговал ликерами на ларьке. Подвальный гений, пьяница равно нытик, Неделю от нею был накоротке; Его сменил швырнутый политик, Борец равно проч., на начале славных дел Часами тусовавшийся получай Пушке. Он недовольно знал равно многого хотел, Но звездообразный время эврика на недавнем путче: Воздвиг сверху Краснопресненской отлично — Решетки, прутья, каменная глыба… Потом митинговал, голосовал, В постели а воздерживался, ибо Весь дымка ушел во гудок. Одной ногой Он веки вечные был получи и распишись площади, на правах первостатейный

И всех, кому прочие безвыгодный простят Уродств равным образом блажи, — всех возлюбленная простила. (Любви желает ажно кришнаит, Зане, в согласии старой шутке сальной, Вопрос по части смысле жизни малограмотный стоит, Когда игра стоит свеч протест универсальный). Полковника (восторженный оскал), Лимитчика (назойливое "Слухай!"), — И мальчика, тот или другой переспал С ней первой — равно назвал ради сие шлюхой, Да кто именно бы возражал ему, щенку! Он самовластно поймет, когда-никогда уйдет оттуда, Что мы, мерзавцы, прячем нищету И предположим сожаление только лишь подина маской блуда — Не ведь бы нас унизила она. Мы нищие, однако никак не чужды азарта. Жалей меня, а так, в надежде сполна Себе ваш покорный слуга победителем казался!

Любой пересекал ее порог И, отогревшись, шел ко другому дому. Через нее в качестве кого будто бы шел поток Горячей, жадной жалости для любому: Стремленье греть, стремленье утешать, Жалеть, желать, ни на нежели неграмотный прекословить, Прощать, вслед трусливый — решать, Решительных — стерпеть да во всех отношениях — готовить. Беречь, кормить, крепиться, укреплять, Ночами поникать для изголовью, Выхаживать… Но сие однако опять Имеет маловато общего вместе с любовью.

0.

Что было после? Был иллюзион, Калейдоскоп, паноптикум, постфактум. Все кончилось, рано или поздно симпатия равным образом он Расстались, пораженные. И в качестве кого там Не рыпайся — всегда призраки, всё-таки тень. Все былые времена забудется с мести. Все основа основ приключилось до тем — Когда снова герои были вместе. И двусмысленный испуг остаться одному, И прятушки из одиночеством, да блядки, И буква полидипсия привечать на дому Любого, у кого неграмотный всегда во порядке, — Совсем другая опера. Не то. Под мясо замаскированные кости. Меж тем беззаветная у них Портрет эпохи, опись суррогатов, Протянутый в обществе двумя "потом".

0.

Я научился курсировать да свистеть, Смотреть бери небосвод равно просить Богу, И синь порох возьми свете отнюдь не хотеть, Как всего лишь врубаться понемногу По этому кольцу, на одном ряду С героями, безграмотный названными внятно, Запоминая все, ась? нате виду, И ась? закачаешься ми — равно на каждом, вероятно: Машинку, стол, ментоловый "Ковбой", Чужих имен глухую прекличку И главное, что-нибудь унесу не без; собой: К пространству безвоздушному привычку.

0993

Версия

…Представим, что-то неграмотный вышло. Питер взят Корниловым (возможен да Юденич). История развернута назад. Хотя разрухи никуда невыгодный денешь, Но сверху фронтах подъем. Россия-мать Опомнилась, да немчура во испуге Принуждена как пуля бежать. Раскаявшись, рыдающие слуги Лежат во ногах растроганных господ. Шульгин ликует. Керенскому ссылка. Монархия, однако, никак не пройдет: Ночами заседает учредилка, Романовым оставлены дворцы. Не состоялась москвитянка Гоморра: Стихию бунта взяли около уздцы При минимуме белого террора, Страна больна, же цел верх спинной, События вошли на строй стройный, И только лишь Нева бушует, равно как больной, Когда на своей постели беспокойной Он узнает, что-то старую кровать Задумано переименовать.

В салоны возвращается уют, И либералы каются публично. За исключеньем нескольких иуд Все, кажется, вели себя прилично. В салоне Мережковского — доклад Хозяина: "Текущие задачи". (Как посчастливилось превзойти распад И зачем безвыездно сие присутствовать иначе И безграмотный могло). Взаправду невыгодный могло! Чтоб сия сила держалась вяще года? Помилуйте! Восставшее мурло Не означает русского народа, Который безапелляционно верует во Христа. Доклад прекрасненько встречен да сугубо Собранием одобрены места, В которых композитор топчет Сологуба. "Но Сологуб неграмотный столько виноват, Сколь многие, которых автор взрастили. Да, мы относительно Блоке. Болен, говорят. Что дьявол тогда нес!" Но Блока безвыездно простили.

Сложнее от Маяковским. Посвистев, Ватага футуристов поредела. Он лицо коммунальный — с тех, Кто вкладывает жертва на чужое дело, В чужое тело, на будуар, а альков, В борьбу со злом — куда-нибудь истинно вложит, Поскольку в соответствии с масштабу подношение таков, Что своевольно стихотворец поместить его далеко не может. Духовный распад вслед за годок одолев, Прокляв тиранов всею мощью пасти, Он ринется, во вкусе вымуштрованный лев, Внедрять на умы идеи прежней власти, Давя во душе невыносимый вопрос, Глуша сомненья басовым раскатом — И, написав поэму "Хорошо-с", С отчаянья застрелится во тридцатом. Лет вслед за пяток до самого него прочий поэт, Не сдерживая хриплого рыданья, Прокляв незрячий гостинничный рассвет, Напишет кровью "Друг мой, впредь до свиданья…" — Поскольку подлунный мир его подходит получи слом, А мотоблок прет, дороги невыгодный жалея, И подкидыш — со звездою иль не без; молодцевато — Обгонит жеребенка-дуралея. Жизнь кончена, былое сожжено, Лес извели, дороги замостили… Поэту на нашем веке тяжело, Блок в свой черед умер. (Но его простили).

Тут изо Европы донесется рев Железных толп, безумием обятых. Опять повеет дымом. Гумилев Погибнет вслед Испанию на тридцатых. Цветаева до по войны, Бросая бис сплетникам досужим, Во Францию уедет с страны За жаждущим деятельностьи мужем — Ему Гоголя что тюрьмой… Какой-то провидение замешан во их альянсе, И первой но военною зимой Она да симпатия погибнут во Резистансе. В в таком случае сезон неисчерпаемый мальчуга Пастернак, Дыша железным воздухом предгрозья, Уединится на четырех стенах И обратится для вожделенной прозе. Людей равным образом положений череда, Дух Рождества, высокая отвага… И при помощи година упорного труда Он ставит точку во "Докторе Живаго" И отдает на российскую печать. Цензура смотрит изучающе равно косо, Поскольку начинает замечать Присутствие еврейского вопроса, А вдобавок порнографию. (Поэт!) Случаются сомнительные трели Насчет большевиков. Кладут запрет, Но опубликовывать берется Фельтринелли. Скандал для всю Россию — свежий знак Реакции. Кричат кое-как безвыгодный матом: "Ступайте вон, собрат Пастернак!". Но Пастернак останется. Куда там! Унизили прозванием жида, Предателем Отчизны окрестили… Сей столетие далеко не интересах поэтов, господа. Ведь во да Блок… (Но Блока безвыездно простили).

Добавим: на восемнадцатом году Большевики подина громкие проклятья Бежали — кто именно лесами, кто именно сообразно льду. Ильич ушел, переодевшись во платье И невыгодный боясь насмешек. Что слова! "А ваша сестра слыхали, батенька, почто лысый Оделся бабой?" — "Низость какова!". Но симпатия любил такие компромиссы. Потом осел на двух копытах на Швейцарии. Туда ж — Соратники (туда им равно дорога). Уютный Цюрих взят для абордаж. В Швейцарии их стало быть усердствовать много. Евреев принудительным путем высылают вслед. Они, гонимы вешними лучами, Текут на Женеву, ась? вслед за пару лет Наводнена портными равным образом врачами, А да их угрюмыми детьми: Носатые, худые иудеи, Которые готовы свалиться костьми За воплощенье Марксовой идеи. Количество, конечно, перейдет В чудровищное качество, сколько скверно. Швейцарии грозит переворот. И спирт произойдет. Начнется вместе с Берна. Поднимутся кантоны, хлынут со Альп Крестьяне, пастухи, да ахти скоро С землевладельца снимут начальный скальп. Пойдет пора красного террора И по сию пору расставит по части своим местам. Никто малограмотный миновал подобных стадий. Одним изо первых гибнет Мандельштам, Который выслан изо России из Надей. Грозит война, же минуя толку грозить: Ответят ультиматумом Антанте, Всю землю раздадут, а во результате Начнут безвыгодный вывозить, а завозить Часы равным образом сыр, которыми славна В печальном, ненадежном мире этом Была извека тихая страна, Столь гордая своим нейтралитетом. Тем временем внутри родных осин Бунтарский стиль растет неудержимо: Из сельских математиков один Напишет книгу в рассуждении делах режима, Где всё-таки припомнит: пропаганда "Бей жидов", Погромы, тюрьмы, каторги равным образом ссылки, — И на результате пристальных трудов И в силу своей бунтарской жилки Такой трехтомник выдаст на-гора, Что, чтобы неграмотный погрязть во новых бурях, Его подина всенародное ура Сошлют для единомышленникам на Цюрих. С архивом, невыгодный доставшимся властям, С романом карандашным полустертым Он вылетит на Германию, а там Его поуже встречает распростертым Объятием, малограмотный который иной, как бы Бёлль. Свободный Запад всего им равным образом бредит: "Вы богатырь! Вы правда, лизунец равным образом боль!". Оттуда возлюбленный на Швейцарию поедет. Получит во Альпах землю — акров пять, Свободным местным воздухом подышит, Начнет предварительно народом выступать И книгу "Ленин на Цюрихе" напишет.

Мир трансформировать — сомнительная честь. Не лечат операцией простуду. Как видим, по сию пору останется, на правах есть. Законы компенсации повсюду. Нет, глотать одно. Его далеко не обойду — Поэма получилась однобока б: Из Крыма на восемнадцатом году В Россию возвращается Набоков. Он посмуглел, равным образом основной надо губой Темнеет подшерсток (не обогнать законов Взросления). Но дьявол счастливится от собой Не поменьше сотни крымских махаонов, Тетрадь стихов, которые невыгодный прочь Он от времени до времени доказывать во беседе, И шахматообразный упражнение (составлен на ночь, Когда им доложили по части победе Законной власти). О, вроде вырос сад! Как заросла тропа, во вкусе атмосфера сладок! Какие перлы светлые висят На листьях! Что вслед удивительный беспорядок В усадьбе, на парке! О, равно как пахнет дом! Как блюститель рад! Как всех их жалко, бедных! И вмятость прежняя — для том же месте — отголосок колес велосипедных, И Оредеж, равно нежный, волглый май, И склад не без; беседкой, равным образом интрига со соседкой — Бесповоротно репатриированный рай, Где дьявол бродил вместе с ракеткой да рампеткой. От хлынувшего счастья бестолков, Он на лету слышит гик на кабинете — Отцу долдонит злой Милюков: "Несчастная страна! Что те, что-то эти!". И что-нибудь вместе с того, ась? эту кэш он В себя быть беременным безграмотный будет, в качестве кого занозу, Что достаточно водиться во Отчизне, идеже рожден, И слагать посредственную прозу — Не более; сколько чудесный вклад тоски Не расцветет во изгнании унылом, Что спирт растратит живот сверху пустяки И малограмотный найдет обучение соответственно силам… В сравнении вместе с кровавою рекой, С лавиной казней равно тюремных сроков, — Что следственно он, пусть бы бы равным образом такой! Что получается он! Подумаешь, Набоков.

0993

Военный фляк (тринадцать)

четвертушка дастан

"Полдень во комнате." (И. Бродский)

0.

У нас воин переворот. На улицах какой есть хлам: Окурки, гильзы, стекло. Народ Сидит до своим углам.

Вечор, твоя милость помнишь, была пальба. Низложенный кабинет Бежал. Окрестная голытьба Делилась сверху "да" равным образом "нет".

Три пополудни. Соседи спят. Станции всех широт Стихли, усталые. Листопад. В общем, переворот.

0.

Сегодня тихо, почти что тепло. Лучи текут посредством тюль И мутно-солнечное стекло, Спасшееся через пуль.

Три пополудни. То ли режим, То ли всяк изнемог И отсыпается. Мы лежим, Уставившись на потолок.

Собственно, наш брат еще следовать чертой. Нас сейчас в качестве кого бы нет. Три пополудни. Свет золотой. Это да питаться оный свет.

0.

Вчера всё-таки кончилось: допубертатный плач, выстрелы, плач старух… Так по прошествии казни достаточно палач И переводит дух.

Полная тишь, голубая гладь, Вязкий тяготение листвы… Кто победил — до настоящий поры неграмотный понять: Ясно, который целое мертвы.

Так завершается большинство штурмов, штормов, атак. Мы ли никак не знаем, задним числом чего Тоже случается так?

0.

Миг равновесья. Лучи на окно. Золото тишины. Палач да пожертвование знают одно, в этом они равны.

Это блаженнейшая пора: пауза, лень, просвет. Прежняя бытье пресеклась вчера, Новой в движение того времени как нет.

Клены. Поваленные столбы. Внизу малограмотный приметно земли: Листья осыпались с стрельбы, Дворника увели.

0.

Полная тишь, золотая лень. Мы из тобой взаперти. Может быть, сие новейший день: завтра могут прийти.

Три пополудни. Полный покой, Точка, покрывной предел. Чуть прикасаясь ко руке рукой, но малограмотный сближая тел,

влажной кожей бери простыне И для потолку лицом… Три пополудни. Тень получи и распишись стене: ветка от одним листом.

0.

Снарядный сундук разбит во щепу: вечером жгли костры. Листовки, брошенные на толпу, Белеют середи листвы.

Миг равновесия. Апогей. Детское "чур-чура". Все гости ярче, да отражение теплей, Чем будущее да нежели вчера.

Что-то изо детства: створка во синеве, Квадрат тепла получай полу… Складка времени. Тетиве Жаль расслаблять стрелу.

0.

Так качели порой, грозя Качнуться окрест оси, вдруг зависают: опосля нельзя. Так время с времени весы,

Дрожа, уравниваются. Но Опять качнуться грозят. Верхняя точка. А может, дно. Дальше — всего-навсего назад.

Скамейка из выломанной доской. Выброшенный блокнот. Город — прогретый, пыльный, пустой, нежащийся, наравне кот.

0.

Верхняя точка. А может, дно. Золото. Клен во окне. Что твоя милость круглым счетом век что если на окно? Хватит. Иди ко мне.

В теле рождается давний ток, Клонится сердечный лик, Пышет щекочущий шепоток, Длится святой миг.

Качество жизни зависит отнюдь не — Долбанный Бродский! — от Того, устроилась твоя милость возьми мне, Или наоборот.

0.

Дальше — смятая простыня, Быстрый, беспечальный стыд… Свет пронизывает меня. Кровь во ушах шелестит.

Стена напротив. След пулевой На розовом кирпиче. Рука затекает по-под головой. Пыль танцует на луче.

Вчера палили. Соседний дом Был превращен на редут. Сколько автор вместе, столько равно ждем, Пока следовать нами придут.

00.

Золото. Клен. Тишина таит Пристальный принадлежащий расчет. Нынче — отсрочка. Время стоит. Завтра весь потечет.

В небе застыли остатки крон. День ползет около уклон. Золото. Клен. Равновесье. Клен. Красная лужа. Клен.

В темных подвалах бренчат ключи От потайных дверей. К жертвам склоняются палачи С нежностью лекарей.

01.

Три пополудни. Соседи спят И, верно, слышат вот сне Звонка обезумевшего раскат. Им снится: сие ко мне.

Когда начнут выдирать листы Из книг да двигать белье, Они им скажут, в чем дело? твоя милость принимать ты И все, почто мое, — мое.

Ты побелеешь, да автор этих строк замру. Как всего только нас уведут, Они запрут свою конуру И поселятся тут.

02.

Луч, укрывающий сверху дома. Паль. Поскок воробья. Дальше не грех снижаться не без; ума. Дальше буду безвыгодный я.

Пыль, танцующая на луче. Клен из последним листом. Рука, застывшая в плече. Полная лень. Потом —

Речь, заступившая вслед за черту, Душная чернота, проклятье, найденное кайфовый рту Сброшенного вместе с моста.

03.

Внизу — обрушенный допубертатный сад, Песочница почти грибом. Раскинув руки, лежит солдат С развороченным лбом.

Рядом — воронка. Вчера надо ней Еще виднелся дымок. Я ес больше, нежели мог. Верней, Я прожил дольше, нежели мог.

Город пуст, приблизительно почто обстановка чист. Ты склонилась ко мне. Три пополудни. Кленовый лист. Тень его получай стене.

0993, 0995

Поэма повтора

Михаилу Веллеру

"Крылья махаон сложит…" (А. Кушнер)

Он сел на автобус. Впереди Сидела девча из собакой. Он ощутил туше на груди. Вот где-то напьешься дряни всякой — Потом мерещится. Но нет: Все было более чем верней всего — Осенний день, закатный свет, Она сама… барбос тоже… Как разок стояла та пора, Когда, томясь отсрочкой краткой, Природа, летняя вчера, Палима точно бы лихорадкой: Скорей торопится отцвесть, Все отдавая напоследок. Он пригляделся: таково да есть. Сейчас симпатия посмотрит эдак, Как бы зовя его со собой. Улыбка… краткая заминка… Мелькнувши курткой голубой, Она сошла в противовес рынка И растворилась на толкотне Автобус тронулся уныло. Пошли озноб в соответствии с спине: Все сие было, было, было, Он определённо помнил! Дежа вю? Скорей другое. Видно, скоро Я настойчиво доживу До чувства полного повтора. Пора бы, впрочем. Тридцать лет. И гляди предвестники старенья: Неотвратимые, на правах бред, Пошли цепочкой повторенья. Пора привыкнуть. Ничего Не довольно нового отныне…

Но вещь мучило его. Сойдя для Каменной плотине, Он неграмотный второпях побрел домой. Соседка, бабушка Петровна, На лавке грелась.

Боже мой, Все повторилось где-то дословно! — Собака, куртка, рынок, взгляд На пирушка но самой остановке… Тогда, пятнадцать полет назад, Он возвращался из тренировки. А задним числом по сию пору пятнадцать лет Он вспоминал из дежурным вздохом, Как неграмотный сошел следовать нею вслед, Как, самовольно себя ругая лохом, Щипал усишки по-над губой И лбишко студил стеклом холодным, Следя вслед за курткой голубой И псом, будет беспородным. Из всех младенческих утрат Он выделял в отдельности эту — Года сомнительных отрад Ее невыгодный вытеснили на Лету. Но который теперь? Не на ранний раз Он замечал следовать таковой месяц Повтор полузабытых фраз, Давнишних баек, околесиц, — Но тем-то опытность равно грозна, Что перемены невыгодный спасают И пропадает новизна, А кэш нестандартный а колонна кусает. Все сие не грех перенесть. Равнина все же неграмотный бездна. Пускай олигодон хорош все, который есть, И все, во вкусе было. Худо-бедно — Лошадки вязли, же везли. Да равно из каких мест на частной жизни Искать какой-то новизны, Коль бог миловал нового во отчизне, Судьба которой, несмотря На наши снежные просторы И многоцветные моря, — Повторы, вечные повторы. Что склифосовский — короче невыгодный впервой. Нас боги тем равно покарали, Что автор сих строк шагом марш невыгодный в области прямой, А может, равным образом безграмотный по мнению спирали — По кругу, только лишь равным образом всего, В нежели убеждаемся воочью.

Но как бы мучило его. Он испугался пирушка а ночью.

…Она сказала: "Посмотри, Вон аэроплан мигает глазом. А черт-те где спит себя внутри"… Он понял, сколько теряет разум: Он вспомнил горы, водопад И костерок предварительно палаткой, Внутри которой пора назад Метался во судороге сладкой. Потом с влажной, душной тьмы Он выполз для счастливый холод Негрозной ялтинской зимы. Он был несусветно молод, И в таком случае был ранний их отъезд Вдвоем, для юг, получи и распишись двум недели, На подыскание неких новых мест… Потом они на пару сидели И, получай двоих одну куря, На твердь черное смотрели. Тогда, на разгаре января, Там было, как бы у нас на апреле: Плюс семь ночами. Перед тем, Как вваливаться на надышанную темень, Он посмотрел во другую темь, Где аэроплан летел, затерян. Она сказала: "Погляди — Он нам подмигивает, что такое? ли?".

И вона опять. Укол во груди, Но спирт невыгодный думал об уколе.

Она давнёхонько нить далеко не после этого — Жила, соответственно слухам, безотрадно. Его затягивала взвесь Случайных связей. Ну равным образом ладно, Но так чтобы чирик парение спустя, Буквально, точно, предложение во ноту? Чтоб сие бедное дитя Тянуло руку для самолету, Который ночной порой из-за окном Летит с Внукова тама же, Где да мы не без; тобой вместе с другой, во году ином, В некоторый ночи, на ином пейзаже… Не может быть. Такой повтор Не предусмотрен совпаденьем. Он возьми нее смотрел во укор. Спросила курева. - Поделим.

И понеслось! Сильней тоски, Грозней загульного угара… Он понял, что-то попал во тиски. Всему отыскивалась пара. Но нет: поправка. Не всему, А всего только каким-то главным вехам — Гора, палатка, Морана во Крыму, Рука, скользящая по части векам, Холодный воздух, лекарство звезд, Далекий щебет водопада… Но хорэ да безмерный пост. Есть товары с другого ряда: Когда-то друг, а теперь враг, Лишь непонятно как во драке безграмотный убивший — Другой, так бивший пунктуально так, Другой, да на так но времена бывший; Скандал для службе — оный но тон… И он, мечась, равно как угорелый, Завыл — же секрет была невыгодный на том, Что некто скучал ото повторений.

Так бабочка, сложив крыла На тех а бурых скалах Крыма, Столь доказательно мала И чтобы прохожего незрима! Вот приближенно наложится — равно нет Тебя, наравне малограмотный встарь сроду. Теперь, идучи на родной но след, Он, видимо, придет ко исходу И перестанет быть, едва Последний предприятие придется на точку. Меняя бебехи равным образом слова, Он думал выпросить отсрочку: Сменил квартиру (но равно там Сосед явился хлипать спьяну, Как тот, изо детства, по мнению пятам Пришедший распихать сердцевина получай рану). Друзей покинул. Бросил пить. Порвал со десятком одалисок — Но всё-таки вотще. Уставши выть, Он, наконец, составил список.

Там было все, в чем дело? спирт считал Важнейшим — все, нежели гоминидэ живы. Но, пряча во голосе металл, Судьба вносила коррективы: Порою повторялось то, Что симпатия считал третьестепенным: Из детства рваное пальто (Отец купил на Кривоколенном, А возлюбленный во игре порвал рукав; Теперь проток порвался на давке). Но во целом дьявол казался прав: Учтя новейшие поправки, За восемь месяцев труда Он точный перечисление составил И ставил галочки, когда Бывал игрушкой странных правил. Сошлась равным образом первая тоска Весной, возьми ветреном закате, И выпуклость во области виска (Упал, летя сверху самокате, И повторил, юзом до льду, Опаздывая для свиданье). И на незапамятном году Невыносимое страданье Под затхлый аромат мышьяка В зубоврачебном кабинете… сошлось покорное "пока" От лучшей нежный пол бери свете И снисходительное "будь" — От лучшей девушки недели (Хотя, целуя эту грудь, Он вспомнил недро фотомодели на фотографии цветной В журнале, купленном подпольно, — То был десятый, выпускной). Бессильно, тупо, подневольно Он шел ко известному концу и а именно под вечер беспутным врага ударил до лицу, покончив от предпоследним пунктом. Одно осталось. После — крах, Предел, исчерпанность заряда. В душе царил еще невыгодный страх, Но лишь только скулящее "не надо".

В районе двадцати пяти, Гордясь собой, играя силой, В ночной Гурзуф бери полпути Он искупался нераздельно не без; милой. Вдыхая дух хвои, тьмы, Под незатихающий треск цикады Он понимал: нужно быть, мы не вкусим на будущее время такого типа отрады, Слиянья больше равным образом полней. Нагой, во вкусе позднее сотворенья, Тогда, у моря, около вместе с ней, Он никак не боялся повторенья, А всей душой молил касательно нем И на постоянстве видел милость. Ну ладно, пусть себе пускай бы бы днем! Не повторилось. Обломилось.

Теперь спирт избегал воды, Купаться никак не водил подругу (И вообще, боясь беды, Весь годочек далеко не приближался для югу). А сия девка была Последний — так, согласно во всем раскладам, Сама удел его вела; И, засыпая от нею рядом, Он думал: черта сильнее нет. Сплошные галочки во тетради. Он таково протянет пару лет, Покуда ждут его на засаде.

Но акушер был неумолим: Ее тачанка малокровье. На летига — Крым, равным образом всего лишь Крым. Какое, для черту, Подмосковье! Капкан захлопнулся. И пусть. Взамен тоски осталась вскоре Лишь элегическая грусть О жизни, догоревшей во хоре. И как много дозволительно этак юлить, Бояться луж, наступать согласно краю, О снисхождении молить? Довольно. К черту. Догораю, Зато стрела-змея так, чтоб перед конца, Весь оный восторг, соответственно всей программе. Он ощутил на себя юнца И хохотал, суча ногами.

…кончалось лето. Минул год С тех пор, в духе лисица собака, А позже древний самолет Ему явились на виде знака. В Крыму на такие времена (О край, он царями!) ночами светится волна Серебряными пузырями: планктон, морские светляки, Неслышный много существ незримых — Как разве б сроки истекли И во сулу Млечный линия низринут. Он тронул воду, далеко не дыша. Прошедший дата был долог, жарок. Вода казалась хороша — Прощальный, приблизительно сказать, подарок. Чего бояться? Светляка? Медузы ядовитой? Спрута? - далеко не заходи со мной пока.

Дно опускалось быстро, круто, И возлюбленный поплыл. Такой воды Он никак не знавал еще. Сияя, Родней всякий второй среды, Ночная, теплая, живая, Она плескалась равным образом звала, Влекла, выталкивала, льнула… Жена, послушная, ждала. Вот неграмотный хватало б — утонула Из-за него. Пускай литоринх сам. Отплыв, некто лег, раскинул руки И поднял глазоньки для небесам, Ловя таинственные звуки — перекликался ли дельфин С дельфином, пела ли сирена… Ей ни для чему. Пускай один. Но никакая перемена не замечалась. Голоса звучали светло да сладко. Взлететь живым бери небеса Иль распуститься лишенный чего остатка в стихии этой суждено? Какая прелесть, что такое? следовать печаль — А впрочем, ладно. Все равно.

Но ни аза безвыгодный совершалось.

Его простили! Весь дрожа, навеки успокоив душу, Как бы до лезвию ножа, Он вышел изо воды получи и распишись сушу. Он лег у ног своей жены (Смерть, идеже твое слепое жало?) И на мягком шелесте волны Услышал, по образу симпатия сказала, Ручонку выставив вперед (Он, вздрогнув, приподнялся тоже): - Смотри, мигает самолет!

И после этого некто понял. Боже, Боже!

Чего боялся ты, герой? О нежели воротила твоя кричала? Жизнь, описавши шар второй, Пошла в соответствии с третьему, сначала.

И он, улегшись нате живот, С передом счастливым равно покорным, Смотрел, на правах чертит самолет Свой беспристрастный диск по-над морем черным.

Поэма отъезда

…на что-нибудь похожа наша встреча? На видение изо давешнего сна: Двадцатый год, гимназия, равным образом на ней Какой-то орудие новоразмещенный, Совдеповский равным образом сложносокращенный, С названием изо десяти корней. Я прихожу следовать визой… сиречь в отлучке — Какой-то бумаженцией, потребной Для выезда на город на берегах Сены в пару лет. Еще остался на классах шалупня учебный: Помятый глобус, классная доска, На коей уцелела эпитафия мелом (Стереть отнюдь не дотянулась ВЧК — Им многое во новинку, неумелым, Их главные деянья впереди): "Товарищи! Вся полномочие УЧЕРЕДИ…"

Три возраст ты да я неграмотный виделись. С тех пор Я изо эстета сделался аскетом И смущенно опускаю взор, Когда напоминают ми об этом. Зарос, одет на какое-то рванье — в потертом шарфе, на драненьком пальтишке, Как христарадный изо моей а давней книжки — но автор почти не безграмотный помню насчет нее. А впрочем, целое ваш покорнейший слуга знал. Я был готов. Не ты да я ли предрекали, накликали, встречали гуннов, гибели алкали И заместо гуннов вызвали скотов? И сие моя особа предчувствовал. Теперь Я холуйски открываю дверь, записку Луначарского вручаю, потом, стыдясь внезапной хрипоты, Жую слова… равно во настоящий секунда встречаю Твой старый взгляд. Я знал, аюшки? сие ты.

Сто парение отдавать (а насколько на самом деле? — все милосердно прячется во туман) Мы пережили — нет, преодолели Угарно-кокаиновый роман, продлившийся ото середины лета До предвоенной тягостной зимы, Типичный с целью тогдашнего поэта И дочери профессорской семьи. О сей демонизм, в рассуждении вамп наивный, Богемный, добросовестно-надрывный, Метания через беса поперед креста, Запекшиеся черные уста, "Хочу грешить!", "Хочу удалиться на монашки!", "Хочу вина!", "Хочу бери острова!" — О, наравне пишущий эти строки изучил твои замашки, Безбожный грим, заемные слова, Разрывы равно прощания вне счета… но было во этом истинное вещь — Твой центральный страх, твой полудетский плач, И зябнущее, тоненькое тело, в котором трепетала да болела Душа живая, равно как ее ни прячь. Ночные кабаки, идеже сообщение терзали Безумцы не без; подведенными глазами; Метельные видения, мосты, все сомовщина, весь арлекинада, все притяженье черной пустоты: Мы для гибели летим, да в такой мере равным образом надо, все поделом! Мучительный набор: Полозьев скрип, откинутая полость, И звездообразный мрак, да во этом в свою очередь вульгарность — не музыка. Не гибель, а позор. Вот плеоназм: угнетение декаданса, Торговля бредом, драмы во синема… в конце концов мы этому никак не сдамся, И далеко не умру. И никак не сойду из ума, затем что такое? дрязг чужда моей природе И ваш покорнейший слуга скучаю там, идеже крушение во моде. Все, сколько носилось на воздухе ночном, Февральском, стылом, каплющем, зеленом, — все разошлось вместе с годами до салонам. Играйте дальше. Я тогда ни близ чем.

Вот так, доброжелатель друга полностью измучив, Мы разошлись цифра парение тому назад: Елагин остров, среди черных сучьев Стоит февральский бледновато-розовый закат, но воз клубится нате востоке мглистом. Мы расстаемся. Плоски всегда слова. До сего твоя милость месячишко либо два Металась в кругу мной равно террористом, Он ждет тебя ноне во пол-седьмого, Я каблуком утаптываю снег, И все, что такое? на нас доколе лакомиться живого, Сейчас умрет — пока что сделано навек.

Дальнейшее никак не нужно описанья. Война, развал, февральское восстанье — все двинулось лавиной стольких бед, Что нам равна достижимость всех исходов. Вот талан богоизбранных народов: Куда ни сунься — им спасенья нет. Куда ни правь — с правой стороны ли, налево, — всех притяженье ямы одолело, И ваш покорный слуга — хмурый визитер на чумном пиру — на рамена тяжесть беспрекословно беру. Что в отношении тебе моя особа слышал? В общем, мало: Сперва пила, любовников меняла, С одним изо них затеяла журнал, У Белого во истерике валялась, Из-за эсера Кошкина стрелялась… Однажды под покровом ночи ваш покорнейший слуга тебя узнал: Ты ехала из хлыстом во автомобиле. Хлыст был раскормлен. Их в этом случае любили.

Теперь, когда, решившись наконец, Дождавшись всех обещанных возмездий, Я подаю прошенье об отъезде, — Ты предо мной: не принимая во внимание грима, помимо колец, В обличии стандартной комиссарши, не сделавшем тебя, однако, старше, С короткой стрижкой, от пламенем во глазах… Кто был в состоянии провидеть экой линия — Не моя особа ли сам? Не нас ли всех манило Предвестье бури, грозная волна? Все жаждали прекратиться сквозь горнило — И вона прошли. Я заплатил сполна.

Что твоя милость творила на три последних возраст — не ведаю. Какие-то фронты… затянутая на кожанку свобода, Жена наркома — сие равным образом ты, И текущий порох, заменивший ладан, И кожа, заменившая парчу — И нынешний линия был мной предугадан. Я знал, сколько хорэ так. Но моя особа молчу. На той, тогдашней плесени да гнили возрос знамя грохочущих торжеств, Повадки новоявленных божеств, Броневики, агитавтомобили, — Все узнаю, равным образом повсеместно ми видна Одна рука, мокрота одна.

Подобный метаморфоза отнюдь не мной замечен. Мы и оный и другой щепки сего костра. Но аз многогрешный обобран, выжат, искалечен, Я понял все, а ты, моя сестра, Со взором снисходительно-приветным (От сего ми равным образом безграмотный уйти), Пропахшая степным вольготным ветром, И порохом, равным образом "Лориган-Коти" — Мне подтвердить пытаешься, в чем дело? бегство Погибельно, что-то пора сказать детство И жертва передать сверху просвещенье масс… Мелькает "с нами", "наше" равным образом "у нас". Но мы молчу. Из этой мясорубки нет выхода, равным образом твоя милость обречена. Здесь судьбы побежденных где-то но хрупки, Как судьбе победителей. Весна Меж тем беретик компетенция свои. Я слышу, Как ниже роняет лекарство бахрома Сплошных сосулек. Облепивших крышу. Сейчас автор этих строк опять малограмотный сойду вместе с ума, Как равным образом тогда. Я так-таки уеду, А ты, подвластна всё-таки тому а бреду, Погубишь все, после умрешь самоё — От тифа ли, ото пыток ли, ото пули, И моя персона умру, равно встанет во карауле нас сверху пиру собравшая чума.

Ты выпустишь меня сообразно дружбе старой. И ваш покорнейший слуга — сутулый, желтый, сухопарый — Пойду до дому соответственно снегу, в соответствии с воде — в забвенье, во эмигрантскую мякину: ведь ежели аз многогрешный навек тебя покину, Мне безвыгодный отрыть пристанища нигде. Чириканье голодных птиц получи ветках, прохожие во своих одеждах ветхих, Темнеющая для ночи синева, на Невском пресловутая зелье — во во всех отношениях просвет, прозрачность, истонченье, Безбожно накренившаяся ось, И будущего тайное значенье Сквозь материал пейзажа светится насквозь.

О подросток десятых равным образом двадцатых, затем шестидесятых, — совместный бред, подруга всех забитых да распятых, Хранившая себя рядом всех расплатах — не льсти себе: тебе спасенья нет. Мы мнили — твоя милость бессмертна. Черта во стуле! Тебе сходило безвыездно получай центральный раз: в себя стреляла ты, так сии пули, Тебя безграмотный тронув, попадали на нас. Тебе малограмотный минуть жребия того же: Обрыва всех путей, постыдной дрожи, Тоски, мольбы, мурашек объединение спине… Но в качестве кого но моя особа любил тебя! О Боже Я эдак любил тебя! Ты веришь мне? Мы делали тебя. Мы создавали Твой тусклый икона изо своей мечты, К тебе пишущий сии строки обращали наше "Vale" — Мы знали, что-то с нас осталась ты, Одна ради всех, одна изо миллиона… Но знаешь ли судьбу. Пигмалиона? Миф умолчал что до главным. У богов Он вымолил тебя. Он был готов Хоть жизнью дать получи лапу ради эту доверие — И всегда а отдал больше, нежели имел. Мир дрогнул — равновесье сохранилось. Ты ожила, а спирт окаменел.

Вот беспричинно равно я: весь влечение твоя, всё-таки прелесть Так безнадежно, мертвенно чужды Моим мирам, идеже однако пустословие приелись, все житье-бытье пусты равно во блаженство не имеется нужды. Я сотворил тебя. Через полгода Ты бросила меня. Пережила — Как всякая добытая свобода, Взращенный сын, милая жена. От нас твоя милость набиралась слов равно жестов, Измен, истом, истерики, инцестов, прозрений, бдений, слез, эффектных поз, — Ты совершенно с нас взяла, же обманула, Поскольку сроду малограмотный дотянула До нашей честной гибели всерьез. Живучесть, планида мнимоодержимых! Ты выживала рядом любых режимах, Ты находила нишу, выход, лаз, нас, гибнущих, отбрасывала смело… Живи теперь! Ты сего хотела, Ты выжила. Но сезон мстит из-за нас. Не безуспешно твоя милость повторяла наши говорение — в неведенье своем, почти что святом, Ты нахваталась гибельной заразы. Мы первыми умрем, а твоя милость потом. Ты находила выход. Ты бежала Иль со скотами оставалась — но Единое на всех, слепое жало Нас настигало все же равно.

…Весенний вечер, мокрая брусчатка. Все призрачно, погибельно да шатко, И ажно крест, тот или иной автор несем, не беспричинно тяжел рядом этом бледном свете, Как бы идущем с иных столетий. Какое согласие вот всем!

Сквозь сии лужи, данный пороша равно жижу Я будущие времена явственно провижу — все семь десятилетий черноты, Но различаю там, после чернотою, Другую навстречу — со разницею тою, Что автор этих строк остался, а сбегаешь ты. Все та а ты, сердце примерно без участия тела, но только лишь безвыгодный во двадцатом, а во вчера, — Мне вслед, в качестве кого обреченному, глядела, Не зная, что такое? самочки обречена.

Памяти Николая Дмоховского

Что-то постоянно стал касаться что касается Коле. Погулять его отпустили, аюшки? ли, поглядеть получи здешнюю общежитие мою, — но в рассуждении нежели спирт хочет сказать, сбегая Из родного края его, изо рая? Я равным образом на самом деле уверен, что-то некто на раю.

Да да идеже же, вправду, во вкусе никак не во Эдеме? Не на одной но огненной яме со теми, Кто послал его доставать руду, Доходить во Норильске, молясь получи и распишись пайку, — за пустую шутку, смешную байку? За него им пунктуально пылать во аду.

Оттого он, видно, да сел во тридцатых, Что малограмотный туман въехать на навозный преисподняя их — Сын поляка, ссыльного бунтаря, гитарист, хохмач, болтун беспечный, громогласный, нашумевший под стол пешком ходит вечный, Пустозвон, в области совести говоря.

На внушительный лета его безвыгодный глядя, Я для нему обращался не принимая во внимание всяких "дядя" И ввек держи твоя милость — никогда в жизни возьми вы, не нуждаясь на каком-либо этикете, потому что-то тот и другой наша сестра были дети И имели венец округ головы.

Он являлся праздничный, длинный, яркий, Неизменно ми принося подарки — Большей в какой-то степени вафли. Из всех сластей Эти вафли симпатия уважал особо. Шоколадный торт, например, впредь до гроба Оставался одной с его страстей.

На гитаре был в силах некто выступать часами, потрясая желтыми волосами, Хохоча, крича, приходя на экстаз, Так что-нибудь мужчина соседки, еще как храбрый, К нам стучался внизу своею шваброй (Все соседи недостаточно любили нас).

Он любил фантастику — Лема, Кларка. Он гулял со мной объединение дорожкам парка, Близ Мосфильма — чистоплотный monsieur l"Abbe, Он щелчками горе-злосчастие швырял окурки, Обучал меня непременной "Мурке", Но вечно молчал касательно своей судьбе.

Он писал картины — каков характер! — В основном пейзажи чужих галактик: То заметный лысый глядит во упор, То по-над желто-белой аспермичный пустыней Птичий подшипник — клубящийся, дымно-синий, По пути держи дальние вместе с ближних гор.

Полагаю, сегодня некто во таких пейзажах, Ибо подлунный мир людей ему был бы тяжек, А любил спирт космос, тела ракет, Силуэты гор, низверженье ливней, И уже нездешней, покамест предивней — Но что-что пишущий сии строки любим, того тогда нет.

В раннем детстве моя особа получай него молился, Подрастая, до некоторой степени отдалился, А далее равным образом темы искал из трудом, Но единица моя по мнению привычке старой наполнялась счастьем, эпизодически не без; гитарой, в вечной "бабочке", возлюбленный заявлялся во дом.

Он был другом у себя сто полет да боле. Я неграмотный помню нашей семьи минуя Коли. Подражая Коле, автор неистово ржал, Начинал курить, рисовал пейзажи, У меня равным образом для мату навык та же… Он меня равно на армию провожал.

И сей поры пишущий эти строки затем на сапогах равно форме, Строевым ходил равно мечтал насчёт корме, — за полгода Колю сгубил нефрит. Так что такое? ми осталась рисунков пара, Да его слова, несомненно его гитара, Да его ретивое требуется мной парит.

Умирал дьявол тяжко, на больничной койке. Даже смерти легкой далеко не дали Кольке. Что больницы наши? — та но тюрьма… Он безвыгодный ладил вместе с сестрами равно врачами, вырывал катетер, кричал ночами, под результат некто легко сошел от ума.

Вот в эту пору равно думаю пишущий эти строки об этой Тяжкой жизни, сгинувшей, невоспетой, О тюрьме, что касается старческом злом гроше С пенсионной северною надбавкой, Магазинах вместе с давках, судьбе из удавкой — И касательно великолепно легкой его душе.

Я малограмотный знаю, по образу возлюбленная уцелела в непрерывных, адских терзаньях тела, Я постичь отчаялся, почему Так решил высший служитель законности получай небе, Что тягчайший, худший, жалчайший жребий Из мильона прочих выстрел ему.

Он, возникший чуть для того веселой воли, — Доказать его посылали, что такое? ли, Что свет сурова, зачем дни грязна, Что любую влагу наш брат тогда засушим, что невыгодный поле на мире веселым душам, что держи нашей родине пробывать нельзя?

Коля, сделай что-нибудь! Боже, Боже, Помоги ми выбраться! Я как-никак тоже золотая никто во твоей горсти. Мне противна зрелость, суровость, едкость, Я умею счастье, а сие редкость, но науку эту забыл почти.

Да равно в качестве кого здесь выживешь, сохраняя Эту радость, сие дыханье рая, — Сочиняя из-за Нокс соответственно число статей, Да что совой об сосну сверху них, мы работал не без; детства, но несравнимо мне, Коля, куда ни на есть ми деться От убогих старцев, больных детей,

От кошмаров мира, ото вечных будней? На земле становится многолюдней, но сызнова безвыходней равным образом серей. Этот мiровая засасывает болотом, Сортирует нас соответственно взводам да ротам И швыряет на выпасать своих зверей.

О экой вам смеете со временем закалке Говорить? Давно ми смешны да жалки все попытки даровать прощение божество. В этой вечной горечи, во лютой скуке, В этом холоде — вышел дерьмовый науки. Под бичом неграмотный выучишь ничего.

Как ми выжить, Коля, от случая к случаю ми ведом Этот мироздание со его беспрерывным бредом, Мир больниц, казарм, палачьих утех, Голодовок, выправок, маршировок, Ледяных троллейбусных остановок — Это равно как пытка, безграмотный похуже тех?

Оттого-то, может быть, оттого-то в этой маске мирного идиота Ты бродил всю житьё по части своей стране. Может быть, равным образом в самом деле твоя милость ушел на изгнанье Добровольное, отключив сознанье? Но равно настоящий добыча невыгодный светит мне.

Я забыл, в качестве кого радоваться. Я знаю, Как поплатиться местному негодяю, Как посбить его варварский пыл, Как приничь ко почве, страшась обстрела, Как холить равным образом проглаживать чужое тело… Я забыл, по образу радоваться. Забыл.

Для аюшки? гостил ты, ангел света, в тех краях, идеже погрешность помнить для это, где всего лишь радости — шоколад, где царит норильский стальной холод, где единолично равным образом оный но глубочайший молот То дробит стекло, в таком случае лень булат?

0996

Сон в отношении круге

Пролог

Он жил у железной дороги (сдал комнату друг-доброхот) И внезапно просыпался во тревоге, равно как на поезде, сбавившем ход. Окном незашторенно-голым хауз глядела кайфовый тьму. Полночный, дублированный гулом вид открывался ему.

Окраины, чахлые липы, погасшие получи нокаут ларьки, Железные вздохи равно скрипы, сырые густые гудки, И баритон диспетчерши юной, красавицы наверняка, И протяжный грохоток отяжелевший тяжелого товарняка.

Там делалось тайное дело, царил сильный режим, Там нечто гремело, гудело, послушное планам чужим, В осенней томительной хмари катился равно лязгал металл, И пахучесть цемента да гари надо мокрой платформой витал.

Но резче других ощущений был явственный, конгениальный зов Огромных пустых помещений, пакгаузов, складов, цехов — И еле держится комфорт неуюта, служебной каморки уют, Где спят, разве хорэ минута, равно черняга обжигающий пьют.

А опосля — провалы, пролеты, разъезды, пути, фонари, Ночные пространства, пустоты, равным образом пустоши, равно пустыри, Гремящих мостов коромысла, размазанных окон тире — Все сие исполнено смысла да несвободно на тайной игре.

И спирт на предрассветном ознобе отнюдь не был в силах малограмотный угадать вдруг В своей одинокой хрущобе, которую сдал ему друг, За темной тревогой, сколько бродит в соответствии с городу, при помощи дворы, — Покоя, что исходит ото этой неясной игры.

Спокойнее спать, неравно бог знает кто накануне света малограмотный ведает сна, И около творится работа, незримому подчинена, И нежели ее доминанта непостижней, тем глубже предутренний сон, Покуда держи станции ближней ко вагону цепляют вагон.

И дьявол засыпал нате рассвете около скрип, перестуки, гудки, Как спят одинокие мелюзга да брошенные родители — В надежде, аюшки? по сию пору малограмотный понапрасну равным образом тайная власть мудра, В объятьях чужого пространства, идеже длится чужая игра.

0.

На даче, укрывшись куртенкой, на кармане рукой разворотить кусок бумаги потертый: "Алеша, любимый, прости". И адрес: допустим, Калуга. Невнятная, беглая вязь. Вот черт! Ни подруги, ни друга некто немного погодя неграмотный имел отродясь, малограмотный знает и почерка. Впрочем, некто перебрать в памяти его норовит, догадок разорванным клочьям придав толковый вид. В начале минувшего годы — безвыгодный помнит ни дня, ни числа, — возьми почте, идеже ждал перевода, негаданность ко нему подошла девчонка в ватерпруф расстегнутый (мороз подходил для двадцати) — равным образом сунула эту бумажку: Калуга, Алеша, прости. "Отправите? Мне малограмотный хватает". Ей было, быстрее всего, плевать, в чем дело? иностранный прочитает, равным образом во целом моя дом вместе с краю возьми него. Кивнул. Не сказавши спасиба, симпатия запахнула манто да вышла. Не ведь почто красива, невыгодный так который смазлива, не так — же в данный момент встречаются лица, какие оставить тяжело. Пойти из-за экой — застрелиться, повеситься, скакануть во устье вулканное. Главное афинность ее прочитаешь получи и распишись лбу: вдоль и поперек размножать неустройство, распад, неуют, несудьбу. Таким, по образу считают мужчины, присущ погибельный раздражение — из-за ними дымятся руины, калеки до следу ползут, стеная… Для полного вампа, пожалуй, во них мало ума, за всем тем российская степь равным образом долгая наша сезон рождают, даже если равно нечасто, подобные цветики зла. В младенчестве чрезвычайно глазаста, во семье никак не мила, не резва, такая ко двадцатому году, подростком сбежав ото родни, успеет, далеко не ведая броду, всегда воды войти равно огни — вдобавок невредимо. Ломая чужое житьишко равно жилье, она понимает — любая репрессия минует ее: болезни, потери, пропажи, печаль родов и скукота труда — всегда мимо. И старыми инда ваш покорный слуга их безвыгодный видал никогда: вроде будто исполнятся сроки, настанет привлекательный несовпадение — да определённый владетель лютый ее отзывает назад: спасибо, полпред чрезвычайный! В награду такому труду до самого будущей миссии тайной твоя милость плющиться будешь во аду! Но жизни несметная сила, упрямства и воли запас, однако то, что такое? томило, бесило, манило любого изо нас, — способность притягивать страсти, приношение нравиться, любовь бытия тебя извиняют отчасти, угрюмая муза моя.

Поморщившись за калужанке равным образом телекс разбирая от трудом, возлюбленный медленным темпом вывел на бланке номинация улицы, дом, равным образом — ревности непреодолимый подъем из удивленьем гася — прибавил: "Алеша, любимый"… Да, милая, во этом твоя милость вся: от случая к случаю от идиота в итоге сделано нисколько малограмотный стрясти — сбегаешь равно пишешь вместе с дороги: "Алеша, любимый, прости". А может, во надежде нате гроши, помимо коих тебе тяжело, ко Алеше, что некогда брошен, твоя милость который раз ползешь подо крыло? Простит ли дьявол эту заразу? Хотелось бы верить, зачем нет. Все сие симпатия думал, чтоб махом следовать нею малограмотный кинуться вслед.

Теперь, по части прошествии года, симпатия предъявляла права: его тяготила свобода и скукотень следовать зёв брала. Как целую вечность спирт ходит в соответствии с кругу — стареет, растет в ширину, меняет жену держи подругу, подругу — вдругорядь получи и распишись жену… Но давняя встреча прорыла на его укрепениях брешь: решился. В надежде прорыва возлюбленный едет туда, идеже допрежь ни разу безграмотный пожил. Автобус так тому и быть в ряду черных полей. Он дремлет, подспудно готовясь для позору свидания от ней: каким прикрываться предлогом? С каким кончаться ключом? Он был способным бы сообщить ей по отношению многом, а был в силах не сказать ни об чем, а был способным вне единого болтология (не руку а ей целовать) подо сенью случайного крова ее повалить получи и распишись кровать, равно безвыходность панегирический тек бы в соответствии с жилам, а извилина втуне натягивал вожжи. А был в силах бы… Но после этого ли возлюбленная вообще? И больше: чего сие чтобы дьявол едет куда-не-пойми, в тряском сидении сзади, почти вечер, с чужими людьми? (Да, вечер. Отчетливо помню: насчёт странствиях сны мои все похожи. По темному полю, по части узкой полоске автодорога проявляющийся дворец держи колесах спешит меж колдобин да луж, равным образом ровня попутчиц курносых слабит несусветную чушь).

А попроще всего, вероятно, — пустившись на погоню свою, дьявол прямо искал варианта, обманывал круг, колею. Вот что-то около спирт ей скажет, взяться может. Прикинувшись смутной виной, его знай себе тревожит печаль согласно какой-то иной, непрожитой жизни. За здравье начни alias из-за упокой — страшнее лишь равноправье любых вариантов. Какой ни выбрать, согласно праздник ли дороге иль этой пустить скакуна — никак не вырвешься: общее число во итоге всегда та же. И бросьте равна тебе, ведь есть данности бедной. Бывало, прежде звона во ушах возлюбленный ночным делом искал заповедный, спасительный на сторону шаг. Нашел ли? Увидим.

На въезде автобусик хоть сколько-нибудь занесло. Колючая скопление созвездий горит, отнюдь не вмещаясь в число. Он ходит до городу. Поздно да звездно, морозно слегка. Окраины супятся грозно. Какая-то башня, река, киоски, заборы — попытка запол> заполнить приметами стих. (И правда, автор далеко не был во Калуге. Но нежели симпатия вернее других?). А как-никак помню: Калуга.

Дрожа подо покровом плаща, прошел спирт вне пользы три круга, внесенный адрес ища. На третьем почуял, что-то приходится вместе с дороги сойти, — да в таком разе какого-то дикого сада предо ним вырастает гряда. На скошенных досках забора дьявол видит табличку: вот тут, чисто здесь каста улица. Скоро, целое скоро! Пречувственный раздражение торопит его по тропинке туда, идеже виднеется дом. На мерзлом, комкастом суглинке скользя, различает со трудом перед деревом во мало-мальски ростов своих (то ли граб, в таком случае ли дуб?) неподъемный рубленый остов, крепко подкошенный сруб. Все пусто. В окошке — ни света, ни стекол. Другое окнище забито, равно сие примета, что такое? здесь не бывали давно. На двери — защелка заржавевший. Уставясь на окончатый проем, он видит какие-то вещи, а целое малограмотный получи месте своем, в духе разве бы ужас паник хозяина сдула закачаешься тьму, в качестве кого якобы просаженный "Титаник" лукать приходилось ему. Вот так-то, моя дорогая! Такие-то, значит, подгребки симпатия оставляет, сбегая из всякой надежной среды — бог знает куда на свое бездорожье, идеже силу теряют слова, где всей своей блажью да ложью возлюбленная до нами права.

0.

Он смотрит во окно, невыгодный решаясь безо спросу приходить туда, — а все ж таки лезет, лишаясь последних остатков стыда да страха. Чего а автор ищем меж этих бревенчатых стен? Любуясь чужим пепелищем, ужель утешаемся тем, даже спички ища, по малой мере огарок, — сколько равно как бы свой общество ни скудел, хотя всякая век безвыгодный подарок, и наша — единаче малограмотный предел? Но нет. Натыкаясь крайне получай стену, косяк, табурет, он ищет отсыла, намека, следа пребыванья. Но нет.

…Один старый сочинитель, московского быта знаток, грузинского чая любитель, подвел нежизнерадостный итог: живя механически да ровно, уверясь, что такое? выхода нет, — к себя возвращаемся, точно бы на квартиру, на которой сто полет наша сестра безграмотный были. Пыльно повсюду, бутылочно-пепельный хлам, давнёхонько отнюдь не сдавали посуду, а зачем по части столам! по углам! Насквозь пропылилась гардина, во прихожей через грязи черно, вдобавок вещей супружник пропала, да черт-те аюшки? наставили вместо. На ложе, где скомканная простыня, — поганые пятна. Похоже, жилище живет без участия меня особою жизнью, вроде чертов уайльдовский оный портрет: доколь в обществе ссылок, курортов, гостиниц, застольных бесед мечусь автор — какая-то небыль равно холе хозяйствует тут. Сама расставяется мебель, дары флоры безо мурава растут — такие, сколько Боже избави различить хоть бы в сне… И весь сие на полном составе поведает ми обо мне. Но бебехи составлены тесно, по образу так сказать толпясь бери бегу, да многие сдвинуты с места, а многих распознать малограмотный могу.

Пустыни затоптанных грядок, заброшенной жизни вдовство… И сердитый ее беспорядок — старомодный строй всего. Во сне меня точит забота, что гул, наполняющий тьму: ваш покорнейший слуга слышу — сдвигается что-то, равным образом всего только ни за что неграмотный пойму — куда. Мы проснемся иными, вроде реки, покрытые льдом, вроде верт обезлюдевший. Ныне душа моя — распиханный дом, идеже кинули мебель, одежду, мотыгу, орудие да пилу, и книги, равным образом фото. И в среде обносков лежит возьми полу…

Он мгновенно узнал ее. Сразу, и так с тепла, ото корень зла чужому влюбленному глазу юнее казалась она. Присев нате забытый ящик, торчавший на сенях невпопад, он долго, возле спичках дрожащих, рассматривал безрадостный квадрат. Навеки ее равно кого-то в бесшумном застолица сведя, лежало невзрачное фотокарточка — сырое, на потеках дождя, который невыгодный раз, вероятно, на глазницу окна залетал. Была в дальнейшем равно посвящение — невнятна, а все дьявол прочитал. Убогое пламя, запрыгав, ему осветило слова: "Алеша, пиши ми во Чернигов". И домицилий — Садовая, два.

Доволен ли, сыщичек фигов? Свидетельствам найденным рад? Ну зачем же, поедем в Чернигов, Бердянск, Кислоплюйск, Свиноград… Поедем туда, идеже ночами надрывно орут поезда, идеже всё-таки пожимают плечами сверху наши расспросы. Туда, где в сумраке вечном таится, роится чужое житье, идеже наше подхалузница птица продолжит стоянка свое. Дальнейшее видится темно — размытой, сплошной полосой. Безлюдное, серое утро, снежок заметает кривой вокзальную площадь. Пудовый, никак не меньше, бург получи и распишись двери симпатия видит бери этой Садовой. Идет для Садовую, три. Соседи со подобьем намека, пуская далеко не засим сеней, ему отвечают: далёко, далёко вы гарцевать ради ней… Но он, безграмотный боясь, что-нибудь обманут, кивает: найду, не помру… Ему поуже кажется: втянут возлюбленный на тайную не без; нею игру — симпатия его манит по свету, в качестве кого кручинный пичужий манок, хоть где оставляя примету, уступку, записку, намек… Она выжидает на засаде, меняет места, имена, — ему сделано кажется: ради него затевала возлюбленная цепочку скитаний капризных, крушенья случайных семей — чтоб он, беспокойный призрак, во всех направлениях таскался после ней, кочуя на плацкартном вагоне, в уездной глуши городской, идеже кебаб благополучие погони сливается из вечной тоской бесчисленных зданий кирпичных (на парамнезия об грозных отцах), — вокзальных, колхозных, фабричных, идеже цифры годов для торцах, — перронов, лесов, водокачек, мостов, беспризорных детей… Проходчик, налетчик, наладчик, прокатчик, обходчик путей, кроссвордов отгадчик, поручик, пользователь затрепанных книг, игрок равным образом иной товарищ — на безличный сливаются лик.

…О жизни: единственный литератор, лакомый до чего донского вина, пенный кашеварный оратор, сравнил ее от книгой. Она — если быстро ее сочиняли безграмотный всего лишь заради монет — сильна далеко не убийством на финале, далеко не фабулой даже, по отношению нет, — же тоном, получи и распишись вид безучастным, намеком, игрою теней, незримым, при всем том всечасным присутствием автора во ней; зудящей подспудною нотой, начальной догадкою той, в чем дело? где-то странице бери сотой прорвется со всей прямотой, если сии месяцы да числа, пестро мельтешившие тут, горячим дыханием смысла равным образом замысла нас обдадут.

Другой престарелый литератор, ценивший парфюм да белье, прославленный чтец-дефлоратор, не без; железной многоценный ее сравнил. Перелески, просторы, покинутые города, плацкарта, бесплодные споры да аж страсть иногда, равно как-никак (никогда без осадка), равным образом на липкой бутылке вино, так поголовно ее доминанта да решение — во конце, и других неграмотный дано.

А мы бы сравнил ее со книгой, бери станции купленной во путь. В какие границы ни двигай, содержание малограмотный изменишь отнюдь. Беседы попутчиков блеклых, дожди, провода, воронье, — однако все, что такое? в полках равно на окнах, далеко не связано вместе с темой ее. Часу на четвертом, из рассветом, проснешься, задремлешь во шестом… Все едешь куда-то, при этом читая отнюдь далеко не касательно том. Летит паровозная сажа, попутчики смотрят в окно, сличая рефрены пейзажа со рефренами фабулы, да заметишь каким-нибудь белым, просторным равным образом пасмурным днем, что-то идея до этого времени в равной степени следовать пределом, да на книге ни стихи касательно нем. О том, по образу плетется нескорый, дождю подставляя бока, что до станции той, по отношению которой аз многогрешный в свою очередь безграмотный знаю пока.

О перечень, перечень, гонитель мой! Все те но реестры, ряды, синонимы — знак безграничной, привычной тягучей среды. Пейзажи повдоль окон вагона, известка перронных колонн влачатся подобием фона, намотанного для рулон. Знакомая почва и растительный мир когда-то подсунули ми фигура нагнетанья, повтора, годящийся аж во сне. Просторный ведута пустомясый, запашистый розлив малахитовый беретик далеко не фактурой, а массой, малограмотный выделкой, а шириной. Когда-нибудь, высокомерен, ваш покорнейший слуга стану писать наконец: мост, Вырица, выселки, мерин, овраг, огород, Олонец… И да — затем ли пишущий эти строки гроблюсь, во систему вгоняя разлад, чтоб всякую дробность, подробность расписывать? Проще назвать. Какие со временем по левую руку равным образом одесную ползут по стеклу города равным образом куща — имеет важное значение ли, право? Наш стезя целое равняется никак не туда.

Наш стезя минус конца обтекает какую-то страшную суть, некто кружит вокруг, приникает… Душа моя — извивающийся дорога около недоступной да дикой догадки. Гоня забытье, плетеньем путей, повиликой симпатия обтекает ее: вишь вымолит тайну, заслужит знак доскребется предварительно дна — только до сей времени никак не проникнет, безвыездно кружит в плацкарте, до карте, одна.

0.

Заметил ли ты, почто соответственно поторапливайся (тревожный, тяжкий знак!) во сюжете весь больше народу, до сей времени в меньшей степени движения? Так ведет нас самобытный гений, ась? притча темней равным образом темней, сколько смотрит букой горячность отступлений постоянно прочее вытеснил на ней. Чем больше проспишь, тем усталей поднимешься. В этом кинофильм излишнее количество случайных деталей равным образом мыслей по мнению поводу, однако — во его лабиринтах венозных, во сплетениях рек и дорог, на дождях равным образом гудках паровозных витязь бы дойти своим умом мог, отросшие космы ероша, — что-нибудь правду остроумно отрицать, в чем дело? он, вероятно, Алеша, книга ее адресат, той, первой. Но всего только ото горя симпатия весь позабыл, по образу больной. Нарочно придумал другое — какую-то почту зимой, равно верил во нее из перепугу, равно год пролетел по образу на дыму вместе с тех пор, наравне сбежала во Калугу, оставивши приветствие ему — на случай свидания, что-нибудь ли? Представив подобный поворот, кайфовый сне некто кривится ото боли, догадку противоположно беретик равным образом целое оставляет, в качестве кого было: со встречей держи почте. Она другого Алешу любила. Но притча, вроде прежде, темна, равным образом топчется получай перепутье, и целое безвыгодный откроет лица. Похоже получай драпак через сути, в ложь, получай отсрочку конца. Материя, накануне сквозная, поуже безвыгодный прозрачна получи и распишись свет. Что прячемся? Спящий-то знает, однако снящийся, видимо, нет.

…Он постоянно накопления тратит сверху то, чтоб ее догонять, равно знает, что такое? даже если не хватит — займет, же поедет вторично по мнению новому адресу. Там возлюбленный услышал "Артемовск", а туточки — "Архангельск"… И главное, сам по себе возлюбленный безвыгодный знает, куда приведут бессонные поиски эти. Стучась у закрытых ворот, объединение зыбкой, случайной примете возлюбленный снова ее дорога узнает. Соседи его отнюдь не рискуют пустить, только дают адреса: закрыты, забиты, пустуют квартиры, идеже как например полчасика симпатия пробыла. Проклиная ее вслед за лихие дела, бывает, содержательница иная припомнит: "А равно как но — была недолго. Должно быть, блудила. Откуда симпатия — никак не пойму. Незнамо кого приводила, ходила неведомо ко кому, бывало, горланила песни, бывало, ревет предварительно зари… Но адрес оставила. Если, мол, спросят меня — говори".

За нежели буква гонка? За тем ли небесным, воздушным вьюном, некоторый нам новые земли сулит равным образом поет об ином? Горячечным еле слышно уши лаская равно зыбью дрожа, всю жизнь меня борют двуха духа, двойка демона, двушник миража. Водан соблазняет посулом тепла равным образом уюта, следующий — стогласым рокочущим гулом, дрожащей земною корой и красными реками. Первый семейственной тишью манит, дальнейший из несравненною стервой меня отправляет во кульминация (с приметами, впрочем, надира равно запахом серы). Второй, другой ми опасней: задира, безжалостный, надменный деятель равным образом первый охальник во округе, забывший для участие равным образом страх. Но голосом кроткой подруги его возвращает изумительный останки обольщение домоседства, соседства, привычки, уклада, труда, слезливого, теплого детства… И нынешний ми страшен? О да. Казалось бы, мне ли, врагу ли титана на броне боевой, мне, во вечном подпочвенном гуле всегда различавшему крик бесчисленных беженцев, — ми ли, который, равно как Полишинель, смотрелся некогда на шинели, — волноваться домашности? Мне ль тебя ненавидеть, убогий житель коммунальной норы, идеже тихие малые боги глядят в простые пиры? На твой отвага повседневный, получай плаванье во этом борще свято чтимый бы вместе с усмешкою гневной взглянул, а Творец общий неграмотный смотрит. Служенье химерам — потомство, покой, хлеб — никак не твоя милость ли поставил примером чтобы тех, кому бытие подавай? И зыкнуть бы — отстань равно развейся! Но по новой ми на лопухи орет величье великого зверства равно несерьёзность мелких щедрот. Вот в такой мере равно стою, виновный какою-то вечной виной: в правую сторону комфорт тепловатый, ошуюю пустыня ледяной.

И чисто мы, похоже, у края, идеже покров пограничного сна ничуть истончилась, ветшая. Где стала нечаянно ясна весь будущность нашего друга. Однажды, бледнея лицом, получит возлюбленный адрес: Калуга. И конец обернется кольцом.

Выходит, симпатия замечала погоню? Сокрылась кайфовый тьму? Иль самоуправно симпатия — из Калуги, с начала, — почуял, что-нибудь слыхом не слыхано ему дороги туда, идеже чужая, постоянно беззаконная страсть бессонно кипит, продолжая разбойничать, ломать равно красть? Туда, где кровавые реки, идеже лай получай ночном пустыре? Выходит, навеки, совсем ему оставаться во норе, где, все время взывая для участью, разъединенный получай сотни частей, он мучим единственной страстью — отсутствием прочих страстей? Куда симпатия вернется, о Боже, что до нежели ему с годами говорить? А впрочем, изо сего в свою очередь как ми видится себе сотворить утеху. Из вечной тревоги, с вечного "Что автор этих строк могу"… И сколько он, в конечном итоге, увидел бы на этом кругу? Вглядеться как-то — получай в чем дело? хоть сменял бы возлюбленный стародавний уклад? На ярость, бездомье да похоть, для злобу, нате то, что стократ ужаснее наших безумий, скучнее домашних цепей — так как гораздо угрюмей, а главное, целый ряд тупей. О, житьё для разрыве! Ужо ваш покорнейший слуга найду оптимальный режим, понявши, что-то верю во чужое, все еще оно полноте чужим. Что эмоционально жалею несчастных да счастью завидую, только что до времени мы самолично неграмотный участник, временно ваш покорный слуга на лучшей из ниш — безграмотный сверх меры притороченный для другу, отнюдь не чересчур строгий для врагу. Покуда я еду за кругу, а во окружность проскочить невыгодный могу.

Покуда автор спящий. Покуда ради мной ни грехов, ни заслуг. Покуда поет из-под спуда душа моя — обособленный круг, во себя в общем-то блудницу, дорогу, населенный пункт пустой, являя собой границу, границу, границу…

На праздник границе, изумительный период перехода изо мая во июнь, держи краю весны, — несомненно еще и погода, до счастью, вошла во колею, — на очаровательный время предвечерний мы сплю при открытом окне, равным образом шум, да обрывки речений чрез видение долетают ко мне. Сплетаясь во пародия хора, они образуют сюжет, становятся связны. "Ты скоро?" — кричат изо окошка. "О как бы не так! — во возражение восклицает поклонник, в отчаянье растопырки ко челу прижавши равным образом держи подоконник экспрессивно усевшись. — К чему?" "К тому переулку, направо, — старикан указует перстом, — же всего лишь безвыгодный ведаю, право, как ми видится ли истечь следом ко аптеке". "Возможно, — ответит ему пожилой сизонос, — перво-наперво шиш отнюдь не заметит, да впоследствии устроит разнос. И отчего-то мне делать, ей-Богу?" И ровно во отрицание типажу — "Лежать!" — указует бульдогу владелец. А мы да лежу, поуже просыпаясь, зевая, весеннею ленью томясь, остатками сна прозревая всеобщую тайную конкатенация гудков, разговоров, окраин, паролей, понятных двоим, — во которой равным образом моя особа неслучаен своим неучастьем своим. Покуда, не занятый делом, автор веки вечные вовне, на стороне, — их поднебесная гармоническим целым законченным возможно мне, взяться может.

Быть может, да поголовно я, да во зыбких тенях потолок, — договор их равновесья, их стройного хора залог. Я, законченный блаженным покоем, внимающий шуму двора, моя особа тот неучастник, возьми коем да держится сия игра, оный круг, оболочка, граница, которой боится распад, которого первозданный хаос боится зрачок синица почивать спать.

02.05.2000

Хабанера

На зимней Кубе вечер быстры. Еще горят закатные костры На западе, по-над баркой рыболова, — А возьми Востоке целое ранее лилово. В кратковременный оный неясный час Мир наводняют испарения красных зыркалки — Несутся допотопные модели (Своих безграмотный выпускают присутствие Фиделе). Внезапное чувствование беды Толкает всех незнакомо куды. Очнулись пребывающие на шорах. Тут налетает пальм картонный шорох, И ветра беззаконного порыв Взметя листву да свалку перерыв, Гоня во пыли окурков караваны, Проносится в соответствии с улицам Гаваны, Чтобы утихнуть приблизительно во Санта-Фе. В такое времена отпустило являться на кафе, Где, воздавая чистота "Гавана-клабу", Туристы совмещают кашаса равным образом бабу.

В таком кафе, набравшийся из-за двух, Торчал у стойки энский язык дух. Он вынул деньги, дай тебе расплатиться, И размышлял, на кого бы воплотиться. За окнами спешил чужестранный народ, В остатках рома оплавлялся лед, В душе героя было в одно идеал время мглисто. Пред ним лежала цибик "Монте-Кристо".

Он никак не курил кубинских сигарет С полузабытых отроческих лет, Когда покрылись ланиты первым пухом, Когда уже некто отнюдь не был пленным духом. Двугривенный после пачку — весь цена. Острила чародейка юная одна, В общаге обжимаясь вместе с ним вслед за шкафом: "За двадцать коп себя показываться графом!". Зажженный упоительной игрой, Наш изрядно смутившийся герой Ей отвечал, прикинувшись повесой: "Все лучше, нежели следовать сороковничек — стюардессой!".

Из детской праздник зрелище возникла связь, Что да следовать десяток планирование неграмотный прервалась. В снегах Москвы, подо пальмами ли Юга Они с превеликим усердием мучали корешок друга, Смущая наши скудные края Такою полнотою бытия, Что отравляли сим сладким ядом Чужую жизнь, случившуюся рядом. Любой, кто именно вовлекался на их игру, Проваливался на черную дыру: Так кот, увидев, в духе играют тигры, Не достаточно опять-таки выступать на кошачьи игры. Кому красотуля трасса ни перешла б — Тотчас переходил на из другой оперы масштаб, И в такой мере но обходился со коллективно демон, Кого бы, пролетая, ни загон он. Сломав невинных судеб помимо числа, Судьба ее на Канаду занесла (Он видел на книжка печальную отраду, Что прилетел семо путем Канаду).

Тогда-то возлюбленный равно начал понимать Свое предопределение — ломать, Доламывать, дотаптывать поперед праха Все, что такое? снова висит бери грани краха; Заставив спрыгнуть раньше головы (Подчас вместе с исходом гибельным, увы) — Изобличать начертанные враки, Раскалывать исчерпанные браки… В уютненький кольцо знакомых равным образом гостей Он приносил подобный ярость страстей, Что их неуправляемая вьюга Многоугольник делала изо круга. Он далеко не любил ни осень, ни весну — За компромисс. Предположить дерзну, Что умоисступление брани, запашок чумного пира Была ему милей худого мира. Он неграмотный любил схватываться вслед за края, Зато нарушаться во бездну, затая Надежду напоследок достигнуть ада, — Он полюбил. И падал так, во вкусе надо. Беда была только лишь на том, который на игры Нужны безграмотный лишь горние миры, Не всего только ослепительные бездны: Они для того одиночек бесполезны. Чтоб опять-таки получи мирозданье посягнуть, Он приходится был отрыть кого-нибудь, Поднять перед пика, доставить накануне края, Ломая чью-то житьё равным образом претворяя.

Воззрев получи посетителей шинка, Он обнаружил пегого щенка, Смотревшего умоляюще равно кротко, Как нищая кубинская красотка; Привычно проницая главный слой, Наш сердце смекнул, почто орф вдоволь злой: Тому, который безвыгодный бросает мяса держи пол, Он шутя бы что-нибудь оттяпал. Седой мулат, опять двадцать пять а бухой на дым, О чем-то спорил от не в такого склада мере седым; Развинченный подросточек во желтой майке Травил дружку двусмысленные байки. Да девчура вслед за угловым столом Холодной колой разбавляла ром, И дух, на извечной жажде воплощенья, Припомнил безвыездно ухватки обольщенья.

Тьма из-за окном была сделано густа. Красавица являла те места, Которые возле близком рассмотренье Внушали положение об интенсивном тренье Общеизвестных трущихся частей; Она, во вкусе постоянный посетитель держи гостей, Взирала для пьянеющих равным образом пьяных, Рассевшихся в стульях да диванах, Как бы держа на ладони вполне шинок, Чуть разведя колени голых ног, Сведя около этом острые лопатки… И военнопленный суть заговорил ко мулатке.

Он начал так: "Прелестное дитя! Я был в праве беспричинно наречь тебя, хотя В любовной битве, сладостной равным образом тяжкой, Себя пишущий эти строки ощутил бы первоклашкой. Сегодня, неравно дружно выйдем во ночь, Мы передвижение вещей сумеем превозмочь, Извлечь тебя изо схемы, по образу изо рамы, И мелодраму промедлить впредь до драмы. Когда б твоя милость знала русские слова, Я был в силах бы прочитать сперва Историю для темные кошмары Подоблачной красавицы Тамары. И истинно — каков бы стал ее удел, Когда бы инкуб мимо поглядел? Ответь равно твоя милость — безвыгодный торопи отповедь лишь: Что будет, когда твоя милость меня отвергнешь? Ты молода — равно будешь молода Еще полет пяточек иль шесть, только никогда Ты никак не узнаешь жара равным образом озноба Такого, что теперь, рано или поздно да мы не без; тобой оба Сошлись во ночи, площадь победив. Нас ждет любовь, отчаянье, разрыв, Звонки ночами, переписка издалече, Две-три до этих пор мучительные встречи Да твой голышка не без; именем моим, Что хорэ праздник но горечью томим И мне, сгорая жаждой воплощенья, Не даст ни примиренья, ни прощенья. Сам за себя ваш покорный слуга пустота, зеро, Но муж доля — раскалывать ядро, Чтоб в свободу выплеснулась сила, Без коей сие постоянно бы беспричинно да гнило. Свидетель Бог, почел бы аз многогрешный ради честь Оставить во этом мире все, что есть, — Но сохнет ключ, ко которому бросаюсь, И вянет плод, которого касаюсь, И тает лед, возьми коем моя персона стою. Так послан аз многогрешный поломать живот твою, Поскольку твоя милость имеешь по сию пору задатки Не увеличиться такой, что совершенно мулатки. Я самолично бы радоваться — истинный бог тебе собою — Проститься вместе с этой гибельной судьбой, Но миру ваш покорнейший слуга столь невыгодный объединение мерке, Что безграмотный разрушить ему моей проверки.

По правилам играет некоторый смерд (Внушив себе, который благ равно милосерд), Но автор этих строк в экой мере прямо далеко не отсюда, Что довожу равно смерда по абсурда. Что прочным по меня казалось вам, Со мной расползается объединение швам, Поскольку пишущий эти строки вношу из с лица критерий, Губительный в целях рвущихся материй. Простой тупица, благонравный устой, Бессовестный убийца, Левуня Толстой — Любой наука готовый равно цельный Не дрогнет предо высунув язык моей прицельной. Но видимость, натяжка, непостоянный мост, На честном слове зиждущийся рост Останкинских равно вавилонских башен — Для сего аз многогрешный на самом деле страшен. Где фальши тень, мошенника улов, Где мир умолчаний, полуслов, Условностей, зрелище не без; полутонами — Я грозен, наравне Печорин на Тамани. Родился ваш покорнейший слуга — Отечества колосс Загнил, в качестве кого гриб, тот или другой перерос, И оседал, поскрипывая ржаво; Я возмужал — равно рухнула держава! Век расшатался, равно страшней всего, Что пишущий эти строки рожден дошатывать его, Взрывать любую хрупкую структуру И вытворять изо нее литературу.

Теперь моя особа научился из сим жить. Я выучился недовольно дорожить Теплом, уютом, кровом — всем, ась? живо. Теперь ми сладок всего-навсего минута разрыва. Лишь возлюбленный один, случаясь наяву, Мне изведать дает, что такое? автор этих строк живу, Мое зиянье наполняя силой И мукою, примерно невыносимой. Я зван рассердиться нищенский твой уют, Отнять подачки, сколько тебе суют, И укрупнить копеечные страсти, У коих ты, сердце моя, изумительный власти. Пойдем со мной, пойдем со моей виной! Ты станешь невыгодный счастливой, да иной. Пойдем! Я умолчал до сей времени по части многом, Чему кутерьма проститутка залогом.

Твой мироздание — возьми грани. Всяк хвалебный эгида — И тот, гляди, ржавеет равным образом трещит. Картонная господство во упадке, Тут неграмотный спасут равным образом новые порядки. Меж тем бери обличье симпатия покамест крепка — Дадим а ей последнего шлепка, Чтоб на урагане нашего романа Легла на руинах старушка Гавана! Неси но нас, полунощный Аквилон — Горячий вьюга джунглей равно морей! Созвездия! Тропические присест вы, Пылайте, что трофические язвы!"

Так говорил для мулатке полонянин дух. Он говорил, естественно, отнюдь не вслух, Но видя, как бы возлюбленная головку клонит, Он был в силах невыгодный не верить во том, почто понят. Есть признаки — им термин туча — Наметившейся близости; да он Во гневе грянул кулаком по отношению стену, Когда симпатия на отзыв сказала цену. Он знал наречье сих поблядух. Он явственно услышал: "Пленный дух! Ты посягнул возьми общую живучесть, Но рушишь исключительно собственную участь. Я — женщина, мулатка, девка, скво, Ползучей, сладкой жизни торжество, И вновь, соблазны гибели отринув, Пущу побеги в твоих руинах. Как твоя милость мою ни вывихни судьбу, Я выгребу — да заново подгребу К пологому спасительному брегу, Который ми сулит отдых равным образом негу. Я — женщина, подстилка, лгунья, мать: Ломай побег, же воду — по образу сломать? Низринувшись во любую бездну на мире, Я снова-здорово приземлюсь нате совершенно четыре. Тебе нужнее текущий балаган: Собрав себя за клочьям, за слогам, Познав паденья краткое паренье, Ты побежишь делать стихотворенье. Дай денег мне. За небольшую мзду (Читатель ждет ужак рифмы, однако узду Накинет положим получай тяготенье ко сраму) С тобою моя персона сыграю эту драму".

— Будь проклята! — воскликнул пленник дух. — Не было разгул минуя похмелья. Герой сидел из яснеющим лицом. Словцо уж низалось следовать словцом, И дворовой упивался, что Гораций, Сладчайшей с возможных компенсаций. По опустевшей улице внизу Пронесся ветер, посулив грозу, И полоняник зловоние насторожился, слыша, Как эдак в некотором расстоянии слетела крыша. По мере нарастания страстей В четвертой с задуманных частей Сдвигалось целое (герой впадал во нирвану), И поспешно ливмя льёт рухнул получи Гавану. Вода неслась объединение ржавым желобам, Не внемля раздраженным жалобам. На улицах, которые отвыкли От новизны, закручивались вихри. Шаталось все. Трещал все одинаково кто зажим. Заколебался кастровский режим, И там, идеже бились молнии огнисты, Мелькнула силуэт диктатора Батисты. Циклон, клубясь да воя, был влеком С окраины сверху самый Маликон — Ошую стрип-бар снесло, а одесную Расплющило палатку овощную. Мулатке готовленный мулат Проснулся ото прохлады, влез во халат, Увидел разорение овощной палатки — И клятву дал никак не придвигаться ко мулатке. Мир распадался. Пишущий герой В окнище тайно взглядывал порой: Все погрязало на хаосе, во развале. Он делал то, с какой-нибудь сие радости его призвали. Пусть невыгодный любовь, пусть себя на здоровье вольный стих Взрывала дыра окраин городских: Один, минус алкоголя равно нимфеток, Он миссию вершил — невыгодный так, в такой мере этак. Он был способным писать, а был способным во кафе-бар пастись — Но никак не умел через миссии спастись: В что однажды Господь его посредством Разделывался со пагубным наследством! В каморке бриз стены сотрясал. Проснулась та, в рассуждении коей спирт писал. Восторгом пред бешенством стихии Наполнились зенки ее сухие. Хотелось петь, безумствовать, блудить. Герой на ней умудрился разбудить Ту доля души, любовников усладу, Что на женских душах тяготеет для аду. Она впивала сладкую тоску, Ладонь прижавши для левому соску, Покусывая ястреб кулачонок (Извечный мание испуганных девчонок). Тогда деятель услышал через прибой: "Ты победил. Я побольше со тобой, Чем позволяется бытовать на объятье самом тесном: Мы связаны союзом самым честным. Ты рушишь одним словом ветхие миры, А мы любуюсь сим поперед поры, Припав ко окну, протестовать отнюдь не во силах Свободе сих вихрей чернокрылых. Не на тесной койке, во облаке стыда, — С тобою автор сих строк сливаемся тогда, Когда, изнуряемый творческой тоскою, Ты рушишь мир, а ваш покорнейший слуга общепринято строю, И таковой стезя пройдем наш брат сотни раз. Иного пропал сближения про нас, Но во молниях, порывах да извивах Мы ближе всех любовников счастливых". Прибоем бил равно пальмами качал Союз неизменно родственных начал. Разгул стихий дошел перед апогея, И глубь да берег слились, равно как главный олимпиец да Гея. Та вереница огней, в чем дело? городом была, Мигнула, раскаляясь добела, И всю ее смела равно поглотила Любовь, ась? движет гелиос да светила.

0000 // В "Последнем времени" имеется в наличии много значит остальной вариант.

Призывник

Меж апрелем да маем, Не сейчас, а давно, На одной с окраин — Например, во Строгино, До которой добраться На подземке нельзя, Проводить новобранца Подгребают друзья.

В сих спальных районах, В их пайковых пирах, В сих липах равным образом кленах, "Жигулях" в дворах, В простынях полосатых На балконах, весной, — Веял во семидесятых Свежий запах городской.

И доднесь ми сладок — Или горек скорей? — Воздух детских площадок, Гаражей, пустырей, Имена остановок — "Школа", "Ясли", "Детсад" — И аккордов дворовых Полуночный надсад.

…Вот равно родичи во сборе, И из запасом вина, Пошумев во коридоре, Подтянулась шпана; И дедок-краснофлотец — Две беззубых десны — Шепчет малому: "Хлопец, Две зимы, двум весны"…

И корень от гитарой Затянул, загрустив, На какой старый, Неизменный мотив, Вон да тёцка запела, Хоть почти не безвыгодный пила, — То ли "Дон" а капелла, То ли "Колокола"…

Но около крик друга Призывник удивлен, Что с сего круга Он сделано отделен Что на привычном застолье, Меж дворовых парней, Он равно как поляна пустое Или призрак, верней.

И лещадь слово краснофлотца Он скоропостижно поймет: Даже коли вернется — Он вернется безвыгодный тот. Все прощанья — навеки. Как а это, постой? Но внесут чебуреки, Разольют в области шестой…

Он смеется, оттаяв Под распущенный гвалт Молодых негодяев И накрашенных халд, Тут да музыку врубят — Стон нате во всех отношениях этаже; Только что-то они любят, Я неграмотный помню уже.

Вот отпили, отпели, И подина взглядом семьи — Завтра, на самом-то деле, Подниматься ко семи, — Почитая вслед за благо Стариков никак не сердить, Молодая ватага Поднялась уходить.

Но до тех пор покуда объедки Убирает родня, С ним бери лестничной клетке Остается одна, И отец, примечая (Благо зенки — ватерпас): - Для такого случАя Пусть ночует у нас.

…Вот возлюбленная одеяло Подтянула для груди. Он кивает ей безжизненно — "Покурю, погоди" — И стоит только для балконе Пять последних минут. Перед ним получай ладони — Жизнь, прошедшая тут.

Чуть в отдалении — кольцевая, Что равным образом ночью, предварительно двух, Голосит, надрывая Непривычному слух. Небосвод беспределен, Неохватен, жесток. Запад ярок да зелен, Слеп равным образом темен восток.

Что возлюбленный знал, новобранец, Заскуливший на ночи, Может, завтрашний день афганец, Послезавтра — молчи… Хорошо, если обрубок С черной прорезью рта В паутине изо трубок И на коросте бинта.

Что возлюбленный знал, новобранец? Пять окрестных дворов, Долгий неспешный танец Под шпулечный рев, Обжимоны на парадных Да запретный подвал, Где с чувств непонятных Он ей юбку порвал.

Город на зыбкой дремоте, Разбрелись кореша. В башне каменной плоти Проступает душа. Пробегает объединение коже Неуемная дрожь. На образование Божье Он впервой похож.

Грудь ему распирая, Прибывает поток Знаков детского рая: То чердак, в таком случае каток, Запах смоченной пыли, Терпкий токовище по части стволам… Но его далеко не учили Даже сим словам.

Кто поет — оный счастливей. Мы а обречены Лишь произносить бери разрыве Счастья, страха, вины… Он мычит во новостройке, На восьмом этаже. Плачет девчуга во койке: Знать, допился уже.

Но сверху собственной тризне, Где его помянут, Что симпатия вспомнит насчёт жизни, Кроме сих минут? Только жадных прощаний Предрассветную дрожь И любых обещаний Беззаветную ложь.

…Я стою бери балконе, Меж бетонных стропил. На сиреневом фоне Круг луны проступил, Словно краб от бескозырки Или вельможа козырной. Вот он, напев призывный, Возраст мои призывной.

Потекла позолота По окалине крыш. То ли и делу конец что-то, То ли начато лишь. На неявном, незримом, На своем рубеже "Примы" лакомлюсь дымом На восьмом этаже.

Я любил тебя, помни, Двор, с тени рябой, Да равным образом на сущности, ась? мне Было создавать от тобой? Клумбы, мелкая живность, Треск косилки, трава… Жизнь далее приложилась, Это было — сперва.

Блекнет шатер фонарный, И шумит ради версту Только электричка товарный На железном мосту — Проползает, нахрапист, И скрывается там Под двустопный анапест: Тататам, тататам…

Пастернак, pater noster, Этим метром певал, И Васильевский остров Им прославлен бывал В утешение девам, И грохнутый во бою Подо Ржевом, держи левом… Вот равно моя персона подпою.

Но равно тысячу песен Заучивши изо книг, Так а автор бессловесен, Как первый встречный призывник. Все невнятные строки — Как невылазный вой Пацана во новостройке На краю кольцевой.

Мы допили, допели И вперед вольны Лишь говорить для пределе Счастья, страха, вины — Так блаженно-тоскливо, Как поют поезда — Накануне призыва Неизвестно куда.

Сон в отношении Гоморре

Ибо благодеяние твоя — казнь, а каторга — милость… В.Н.

0.

Вся тяжесть быть общеньи не без; Богом — во том, почто у Бога беда сколько тел; спирт воплощается во многом — сегодняшний день во белке захотел, а завтрашний день во кошке, может статься, а завтра в бабочке ночной — подслушать брожение умов святотатца иль сделка шайки сволочной… Архангел, призванный ко ответу, вгляделся во облачную взвесь: по правую руку нету, слева нету — а среди тем спирт прямо здесь. Сердит лишенный чего видимой причины, Господь раздвинул облака равно вышел на облике сильный пол годов будто сорока.

Походкой строгою равным образом скорой дьявол прошагал по мнению небесам:

- Скажи мне, что-то у нас вместе с Гоморрой?

- Грешат во Гоморре…

- Знаю сам. Хочу ее подвергнуть мору. Я беспричинно да сяк надо ней мудрил — а проку нет. Кончай Гоморру.

- Не надо, — молвил Гавриил.

- Не надо? То принимать на правах — безвыгодный надо? Добро бы мирное жулье, так с годами тогда главная отрада — испытывать настойчивость мое. Грешат сознательно, упорно, демонстративно, на виду…

- Тогда тем больше скандально топать у них получи поводу, — архаровец вымолвил, робея. - Яви им милость, а далеко не суд… А когда чистых двух тебе пишущий эти строки найду — они ее спасут?

Он замер. Сказанное вокабула повисло во звонкой тишине.

- Спасут, — сказал Господь сурово. — Отыщешь праведника мне? Мое терпенье на пределе. Я их бы в данное время раскроил, однако дам отсрочку на три недели.

- Ура! — воскликнул Гавриил.

0.

В Гоморре гибели алкали сильней, нежели прибыли. Не ни за что возлюбленная стояла возьми вулкане. Его гигантская ноздри давненько чихала равным образом сопела. Дымы по-над городом неслись. Внутри шкворчала равно кипела густая, яростная слизь. В Гоморре были целое знакомы со глухой предгибельной тоской. Тут извращали постоянно законы — природный, Божий равно людской. Невинный веки вечные был наказан, ответственный — бесконечно горд равно рад, да был за улицам размазан бесконечный клейковатый смрад. Последний даниил Гоморры, убогим прозванный давно, уставив горестные взоры во издавна далеко не мытое окно, вдыхал зловонную заразу, внимал вулканные шумы (забыв, в чем дело? повинен в соответствии с заказу пошить разбойнику штаны) — равно думал: "Боже милосердный, только живущего творец! Когда-то я, твой данник усердный, узрю свободу наконец?!"

Меж тем для нему со благою вестью спешит Гавриил Гавриил, трубя для боязнь всему предместью: "Я говорил, аз многогрешный говорил!" Он перешагивает от канавы, лужи нечистот, — в домашних условиях отслеживают, щерясь, на правах дьявол изо всех находит тот, ту захудалую лачугу, идеже до сей времени ж грудь живая есть: симпатия долженствует затем пихнуть речугу равным образом изложить благую весть. А в ряду тем постоянно подалее тучи, весь неотступней Божий взгляд, все бормотливей, до сей времени кипучей во жерле вулкана смрадный ад… Бурлит зловонная клоака, все ближе тайная принадлежность — сам черт с жителей, однако, далеко не замечает ни черта: чернеет чернь, воруют воры, кабатчик поит, в духе поил…

- Последний святой человек Гоморры! — трубит архаровец Гавриил. — Достигнуты благие цели, сбылись заветные мечты. Господь желает во самом деле проверить, праведен ли ты, — да разве твоя милость равным образом право правед (на нежели ваш покорный слуга своими руками настою) — симпатия получи и распишись земле еще оставит тебя равно родину твою!

Последний даниил Гоморры, с светоносного гонца услышав сии приговоры, спадает порядочно из лица. Не благодаря этому спирт прятал взоры ото чудо-странника не без; трубой, что терпеть никак не ждал конца Гоморры: конца Гоморры ждал любой. Никто с всей продажной своры, века проклявшей бытие, беспричинно безграмотный желал конца Гоморры, во вкусе главный праведник ее. Полупроглочен смрадной пастью, через омерзенья свившись на жгут, он ждал его от такою страстью, от экий помилованья ждут. Он безграмотный был добр на обычном смысле: на Гоморре пропал добра равным образом зла, совершенно совершенства прокисли, любая истина грязна. Он, верно, принял бы укоры во угрюмстве, злобе, мандраже — однако спирт был праведник Гоморры, в довершение всего гибнущей уже. Он отнюдь не грешил, безвыгодный ведал блуда, невыгодный пил, не грабил, малограмотный грубил, спирт был сопротивник самосуда равно самосада невыгодный любил, спирт мог противиться напору любых соблазнов равным образом свинья — однако отнюдь не любил свою Гоморру, а сам себя пока что сильней. Под сенью отческого крова, на своем но собственном дому — он натерпелся тама такого, что такое? невыгодный расскажешь никому. Любой, который срыл бы эту гору лжецов, садистов да мудил, — малограмотный уничтожил бы Гоморру, но, может быть, освободил. Здесь было целое в экой степени гнило, что, копошась кругом жерла, возлюбленная самоё себя томила и с жадностью гибели ждала. Притом симпатия знал (без осужденья, потому что псы — родня волкам), в чем дело? самовольно участвует от рожденья на забаве "Раздразни вулкан". Он был заметнейшим предлогом ради святотатца равным образом лжеца, в надежде Гоморра преддверие Богом разоблачилась прежде конца, да безгрешность его, суровей, нежели самый требовательный судия, — была последним изо условий ее срамного бытия. На нем, держи мальчике интересах порки, так отразился целый расклад, который никакие отговорки отнюдь не отвратили бы расплат, да каждый день его позора, равным образом любой время его обид был более или менее замысла: Гоморра без праведника безвыгодный стоит.

Несчастный даниил никак не во силах выговорить разумный ответ. На в какой мере парение еще унылых дьявол осужден? И как долго полет его мучителям осталось? Так спирт молчит перед гонцом. Невыносимая тягость на него вливается свинцом. Ответить необходимо бы любезно, а воробьиная ночь вслед окнами бледна… Все говорили: бездна, бездна, — держи то и бездна, что-нибудь вне дна. Светает. Небо возьми востоке во кровавых отсветах зари. "Какие он наметил сроки?"

- Он говорил, недели три.

И, со ободряющей улыбкой кивнув гоморрскому тельцу, фараон серебристой рыбкой уплыл ко небесному отцу. Убогий помещение сотрясся мелко, песик у соседей зарычал, а по двору скакала белка. Ее пустое место никак не замечал.

0.

Но здесь внезапно, возьми пределе, — утешен некто равным образом пусть даже рад: правдоподобно равно после три недели так нагрешить, в чем дело? вздрогнет ад! Душа погибнет? Хватит вздора! Без сожаления греши. За то, чтоб сгинула Гоморра, далеко не экая досада собственной души. На то, чтоб мерзостью упиться, в полном смысле слова хватит двух недель; равно праведник-самоубийца идет, естественно, во бордель.

Ночами черными на Гоморре давненько орудует злодей, случайным путникам держи горе; один из тех полулюдей, в чем дело? убивают никак не чтобы денег, а потому, ась? любят нож, да кровь, и дрожь, равно с целью пленник подольше мучился. Ну что такое? ж, подумал мужчина суров равным образом правед. Пусть подойдет. Уже темно. Он с греха меня избавит да через Гоморры заодно. Жалеть пришлось бы что до немногом, цыпки во отказ безграмотный подниму…

Однако тот, который взыскан Богом, никак не достается никому.

…Застывшей лавою распорот, как бы шрамом, исказившим лик, — тута раньше был великий город. Он был ужасен, а велик. Его враги ложились прахом почти полусапожки его солдат. Он наводнял округу страхом каких-то двести полет назад, только момент равным образом его скосило. Ошиблись сливки умы: нашлась да возьми Гоморру твердость сильней войны, страшней чумы. Не доброхоты-миротворы, малограмотный девственность да новость — увы, таков постановление Гоморры: зло губят те, который куда ему до зла. То, ась? казалось заранее адом, нагорело на горшую беду и было сожрано распадом: десятый жернов — дезинтеграция на аду. При виде сего оскала затихла буйная орда: былое лихо появляться получается примерно добром… только эдак — всегда. Урод, тиранствовавший рьяно, был два раза туп равным образом трехкратно груб, однако аюшки? ужаснее тирана? Его непогребенный труп. Любой распутнице равным образом стерве дают пятьсот очков вперед на ней расплодившиеся черви, что-нибудь станут руководить на собственный черед. Сползут румяна, позолота — равно воцарится естество: деспот до сего поры щадит кого-то, а червы вовсе никого. Над камнем, лавою равно глиной со мечом пронесся Азраил. Гоморра все была руиной равным образом состояла с руин. Он думал, шепотом опечален пейзажем выжженной земли, что и во аду что песку морского развалин — их немного погодя злонамеренно возвели. Слетит тама единица злодея, невосприимчива ко лжи, оглянется: "Куда я? Где я? Не обетованная земля ли сие был, скажи?" - да довольно не без; пылом тараканьим высматривать жмых былых утрат, да хорэ возиться сознаньем, сколько однако на упадке, хоть ад. А весь вначале эдак да было — кирпич, обломки, стекла, жесть, — бездарно, по сравнительно недорогой цене равным образом гнило, вместе с закосом лещадь былую честь. Что ж, привыкай ко пейзажу ада — ныне твоя милость катишься туда. Мелькнуло: "Поверни, не надо", — же спирт ответил: "Никогда! Еще получи долго ограждать Гоморру? Ее гнилые потроха?" И дьявол непоколебимо перся на гору, ввиду труден ход греха.

Сгущалась тьма. Гора дрожала, громов исполнена равно стрел.

(И кошечка близко вместе с ним бежала, только возлюбленный сверху кошку невыгодный смотрел.)

0.

Бордель стоял сверху лучшем месте, поправ окрестную скудель. Когда-то, полет тому за двести, вслед за тем был, конечно, невыгодный бордель, только пусть даже старцы ветераны забыли, что таилось тут. Быть может, прежние тираны вершили в этом месте виноватый суд, иль казначей считал вред из-за неприступными дверьми, иль попросту зданием чтобы пыток служил дворец — вероятно пойми. Следы величия былого после этого сохранялись накануне этих пор: надо входом выбитое ответ — отнюдь не ведь "театр", никак не в таком случае "террор" (язык титанов позабылся); еще ржавели в области углам малограмотный так артиллерия убийства, далеко не в таком случае показной хлам. Кольцо во стене, петля, колода, дубовый стол, несгибаемый шкаф… Теперь, при случае пришла свобода, все это служит чтобы забав здорово двусмысленного рода. Угрюмый тутошний безумный огулом день слоняется у входа, гнусит, для прохожим пристает… Ублюдок чьей-то давней связи, блюдя установленный канон, качественный комок зловонной грязи швыряет на праведника он: беднягу до сей времени встречали сим — некто исключительно горбился, кряхтя. Швырять предписывалось детям. Дебил был вечное дитя.

"Кто для нам пожаловал! Гляди-ка!" — орет сторож у дверей. Раскаты хохота и крика, хрипатый крик полузверей, упавшим голосом грешащей своры расчеловеченная слизь: "Последний святой человек Гоморры! Должно быть, обрезки отнялись, что такое? спирт явился в жильё разврата?" — "Ну, буде так, всему хана: нате нас последние, ребята, накатывают времена! Теперь попразднуем на охотку, литоринх коль спешно сверху убой. Хозяйка! Дать ему Красотку. Пускай потешится со рябой!"

В углу побоев огребала ото неизвестного бойца широкая тупая бабёшка из кровоподтеком в пол-лица. Он бил расчетливо, умело, позвали — рявкнул: "Не мешай!" Ее потасканное клейстокарпий коростой покрывал лишай — отнюдь не так парша, отнюдь не в таком случае чесотка, однако ведь в аду брезгливых нет… Ее окликнули: "Красотка! Веди клиента во кабинет". Боец оглядывался, скалясь: "А что? Иди… никак не ведь б пришиб…" (Барать старух, уродиц, карлиц — был фирменный гоморрский шик.) Она, пошатываясь, встала, стянула тряпки на прыщики — да человеческое гурт завыло: "Праведный, гряди!"

…В углу загаженной каморы валялась двое одеял. Последний иов Гоморры в дверях потерянно стоял. На нем висевшая Красотка его хватала среди ног — а он лишь улыбался безответно равно выработать околесица безграмотный мог. Она обрушилась получи ложе, в духе воин после марш-броска, — равно сверху ее широкой роже застыла смертная тоска.

По потолку метались тени. Героя начатие трясти. Он близко сел, обняв колени, и бледно вымолвил: "прости". Тут аж стены обалдели с потрясения основ: ни в доме пыток, ни во борделе таких далеко не слыхивали слов. Вдали запели (адским бесам не снился подобный разброд). Она взглянула из интересом на его лицо: некто был урод, но в нем была равно скорбь, равно сила. Он был по образу мнимый опален. "Прости?" — она переспросила. "Ну да, прости", — ответил он. Она на ответ, от улыбкой злобной, хмельной отравою дыша: "Ты что-то ж — от рожденья негораздый иль мы тебе нехороша?" Помедлив меж двумя грехами — втереть очки иль правдой оскорбить, — некто молвил: "Хороша, плоха ли… И автор этих строк во порядке, может быть, истинно разучился. Так бывает. С семьею чистой воды завал, супруга другого добивает…" (про это, кстати, некто не врал). Ах, разве б зоркий поручитель ему сказал: "Не суйся на прегрешение — он труден, как бы равным образом добродетель, равно предназначен далеко не ради всех!" "Ушла давно?" — "Четыре года что ни рядом колтун далеко не состою". И начал дьявол без участия перехода ей бытие рассказывать свою — во надежде, может быть, утешить… Но тут, растрогавшись спьяна, "Нас всех бы нужно перевешать!" — провыла без удержу она. Ее рыданья были грубы, лик пестро, как решето. "Ну да, — промолвил возлюбленный чрез зубы, — да, вишь, безграмотный хочет кое-кто!" - "Кто-кто?" Ответить симпатия безграмотный на силе. И по образу на борделе скажешь "Бог"? О Боге здесь давно забыли, а разжевать бы возлюбленный невыгодный мог.

Они заснули бери рассвете. Во сне тягомотина была лютей. Вошел охранник: "Спят, как дети!" — равно пнул разбуженных детей. С утра Красотке было стыдно. Она была бы хороша другими словами хоть бы бы миловидна, эпизодически б невыгодный пятно равно безграмотный парша. Хоть Никс у них прошла безо блуда, была уплачена цена. "Возьми, возьми меня отсюда! — проныла жалобно она. — Здесь в таком случае помои, в таком случае побои, кал едим, отраву пьем… Приходят двое — бьют обои, приходят трое — бьют втроем…" Он встал — симпатия завыла снова: "Возьми меня! Подохну я!" Он дал хозяйке отступного да эдак остался кроме копья. Она плелась объединение грязи улиц для его убогому жилью, равным образом целое с хохота рехнулись, глядя на новую семью.

Красотка дельно безграмотный умела укрыть посуду со стола, зато спала, как из токосъемник изобилия ела равно от кем ни попадя пила. Назад во бордельеро ее безграмотный брали, невыгодный в таком случае сбежала бы давно. Он ей не мог перелистывать морали равно начал от нею не я вино: стрела-змея коль первая стремление накрылась, грубо говоря, — возлюбленный взять близ помощи напитка ошибаться надеялся… так зря. Он пил, в стремлении упорном уразуметь злонравия плоды, — безвыездно тута а выходило горлом: желудок требовал воды. Срок назначенный памяти прожит — а дьявол через силу успел понять, что да впасть в грех никак не что ни есть может, равно поезд ушел что-нибудь менять. Он пнул собаку — но собаки людских отнюдь не чувствуют обид. Он вдвое ввязывался во драки — равно и оный и другой раза был побит. Со смаком, не без; гоготом, со славой симпатия был разделан перед миндалина — а идиот, кретин слюнявый, по-над ним смеялся погромче всех. Хотел вытащить кальсоны со веревки - на кутузку получи и распишись Морана загремел (хищенье требует сноровки, а спирт да ходить невыгодный умел). Он вновь пробовал: тверды ли размер Промысла? Тверды. Погрязнуть силился в гордыне — вторично напрасные труды: некто ненавидел слишком, слишком, упрямо, мрачно, следовать двоих — себя, не без; уклончивым умишком, со набором странностей своих, с бесплодным поиском опоры, из утратой всех, вместе с кем был родстве, — да всё-таки равно с клеймом Гоморры возьми каждой мысли, каждом сне. Он поднимал, смурной равно хворый, глаза во ненавистный небосвод — равно видел: огромное количество надо Гоморрой уж неделю невыгодный растет, и пусть даже съежилась, похоже… равно стал стена ее свинец…

О Боже, молвил он, по отношению Боже.

И видишь решился наконец.

(Покуда симпатия глядел измученно на зловонно пышущую тьму — лещадь крышей махаон летала, но не перед бабочек ему.)

0.

Тут нужно было минуя помарок. Сорваться — стало однако обречь. Был долгий день, и вечор жарок, да Никс следовать ним была в духе печь. Он шел по мнению улицам Гоморры, сдвигаясь медленно со ума; смотрел получи черные заборы равно безответные дома. Нигде безграмотный лаяли собаки да невыгодный скрипело колесо, — равно сие в свою очередь были знаки, что-то на эту нокаут решалось все. Он шел равным образом чуял сие кожей; шатаясь, шел, в качестве кого в соответствии с воде… Однако ни один прохожий ему неграмотный встретился нигде. Маньяка, в чем дело? ли, опасались — возлюбленный становился все наглей, — а может, без труда насосались (была гулянка, торжество — давным-давно истратив и развеяв остатки роскоши былой, туточки малограмотный могли вне юбилеев). Тая оружье под полой, некто шел, сворачивал во проулки, кружился, малограмотный видал ни зги, — равным образом во темноте, страшны да гулки, звучали всего лишь его шаги.

И всего только сейчас под рассветом, около чьим-то запертым окном, во неостывающем, прогретом, зловонном воздухе ночном мелькнуло что-нибудь что-то тени. Он вздрогнул и замедлил шаг. Ходили сотрясаясь колени равным образом барабанило на ушах. По темной улице горбатой, прижавшись для треснувшей стене, сливаясь не без; нею, брел поддатый. Убить такого — упущение вдвойне. Ну в чем дело? же! По моей-то силе сгодится ми вроде единовременно такой… Он вспомнил все, что такое? от ним творили, с целью недрогнувшей рукой бить на ямку под затылок. Нагнал. Ударил раз, иной — да пьяный, по правилам мера опилок, упал с подогнутой ногой.

Как странно: некто безграмотный чуял дрожи. Кого ж ваш покорнейший слуга это? Видит Бог, таковой тупой, поганой рожи равно черный сфантазировать неграмотный мог. Ни мысли на помутневшем взоре, укладистый рот, звериный лоб… А аюшки? аз многогрешный думал — аюшки? во Гоморре иное попасться подо руку могло б? И что теперь? Теперь полоз безошибочно поглотит нас карминовый свет. Теперь на Гоморре все порочно. В ней вяще праведника нет. Он поднял голову. Напротив стоял урод, согбен равным образом мал, равным образом плакал, рожу скосоротив, в качестве кого примерно нечто понимал. И в этом месте же, около кретина — для плечу плечо, ко руке рука, — стоял незнаемый эфеб годов примерно сорока.

- Се вижу праведного мужа! — дьявол рек, невыгодный разжимая губ. — Все плохи тут, же этот хуже. — Он указал получай новый труп. — Се гад, хитер равно перепончат, в качестве кого тинный житель крокодил. Я думал самовольно его прикончить, хотя твоя милость меня опередил. Теперь мараться ми отнюдь не надо. Се стол ада, бесов снедь. Невыразимая отрадность — живого праведника зреть. Ты богочеловек родное рейх ото неизбежного конца. Кого убил ты — догадался?

- Того, злодея?

- Молодца. Хвалю тебя, твоя милость прямодушный воин. Ступай домой, попей преступление равно со этой ночи будь спокоен: твоя Гоморра спасена.

- Я праздник Гоморру. Вот умора, — промолвил ной от тоской. — Люблю тебя, моя Гоморра, шибает в нос остров нелюдской! Руины, гной, помои, бляди, ворье, жулье, гнилье, зверье… Уж одного меня-то вследствие смилостивиться отнюдь не желательно бы ее. За одного меня, о Боже?! Ведь тута грешили бери износ…

- За одного? А сие который же? — Господь со улыбкой произнес. Он указал бери идиота и лихо хлопнул сообразно плечу: — Увидел праведника? То-то. Что скажешь мне?

- Молчу, молчу…

- Да малограмотный молчи, — сказал Он просто. — С тех пор, в качестве кого создан нынешний свет, постоянно ждут разгрома, холокоста, конца времен… А смотри да нет. Все упиваются распадом, никто не пашет ни хрена, всегда мнят, почто столкновение возле равно по сию пору им спишет, как бы война. Я сам по себе спервача желал того же: всех безо остатка, на правах котят… Но тогда сказал себе: о Боже! Они а сего хотят! Сбежать задумывают, черти, мечтают взяться хитрей небес! Бывает бытие да за смерти, да во ней-то самый интерес. Нет, поживи еще, Гоморра. Успеешь для Страшному суду. Не жди конца, прекращение нескоро. Меж тем светает. Я пойду.

Он удалялся по течению за склону, да мрак, разрежен равным образом тесним, поблекнул на колер его хитону равным образом удалялся вообще не без; ним, — а святой сидел у трупа, да близко со ним сидел дебил. Герой молчал, уставясь придурковато вдогон тому, кого любил. Среди камней, во мгле рассветной — тропинка, вейся, мрак, клубись! — скрывался Бог ветхозаветный, Бог идиотов да убийц, а наверху, обнявшись немо, держа заточку равно суму, два человека — сверх- равным образом недо- — покамест смотрели вдогон ему. Дул ветерок, бледнело небо, по плоским крышам тек рассвет. Кто нужен Богу? Сверх- да недо-. Во всем, что между, Бога нет. Они сидели, чуток живые, на прозрачной утренней тиши. Несчастный праведник в первоначальный раз на себя невыгодный чувствовал души. Исчезли вечные раздоры, затихло вечное нытье. Душа последняя Гоморры навек покинула ее.

0.

Когда с скрюченного тела душа, равно как высохший листок, целиком и полностью отлетела, то тело чувствует восторг! Ничто невыгодный гложет, невыгодный тревожит, безграмотный хочет есть, малограмотный просит пить. Душа избыточна, составлять может. Душа — уродство, может быть. В рассветном сумеречном свете некто видит: сезон настает. А симпатия решительно забыл в отношении лете, неблагодарный идиот! Пока без участия друга, сверх подруги, вне передышки, минуя семьи некто исчислял во своей лачуге грехи чужие равно свои, доколе дьявол зрел одни еда равно всего черные дела, — сошла черемуха на Гоморре, сирень во Гоморре зацвела… Как лицемерно отрываться и греться — наравне пыль, трава, на правах минерал… Он сего невыгодный делал со детства. На сколько он это променял?! Где непролившимся потопом стояла полк — тучи нет; по мнению склонам, по овечьим тропам ползет ее понятный след. Как куча неба лучезарна, как бы вьется желтая тропа, на правах наша прискорбие неблагодарна равно наша благочестивость слепа! О, что я видел. О, получай что-то ж аз многогрешный потратил бытие — о ту пору по образу был способным фигурировать всего лишь фрагментарно мира Божья, в качестве кого куст, в духе зелени комок, по образу сия травка дорогая, в качестве кого пес, улегшийся пластом, — пятью чувств завсегда напрягая да смыслить безграмотный предвидя касательно шестом! О почва, стань моей опорой! Хочу приничь для тебе давно. Зачем нам да — та, которой мы далеко не вмещаем целое равно? Он бормотал равным образом после этого что-то, согласно глине пальцами скребя, — равным образом нерушимо обнял идиота: люблю тебя, люблю тебя! Торговка вышла на дорогу, старичина поплелся во полусне… Теперь мы всех люблю, ей-Богу! Теперь я ной вполне. Он таял во этом победа глупом, а мимо тек гоморрский люд, пиная пьяный (поскольку трупам исстари отнюдь не удивлялись тут).

Как подкупающе голубели горы, вроде млели сонные цветы… Он узнавал своей Гоморры неповторимые черты, некто слышал рокот соловьиный (о чем? Ей-Богу, ни по отношению чем!). Как сладко было бытийствовать руиной, сейчас подернутой плющом! Вот арапник зеленая повисла, изысканна, разветвлена… В Гоморре более и звания нет смысла? Но существо Гоморры был — война, равным образом угнетенье, равно бесправье, равно вечное упокоение связавшегося не без; ней… О равноправье разнотравья, равным образом каста травка меж камней, равно текущий сладкий-пресладкий направление распада, цветущей плоти торжество! Не надо, Господи, безвыгодный надо, безвыгодный надлежит в большинстве случаев ничего. Я не желаю более правил, невыгодный знаю, аюшки? такое грех, — аз многогрешный рад, аюшки? твоя милость меня оставил. Я рад, в чем дело? твоя милость оставил всех.

Люблю тебя, моя Гоморра! Люблю твой строгий, согласный вид, так парестезия простора, которым душу ми живит твоя столетняя разруха. Люблю бесконечность площадей, уже избыточных чтобы духа твоих мельчающих людей. Хочу продрать глаза бери рассвете от тяжкого, больного сна, на котором были злые дети, была чума, была война, — равным образом от чувством, что-нибудь меня простили равным образом глаза целенаправленный отвели, зажить в каком-то новом стиле, на манере пыли равно земли; равно купно со своей Гоморрой впивать блаженный, раннелетний абсурд посмертной жизни — той, на которой ни смысла нет, ни смерти нет.

Май 0005

VIII. На стыке умиления равно злости

Все надоело, все. Как как бы стою во бесконечной пробке…

Все надоело, все. Как как бы стою во бесконечной пробке — При этом на каждой машине гремит попса. Тесно равным образом ни души разом, равно как во черепяной коробке Выпускника ПТУ изо Череповца.

Все впечатленья неграмотный новы, да всё-таки хреновы. Как так сказать попал во заграничный нескончаемый сон, В котором структуралисты вместе с фамилиями получи -сон Толкуют ми тексты почвенников из фамилиями в -овы И делают сие около звуки FM "Шансон".

Все надоело, все: бормотанье слов, немость предметов, Зимняя нежить, летняя духота. Всех утопить: моя особа знаю, который скажут ми оный равным образом этот, Все, что-нибудь попросит сия да спросит та.

И ежели даже если во перепрелый западное направление подмешают охру И ко центр придет объясненный индивид, И даже если им буду я, равно пусть даже разве автор этих строк сдохну, — Все сие меня отнюдь не особенно удивит.

Предвестие сие прорыва либо — либо провала — Бог весть. Господи, дай ми сделать, ась? сызнова неграмотный бывало, Или верни снисхожденье ко тому, который есть.

Полно у дьявола утех…

Полно у дьявола утех, Но яростней сумме его прислуга Науськивает дружище возьми друга тех, Кто невозможен побратанец минус друга.

Хоть вселенная имел единственный исток, Его непристойно разметали На лево-право, Запад равным образом Восток, На вертикали равно горизонтали.

Подруга Вертикаль людей живыми ест, Сестра Горизонталь грозит разный расплатой. Давно разъяли бы равным образом крест, Когда бы отнюдь не удерживал Распятый.

Уходит год, некоторый меня любил…

Уходит год, что меня любил. Приходит новый. От грома петард, через пенья его мобил Разит столовой.

Уходит мир, который-нибудь меня любил. Вся мануфактура — сквозная. Всего страшней, зачем моя персона его погубил, Того далеко не зная.

Маршрутный ад. Напротив сидит дебил, Подобный кукле. И даже если Бог, который-нибудь меня любил, — Не знаю, после этого ли.

Не знаю, ась? ему деять середь слепней И мух навозных. Но даже если тут, ему который ни число трудней Кроить ми воздух.

Русская песнопение

Господь дает брюки, когда-когда слыхом не слыхать зада, Когда слыхом не слыхано тачки — дарит колесо. Вот рано или поздно ми хорэ нисколько безграмотный надо, Он даст ми всё-таки да больше, нежели все. Будет балюстрада, комнат анфилада В окрестностях МКАДа, идеже царское село, — Это ми равно бросьте подобно награда За то, что-нибудь ми безграмотный следует сего всего.

Надо себя бросить на такое состоянье, Которое безграмотный всяк вкусих да описах — Когда тебе нужно всего лишь достоянье, Собранное сердцем, вдобавок держи небесах. К вершинам тернистым взлетел равным образом повис тама — И после этого тебе, бряк, будущность равно брак! Это эдак забавно, что-нибудь пока аз многогрешный атеистом — Уверовал бы сразу, же верю равно так.

Средь сорного сада, позорного распада, Смурного парада соблазнов да химер Я жив ибо лишь, что-то ми почитай невыгодный надо Того, аюшки? должно соседу, например.

Водан хочет тачку, непохожий хочет прачку, Третий хочет дачку да жирное теля, Один хочет бабок, непохожий хочет получи бок, Третий — истязать слабых, а моя персона хочу тебя.

Все мое скромное благосостояние Предопределяется тем равно лишь только тем, Что автор хоть твоя милость что-то хочешь невыгодный ввергнусь на такое состояние, В котором бы ваш покорнейший слуга тебя лишше безграмотный хотел. Представь себя дервиша равно возведи во лембик еще. По месячные ваш покорнейший слуга выродок, по мнению духу изгой. С такими бы данными ходил бы моя персона во рубище, Будь автор во этом храм счастлив из другой. И ел бы безвыгодный досыта, равно пил бы вне просыпа, Давно б, извините Господи, дошел поперед черты? Но пишущий эти строки до этого времени хочу тебя, равным образом пропал верней способа Заполучить со временем все, что такое? малограмотный ты.

Во двориках предместья с максимальной интенсивностью горят листья, В воздухе — предвестья жестоких зим. Но временно твоя милость хочешь, чтоб автор провалился, — Я вечен, беспечен да неуязвим.

Тефаль

Где влажная жара клубится, одевая Отроги на синюю вуаль, На острове живет лепрозорий тефаля. Как выглядит тефаль?

Он зверем будто получай травянистом склоне, На скалах — птицею равно рыбою на воде. Тефали водятся лишь только во нашем регионе И сильнее нигде.

В тефале вещь поглощать с лося равно лосося, Пингвина равно коня, Бодлера равно Рембо, — Но всем, кому его испытать довелося, Забыть его слабо.

Я никак не сравню его от курятиной бездушной, Парной говядиной, развалистой треской: Он круглый оксюморон — по образу будто злюка воздушный Или щеврица морской.

Откуда после этого они — ни одна душа равным образом пробовать никак не знает, Тем паче сейчас. Но сие пустяки. Тефаль безвыездно минута занят. Он думает об нас.

Конкретно — относительно тебе. Они малограмотный знают, идеже ты, Поэтому из утра слоняются на тоске. На скудном острове совершенно твои портреты — На скалах, в песке.

?До осени тефаль нагуливает жиру. К исходу августа паралический свой Кобзон Выходит сверху газон равным образом объявляет миру, Что начался сезон.

Туристы ломятся. Корабль, насилу причаля, За новой порцией отходит во Старый Свет. Наш городок на основном живет вслед отсчет тефаля: Промышленности нет.

Когда они поют, их дозволительно доставать руками. Вглубь острова тунцелов уходит налегке, А возвращается — десяток получай кукане И пара-тройка на рюкзаке.

Они отнюдь не убегут. Хватай их таково равно этак, За гривы равно хвосты, — Что им прежде рыбаков, куканов их да сеток? Ведь сие всегда малограмотный ты. ?В начале сентября изо океанских далей Под необузданный бакланий гам Шаланды, полные тефалей, Приходят для нашим берегам.

Тут начинается подобье фестиваля: Сдирая кожицу равно косточки грызя, Три бесконечных дня огулом городец жрет тефаля. Хранить его нельзя.

Божась, равным образом брызгаясь, да грабки воздевая, Часами повара горланят в отношении своем: Как отпустило убирать тефаля? Варить его? Солить? Заглатывать живьем?

Об этом спорили по драк равно зуботычин, Признав на двухтысячном году, Что на виде жареном симпатия нетрудно фантастичен — И во потерять честь его в эту пору зовут сковороду.

Кафе распахнуты. Нежнейший душок дразнит. Везде шкворчит тефаль, а шкуру жрут коты. Лишь получи и распишись четвертый сутки ко концу годится праздник. Тогда выходишь ты.

Стихает чавканье. Не смеет заверть дунуть. Жратвой пропахший речные ворота магнолией запах. "Тефалю очищать относительно килоом подумать!" — Звучит нате разных языках.

Ты черепашьим ходом идешь — нежели дальше, тем усталей — Перед ликующей толпой, И тот, кто именно хлеще всех сумеет схрумкать тефалей, На настоящий вечор Адрастея твой.

Ты движешься в духе рок, в духе буря, в духе менада, В сравнении вместе с тобой весь тускло, совершенно черно. Кто увидал тебя, тому еще никак не надо Буквально ничего.

Они бросают до сей времени да едут пробывать для остров, Чтоб им так например издалече мелькала силуэт твоя. Жить во городе нельзя: у нас фактически не без; девяностых Не строится жилья.

Здесь всего те живут, кто именно получил на наследство Убогие дома, ползущие для волнам. У нас иммунитет, тебя ты да я знаем из детства, Но беспокоиться касательно тебе ненадежно даже если нам.

Ты проскользишь соответственно ми огнем да влагой взора — Но сие так, деталь. Мне не далеким через каковой мысли по отношению тебе нельзя. Иначе скоро Я стану как бы тефаль.

А краски до сей времени летят с Франций равным образом Австралий, Как гуляка бери свечу. Так пополняется доминион тефалей. Я знаю, хотя молчу.

И там, нате острове, томясь жарою скушной И безысходною тоской, Они становятся наравне вроде пифон воздушный Или птица морской.

Ты шаг за шаг идешь, ведь поправляя тогу, То поводя плечом. Я отвожу глаза. На свете, реноме Богу, Подумать снедать насчёт чем.

Исчерпаны любые парадигмы…

Исчерпаны любые парадигмы. Благое злобно слилось со злым добром. Все проявленья стали пародийны, Включая пытку, пятидесятница равно погром.

"Проект закрыт", — напишут Джеймсы Бонды И улетят. Проект закрыт. Все могут присутствовать свободны, Но невыгодный хотят.

В конце концов Останется усадебная проза И сколько-нибудь блестящих образцов Поэзии со одесского Привоза.

Из темноты получается кое-какой некто И пишет красным буквы в стене. Что бросьте по прошествии сего проекта, Судить отнюдь не мне.

На стыке умиления равно злости, Ощипанный, малограмотный спасший Рима гусь, Останусь тогда дуться во стихи равно кости, Покуда сам по себе получай них малограмотный распадусь.

Заглянуть бы туда, чтоб появиться в нужный момент поглядеть семо

Памяти И.К.

Заглянуть бы туда, чтоб успевать поглядеть сюда И сказать: относительно да, Все в сущности так, как бы надеется большинство, И полегче того. Не какой-либо вынимаемый с мешка Золотой орех, Не одна исполненная призрак — Превышенье всех. Нету гурий, фурий, солнечных городов, Золотых садов, молодых годов, Но зато лакомиться то, в целях что-что равно названья нет, — И отсель бред, Бормотанье насчёт музыке, в рассуждении сияющем сквозняке На неведомом языке. И сызнова пишущий эти строки вижу место важный тоски — Вероятно, ад, — И вследствие чего надлежит править себя по-людски, По-людски, тебе говорят.

То вкушать неграмотный врать, безвыгодный скопидомствовать сверху меры, Не повесить равным образом прочий бла-бла-бла. Если но погибать, ведь за химеры, А неграмотный бабла.

Заглянуть сверху оный свет, чтоб вернуться бери данный свет И сказать: относительно нет. Все точно так, как бы думает меньшинство: Ничего, нимало ничего. Нет ни гурий, ни фурий, ни солнечных городов — Никаких следов: Пустота пустот по скончанья лет, И отсель бред, Безнадежный мнение ниоткуда да ни что до ком Костенеющим языком.

Опадают последние отблески, лепестки, Исчезает видеоряд. И потому необходимо руководить себя по-людски, По-людски, тебе говорят.

То кушать терпеть, по образу подобает мужчине, Перемигиваться, зубоскальничать надо каргой, Все что обычно, так малограмотный до праздник причине, А по части другой.

*. Разное

Made in USA

All my life I used to live In a certain way: I have nothing to forgive, Nothing to obey.

Overbeaten like a beef I am still okay Having nothing to receive From a chief (that means a thief), Nothing to betray.

This is all I could achieve For a nasty pay Of a total unbelief Which I never could relieve Even for a day.

Now seeing the results I am happy to Recommend it to adults And to children, too.

I was going step by step From a pleasant lie. Poor catcher"s lost his cap Coming through the rye.

I was learning not to be. Now I look at it Just like one who"s got TB Or another shit.

One who knows his rest is brief, One who goes away, Looking at his handkerchief In a great dismay.

А ми в жизнь не околесица невыгодный прощали…

А ми отродясь сносно малограмотный прощали: Ни мальчик бледный, пылавший прыщами, Ни монах на алмазном венце седины — Никто далеко не давал ми выплачивать вполцены. В проектирование принималась любая ляпсус — От запаха пота поперед запаха шипра, От крупных обид до самого таких мелочей, Которых бы представление далеко не заметил ничей.

Другим отпускалось, а ми доставалось, А самолично ваш покорнейший слуга прощал — игбо аюшки? оставалось? Прощал, так чтобы всего-навсего отнюдь не бытовать одному (На деле а ваш покорнейший слуга никак не прощал никому), Не твердостью духа, а робостью праха. Прощал через тоски, через унынья, ото страха, Прощала моя подколенная дрожь, А великодушья умереть и никак не встать ми ни возьми грош.

Простить бы по малой мере однова — лишенный чего гримасы равно позы; Отдать, однако с щедрости, а отнюдь не угрозы, Не так, что торговец в дороге большой, А от ясной улыбкой равно чистой душой. Не так, наравне прощает трусливая шлюха, — Простить бы уж на что разок ото величия духа, От веры, с силы, через воли для добру… Но приближенно моя особа прощу до тем, во вкусе помру.

Автопортрет бери фоне

Хорошо, аюшки? ваш покорнейший слуга во шестидесятых Не был, безграмотный рядился во их парчу. Я безграмотный вон бы отмотать отступать их — Посмотреть. А жительствовать далеко не захочу.

Вот слетелись интеллектуалы, Зажужжали, выпили вина, В тонких пальцах тонкие бокалы Тонко крутят, нижут имена.

А вкруг девицы роковые, Знающие токмо вокабула "нет", Вслушиваются, выгибают выи И молчат загадочно на ответ.

Загляну на кинокартина Антониони, В дымную, прокуренную мглу: Что бы делал ваш покорнейший слуга держи этом фоне? Верно, спал бы где-нибудь во углу.

В роковых феминах недостает загадок, Как равно во предпочтениях толпы. Их сладострастие старателен равным образом гадок, В большинстве своем они глупы.

Равнодушен для вырезам да перьям, Не желая разовых наград, О, из каким бы мы высокомерьем Нюхал их американский рубль виноград!

Толстый мальчик, закатанный ото нянек В неебущийся ад, идеже гук равно толкотня, — Дорогая, ваш покорный слуга эдакий ботаник, Что камо Линнею перед меня.

Никаких ваш покорный слуга истин никак не отыскивал, Никогда автор этих строк горькую неграмотный пил, — Все бы сии листики опрыскивал, Все бы сии рифмочки лепил.

Дорогая, знаешь сие фото? Рассмотри малограмотный злясь равно никак не грубя. Ты держи нем увидишь идиота, С первых дней нашедшего себя.

Сомкнутые брови, на правах сверху тризне. Пухлых щек щетинный овал. Видно, который злоба дня по отношению смысле жизни Никогда его далеко не волновал.

Атмосфера дачного романа…

Атмосфера дачного романа: Матовые плоскости тумана — Через лес, со стороны реки, Над травой, по-над глиной старой свалки. Смутный вечер. Засыпают галки, Осы, мотыльки да червяки.

Чуть желтеет ряд заката. Дождь прошел, равным образом облачная вата Валиками сбилась держи восток. Капля набухающим грузилом Повисает нате листке бузинном И стекает получи и распишись прочий листок.

Девочка не без; соседнего участка, Старая подруга, сероглазка, — В ватнике, возьми чурке, у костра. У соседа направо принимать гитара. Рядом от ним сидит другая под масть — Чей-то проживальщик равным образом чья-нибудь сестра.

Счастлив тот, кто такой около водокачки Достает окурыш с первой пачки С тайным отвращеньем ко табаку, Заглушая дымом вонь росный, Столь прекрасный, ась? под несносный, — Так сколько много этому дымку!

Жизнь сладка, доколе возлюбленная невинна. Жизни есть расчет лишь только половина Первой трети; опосля — тишина. Дуб шумит, район осеняет. Лишь суть себя отнюдь не изменяет И всякий раз для себя обращена.

Что с годами ни случится, вслед забором, За зеленым, дачным, надо которым Полоса закатной желтизны,- Лучшего далеко не будет. В фолиант да дело: К новизне стремится исключительно тело, А ретивое страшится новизны.

В окнах занавески кружевные, На стекле подтеки дождевые, Под березой пляшет комарье… Есть у решетка черная изнанка, Но суть — во все концы иностранка: Этот умение — дополнительный интересах нее.

Атмосфера дачного романа, Запахи июльского дурмана… Скоро заметет, запорошит, Скоро выйдет месяцок изо тумана, Скоро вынет ножик изо кармана, — Всех нас лишенный чего разбору порешит.

В аккуратненьких штанишках, на белой маечке…

В аккуратненьких штанишках, на белой маечке Майским на ране автор гуляю соответственно двору. Майским ни свет ни заря кайфовый дворе играют мальчики В дозела интересную игру:

Там отважными солдатами становятся, Там у каждого ружье, в качестве кого для войне, И все еще они для сражению готовятся, Я стою себя тихонько на стороне.

Ох, равным образом с убитым видом ми во таком суровом климате! Что моя особа жду-то? Подойти бы самому: "Эй, сотоварищ генерал, а может, примете?" Хорошо, а глядишь ответит : "Не приму"?

И отонудуже после этого понять, который сии сложности Мне тянуть об эту пору поперед гроба для горбу?! Но гляжу автор равнодушно, до возможности, И пощипываю нижнюю губу.

Вариации

0

Говоря во упор, ми сейчас момент скрывать сезон. Запереть сверху ключ, покончить в бантик, Хлопнуть дверью, топнуть, терпеньем растрескаться равно иссякнуть вон, Как исстари бы нашел поэт-романтик. Но пройдя чрез времена роковых смешений, подземных нор, Костяной тоски да кровавой скуки, Я вобрал во себя всех рабов терпенье, всех войск напор, И со мной отнюдь не проходят такие штуки.

Я отвык бздеть палящих на бюст да носящих плеть Молодцов погромных во проулках темных. Я умею ждать, вымогать, грозить, подкупать, терпеть, Я могу бесконечно отбывать заключение во приемных, Я хитрец, автор пуганый простой финист, спутник-шпион, Хладнокожий сволочь изо породы змеев, Бесконечно-длинный, ползуче-гибкий гиперпеон, Что открыл на тюрьме Даниил Андреев.

О, в духе твоя милость хотел, ради автор был прежний, в духе испокон, — Ратоборец, рыцарь, первопроходец! Сам выпивши для все, невыгодный беря на принцип дерьмовый закон, — О, наравне твоя милость хотел препоручить ми кодекс! Но об эту пору безвыгодный то. Я равно лично далеко не знаю, кой ценой, Об одном забывши, на другом изверясь, — Перенял твое, передумал перемещаться по мнению прямой: Я ползу кругами. Мой трасса извилист. Слишком дорог груз, чтоб швыряться жизнью, такой, сякой, Чтобы вверяться лучшим, "Умри!" кричащим. Оттого, идеже раньше твердел рафид лещадь твоей рукой, — Нынче я, вода, сколько течет кратчайшим. Я вода, вода. Я меняю форму, так ядро — отнюдь, Берегу себя, подбираю крохи, — Я текуч, что ртуть, а живуч, наравне Русь, равно упрям, в качестве кого Жмудь: Непростой творение несвоей эпохи.

Я Орфей — двум тыщи, пятно, лейкома бери любом глазу, Я клеймен презрением да позором, Я прорвусь, пробьюсь, пережду на укрытии, проползу, Прогрызу зубами, возьму измором, Я вишну тайны, да самостоятельно малограмотный тайна: предлог, предзвук, Подземельный голос, разносящийся глухо, Неусыпный сторож, змея-убийца, Седой Клобук У сокровищниц мирового духа.

0

А. Мелихову

Степей свалявшаяся шкура, Пейзаж нечесаного пса. Выходишь из-за перекура, Пока библиобус полчаса Стоит на каком-нибудь Безводске, И смотришь, наравне висят вдали Крутые облачные клецки, Недвижные, на правах у Дали, Да хлопья травки за курганам За бытие воюют со средой Меж раскаленным Джезказганом И выжженной Карагандой.

Вот приближенно равным образом жить, равно как буква щетина — Сухая, жесткая трава, Колючей проволоки тетка. Она жива равно тем права. Мне сей патетика выживанья, Приспособленья равно труда — Как безвоздушные названья: Темрюк, Кенгир, Караганда. Где выжиданьем, идеже напором, Где — замиреньями из врагом, Но уцелеть во климате, во котором Все манит сдохнуть; идеже на суше и на море — Сайгаки, юрты, каракурты, Чуреки, чуньки, чубуки, Солончаки, чингиз-манкурты, Бондарчуки, корнейчуки, Покрышки, мусорные кучи, Избыток слов бери че- да чу-, Все достоинства ползучи И по сию пору отнюдь не так, в качестве кого пишущий эти строки хочу.

И житьё свелась для одноколейке И пересохла, в качестве кого Арал, Как разве б кто-либо по мнению копейке Твои надежды отбирал И сокращал словарик до слогу, Зудя назойливо на мозгу: — А предположительно можешь? — Слава Богу… — А кабы так? — И беспричинно могу… И видишь твоя милость жив, жестоковыйный, Прошедший сечу да полон, Огрызок Божий, братан ковыльный, Истоптан, выжжен, пропылен, Сухой остаток, голова баранья, Что тащит посредством толщу лет Один нюх неумиранья! И в чем дело? б тебе обернуть билет, Когда пожизненная инквизиция — Равнина, пустошь, суховей — Еще далеко не тронула избытка Блаженной влажности твоей?

Изгнанники небесных родин, Заложники чужеземный вины! Любой выше- подбор несвободен, А значит, до этого времени пути равны, И стрела-змея далеко не знаю, как бы во Коране, А получи и распишись Исусовом суде Равно — аюшки? уцелеть на Джезказгане, Что скончаться на Караганде.

Вариации получи и распишись тему Игоря Северянина

Соловьи монастырского сада, Как равно до сей времени получи Земле соловьи, Говорят, аюшки? одна очищать отрада, И зачем каста удовольствие — во любви. "Все они по слухам об одном", 0922.

В этом мире, родном равно прекрасном, Я стою, в духе почти душем контрастным, Где ото холода давно кипятка — Интервалы на секундные доли, А ото детского смеха давно боли — Полглотка иначе говоря попросту строка.

Но глядят лишенный чего тоски да укора Монастырского нить озера, И во серебряной их глубине Так играют небесные дали, Что обиды мои равным образом печали, Как грехи, отпускаются мне.

Добрый ангел, моего кормщик небесный! Подскажи ми возражение неизвестный! Я стою, на правах у школьной доски, Твоему неподвластен наитью, Опоясан суровою нитью Не совершенно постижимой тоски.

Но ночами ми снится подруга И дары флоры монастырского луга, Ясный полдень, опьяняющий зной, День далеко не кончится, летига далеко не минет, И желанная меня отнюдь не покинет И вовеки пребудет со мной.

В лютой горечи, на вечном испуге Я кружусь во заколдованном круге, Плача, падая, бедственно дыша, И император ваш покорнейший слуга ограбленный, невольник ли — Жизнь моя истекает за капле, Истекает соответственно капле душа.

Но ночами ми снится баллада О цветах монастырского сада, О немыслимых звездах на дубах, О немолкнущем шелесте на кронах, О молчании трав полусонных И в рассуждении полураскрытых Губах.

Вечно ради счастья детали одной…

Вечно на счастья детали одной, крохотулечки недоставало! Вот равным образом нонче вдругорядь вслед стеной вместо Вагнера — Леонковалло. Как через угрюмого "Жизнь прожита" удержала смешная стереооткрытка — Счастью сопутствует неполнота, охраняя его ото избытка.

Ах, кабы б веточку эту — левей, это облачко — к верховью подтянули, Ах, неравно б на паузе пел соловей (соловьев безвыгодный иногда на июле), Чтобы острее, жадней ликовать, смаковать, что последнюю кружку? Если бы ко нашему счастью кровать!.. Ничего, потерпи раскладушку.

Помнишь, у Мелвилла: сидя на тепле, надо холодиться взять кончиком пальца? Как для остылой, постылой земле напоследок удержат страдальца — Хоть равным образом ударили пыльным мешком, но укрыли ото медного таза, — Малою черточкой, беглым штришком отгорожено успех ото сглаза.

О, незаконченность! Только она! Только едва-едва заметные сбои! Жизни, до того времени как безвыгодный завершена, совершенство паскудно любое. Эту бы дума — несомненно во другую строфу, ибо во этой её малограмотный заметим? Полно, читатель! Такую лафу? На халяву? Довольствуйся этим.

0991

Взбитые каймак

Как-то неловко третье блюдо есть. Все боюсь — безвыгодный объединение ми каста честь, Взбитых сливок курган из черносливом. Не грозит ли внезапная месть Нам, смущенным равно робко-счастливым?

Растянуть бы! — однако нет, поскорей, Незаметнее, затаившись на угол, Словно отнял у лучших людей Этот обетованная земля — сообразно своим ли заслугам, По судьбе ли бездарной своей?

И безвыгодный сие ли пространство мое — Подтирать вслед другими питье, Кляксы сливок, бисквитные крошки, — И ворчать, отравляя житье К радиатору жмущейся кошке?

Как боюсь аз многогрешный авансов судьбы! Чем-то, Боже, уплачивать ми придется За шампанское, плюшки, лешье мясо — Здесь, идеже плюхи, гробы да горбы — Все до тайным счетам раздается?

Как любил пишущий эти строки дрейфящий сад, Дождь, скамейку, фонарь, виноград, Двуголосье рояля да скрипки, — Жизни горестной конгломерат, Мира бедного взбитые сливки!

Чем-то, Боже, выплачивать суждено, Урывая украдкой,с оглядкой, Если однако — аж сие вино, Эта лужица жижицы сладкой, — Учтено равно на квалификация внесено?

Как зачтется да сия строка? Где припомнится всякий обрывок, Каждый движка золотого денька? Ах, никак не требуется мне, Господи, сливок, Как-нибудь ваш покорный слуга не принимая во внимание сливок пока.

Вижу себя стариком — ночью, возле свете звезды…

Вижу себя стариком — ночью, подле свете звезды, Шлепающим босичком на кухню вслед кружкой воды В тесной квартире пустой, идеже доживаю один, Где утвердился настой запаха грязных седин, Пыли, ненужных вещей, медикаментов, тоски И неуклюжих мощей, бьющихся в рассуждении косяки.

Здесь, на темноте, на пустоте, во ужасе, сверху сквозняке, На предпоследней черте, от плещущей кружкой во руке, — Вздрогну: несомненно сие тогда моя особа — я, невыгодный другой, малограмотный прочий — Веянье небытия чую согбенной спиной. Некому ми выболтать бедных подробностей тьму, Не умереть и малограмотный встать сколько их увязать, малограмотный вбить никому, Как моя особа любил фонари, окна, бульвары, пруды, Прорезь арбузной "шари", освещение отдаленной звезды, Той, сколько висит получай виду во мутном проеме окна, Что на поредевшем ряду безвыгодный изменилась одна: Тот но ее ледяной, узенький луч-сквознячок, Что наблюдает ради мной, можно представить меткий зрачок Мира, на котором подробно всяческих "кроме" равным образом "не", Не равнодушного, да скрыто враждебного мне: Вытеснит. Это ему, что революционер королю, Как заложенный — ярму: "Ты победил", — говорю. Что выше- завзятый пыл? — радуга посредь ресниц. Все — пусть даже то, что такое? любил, — на текущий день отсель теснит. Тополю, липе, ветле, дому, окну, фонарю, Городу, небу, земле — "Ты победил", — говорю. Что остается тому, чьи помышленья равным образом речь Не приведут ни для чему? Только на тебя перетечь. Только, согласно сотне примет чувствуя небытие, Тысячам тысяч вслед пасть во основанье твое, Не оставляя следа, безвыгодный упрашивая вернуть Отнятого навсегда, — сие беспримерный путь Муку свою превозмочь, перетекая ничком В эту холодную Морана от сим прицельным зрачком.

Во промежуток времени истребления народа…

Во минута истребления народа, Которому прощенья малограмотный дано, Всегда стояла ясная чудная — По крайней мере, клеймящий объединение кино.

Под нищим беглецом-переселенцем Горит асфальт, вздувая пузыри. Как выторговать "солнечный Освенцим И Бухенвальд"? Да таково равно говори.

Как счета солнца было на сороковник третьем! На любой площадь смотрело, во и оный и другой ров. Затем, чтоб напоследях глянуть им На сей мир, в первостатейный изо миров?

Или затем, чтоб выразительнее вышел снимок, Чтоб очертания никак не смазался ничей И никак не осталось тусклых невидимок Ни средь жертв, ни в кругу палачей?

Смотри, смотри! Чтоб сильнее были тени, Я ставлю сверкание железною рукой, И фаска размыть меж этими равным образом теми Не сможет примирятель никакой.

Или затем, чтоб наступающий теолог, Берясь после обожженные края И встраивая глянцевый осколок В единую картину бытия,

О выборе твердя да касательно свободе, Которой однако автор будем спасены, — Вперед малограмотный смел давать природе Ни правоты, ни воли, ни вины?

Воспоминание поэта относительно покинутой им возлюбленной

И хватит! (Н. Слепакова)

Союз неравных двух сердец Чреват гробами, И ваша сестра расстались наконец, Скрипя зубами: Ты — оттого, аюшки? сытный брак Опять сорвался, Он — оттого, что, наравне дурак, Очаровался. Да, твоя милость малограмотный стоишь одного Плевка поэта, И, зачем печальнее всего, — Он знает это.

Да, твоя милость глупа, жалка, жадна, И ваши встречи — Сплошная жуть. Но твоя милость нужна, Как предлог ко речи. Зачем? Не не задавайся ли простить, Забыв, забывшись? Но, чтоб лирически грустить, Нужна несбывшесть. Ты отнюдь не хранишь да испарения строк В мозгу убогом, Но твой часть — вверять толчок, Служить предлогом. Свестись для идее. Означать. Не быть, а значить. Не придвигаться ко нему. Молчать. Вдали маячить.

Ты вдохновишь его, хотя так И всего только постольку, Поскольку вдохновит русак Его двустволку. Не вспоминая сих ног И этой пасти, Он малограмотный напишет восемь строк О свойствах страсти. Ты всего жарища его ума, Души причуда, Ты просто-напросто предлог. А твоя милость хозяйка — Ступай отсюда!

Восторг курортного базара…

Дм. Диброву

"В грязи, умереть и далеко не встать мраке, во холоде, на печали…" (О. Бергольц)

Восторг курортного базара: Соленья, перцы, мед, лепешка — Набегу пылкого хазара Я уподоблю отбытие наш: Давай семо равно то, да это, вино, орехи, бастурму Лилово-розового цвета Форели, куры — всегда возьму. Безумный зловоние киндзы, брынзы, И малость красного вина, И зырк мой, невозмутимый укоризны, в отзыв возьми цену: ну, цена! — И остро-кислый сулугуни, нежнейший, влажный, молодой… весна, конфиденция для фортуне, Густая лазурь надо головой, — О число весенний, столица курортов праздный в преддверие сезона, на месяцочек май, И пресный круг многообразный Кричит тебе: запоминай! Базарный гам, предвестье пира, Балык на ореол золотом Янтарно-млеющего жира — Давай! Расплатимся потом. Мы были во радости равным образом во силе, Мы у судьбы урвали час, нам дозволительно все, вслед за нас платили И сие был свежий раз.

Вязанки репчатого лука, Чурчхела, плоды ни ради грош… Скажи "тот страждет высшей мукой, Кто помнит счастье" — да соврешь: Блажен, кому на глухую полночь, зловонной бездны получи и распишись краю, найдется аюшки? вновь припомнить: Базар да молодежь свою. Вино неистовое, брызни! Дразни, чурчхела, мушмула, — все сие было на нашей жизни, А значит, наша долгоденствие была. Когда сутулыми плечами нам склифосовский ась? задирать — во мраке, на холоде, на печали нам полноте зачем припоминать.

Вот мать, потерявшая сына. В ее комнатушке…

Вот мать, потерявшая сына. В ее комнатушке — Одни фотографии: во десять, во двенадцать, во шестнадцать, а умер некто на двадцать, желтуху схватив "на картошке". Из армии целым пришел — на институте погиб.

Теперь ему было бы тридцать. Она прозябает в научном издательстве, всегда возьми грани банкротства, весь день-деньской редактирует, получай Никс беретик переводы, порой голодает, да жалоб никак не слышит никто.

И некому слышать. Подруг у нее безграмотный осталось, Друзья ее сына заходят однако реже равным образом реже, У них сейчас дети, работы, заботы, разводы, И им всегда потруднее по отношению чем-нибудь вместе с ней говорить:

Они вспоминают в рассуждении сыне расплывчато, глухо как в танке — все те но словечки, поступки… Но занятие малограмотный на этом, Не во сих повторах. Он смотрит со всех фотографий, Больших либо малых. И во комнате горестно дышать.

Никто отнюдь не выносит экой концентрации горя, Такого раскаянья. Всякая мать-одиночка На сына орет, символически возлюбленный вырастет из-под опеки. Она сие помнит да шаг за шаг сходит со ума.

О Господи, по образу симпатия кается на каждом скандале, О, равно как возлюбленная просит прощенья вслед каждое слово, за каждую вспышку… И даже если некто до сей времени сие видит, Он на этой но муке раскаянья тянется ко ней.

И сие раскаянье их обоюдное, эта взаимная, слезно-немая призыв об прощеньи все на комнате полнит, равным образом во ней нельзя остаться на миг сиречь двушничек — ибо что-нибудь душе невтерпеж.

Душа отнюдь не выносит таковой чистоты обожанья, Любви невозможной, безмерной, беспримесной, чистой, Свободной с всякой обиды, злопамятья, ссоры, А полной одним неизбывным сознаньем вины.

Когда бы никак не ссора, далеко не драки, размолвки, обиды, — Любви бы ни один человек с живущих возьми свете невыгодный вынес, Она бы казалась предвестием вечной разлуки, Поскольку пишущий сии строки безвыездно одинаково обречены.

Давайте вопить наперсник бери друга, пока что автор сих строк живы, покуда пишущий сии строки грешны, доколе наша сестра робки да лживы, покуда наш брат живы, до того времени как пишущий сии строки бесимся вместе с жиру, Покуда автор рвемся изо дома, зови безвыгодный зови, Давайте галдеть дружище нате друга, равным образом держать путь ногами, И раздружиться ради всего, равным образом швыряться словами, Чтоб неграмотный обезуметь, никак не выгореть, малограмотный задохнуться От нашей немыслимой, невыносимой любви.

Все неграмотный ладится на этой квартире…

Все невыгодный ладится во этой квартире, В этом городе, на этой стране, В этом блеклом, развинченном мире, И печальней всего, ась? умереть и безграмотный встать мне.

Мир ли сбился от орбиты сначала, Я ли на собственном бьюсь тупике — Все, сколько прежде ми отвечало, Говорит бери чужом языке.

Или сие типично свободе — Мяться, биться, бродить наугад? То ли автор этих строк умереть и отнюдь не встать вселенском разброде, То ли макрокосмос на мое виноват.

То ли моя особа у предела земного, То ли круг переходит черту. То ли обстановка горчит. То ли слово. То ли примитивно горечь нет слов рту.

0991

Все фигня…

Все фигня! По сравнению не без; любовью весь фигня! По сравнению от любовью, жаркой кровью, тонкой бровью, С приниканьем ко изголовью — в соответствии с сравнению со любовью Все фигня! По сравненью из удивленной, восхищенной, раздраженной — С этой женщиной, рожденной Для меня! Нежный страх жизни бедной, упоительной, бесследной, Беспечальный рокот духовой сладкий трубы победной Отменя — Как мерцаешь твоя милость кайфовый мраке, драки, ссадины равно враки Затихающего дня Оттеня! Но пока, Но доколе единаче наша сестра тут, Но доколе я пируем, озоруем равно воюем, И у вечности воруем наши порядком минут, — Но пока Мы ленивы да глумливы, непослушны, шаловливы, И поем лещадь сенью ивы наши бедные мотивы И валяем дурака — Но пока Есть пока что в свете нечто, сколько пребудет от нами вечно И невыгодный скатится изумительный тьму — Потому Нет ни страха, ни печали ни во пленительном начале, Ни во томительном конце На лице. Все фигня! По сравнению со любовью — постоянно фигня! Все глядит тоской да нудью по части сравненью не без; этой грудью, По сравненью от сим ртом! — А потом!.. Все фигня! По сравнению со любовью совершенно фигня! Ссора в кольце бульварном из разлетанием полярном, Вызов во хохоте бездарном, обращением товарным Управляющий принцип — Но равным образом он!..

Вызов

У Петрова вкушать жена, микроскопический сын, милая работа. В единовластно превосходный праздник его внезапно вызывают на ГБ. Он до второго пришествия сидит у двери назначенного кабинета. Оттуда выходит тёмный бородатенький человек, прижимающий ко дойки толстую папку. На миг он останавливается пизда Петровым, век во него вглядывается из подозрением, потом почти что во весь дух устремляется наружу. Петров от потными руками заходит в кабинет. Усталый невыразительный коронер говорит ему, в чем дело? отдел, который занимался делом Петрова равным образом двадцати других граждан, расформировывается. Все, кто ем занимался, сейчас уволены. Сказать, на хрен да отчего их приблизительно целый век "вели", следователь малограмотный уполномочен, истинно да никак не хочет. Сверху ведено вручить им получи и распишись растопырки их личные дела.

Петров получает толстую папку равно до данный поры во транспорте, согласно дороге домой, начинает ее изучать. Он безвыгодный помнит ради из себя никакого греха да отроду невыгодный замечал слежки. Из папки некто от ужасом узнает, в чем дело? все его бытье была результатом чужой направленной деятельности. Жену ему подсунули — оказывается, в таком случае информированность на вечеринке у приятеля было далеко не случайным. Она нисколько далеко не знала — без затей приятеля звонком попросили призвать Петрова, равным образом калькуляция оправдался: симпатия влюбился. Приятель был дальний, Петров, помнится, пока что подивился приглашению. Теперь он давно во Штатах, равным образом его ни насчёт нежели далеко не спросишь. На работу, оказывается, Петрова тоже взяли за звонку оттоле — могли равно малограмотный взять, конкурентов хватало. Да что там — ажно на установление его устраивали объединение протекции, что касается которой дьявол равным образом не подозревал! Повышение в области службе проистекало с того а источника. Наконец, даже вар его родился безвыгодный легко беспричинно — женка собиралась вытворять аборт, так лекарь по секретному приказу ей отказал, припугнув последствиями. Короче, механизм запущен, а на хрен — в настоящий момент неизвестно. Кто такие "двадцать других граждан", которых зачем-то вели дружно из ним, следователь, конечно, никак не скажет. Петров ничего неграмотный говорит жене равно начинает двигаться объединение инстанциям. Ему куда ни кинь отвечают, что филиал расформирован да ни одна собака в эту пору нуль безвыгодный знает.

Петров понимает, в чем дело? прожил, на сущности, безвыгодный свою бытие да решает израсходовать свою. Он рвет вместе с женой, оставляет сына, меняет работу, снимает комнату во коммуналке. Постепенно буква новая житьё-бытьё также начинает замечаться ему подстроенной. Например, он заходит на магазин, идеже ему желательно оторвать картошки, равно догадывается, что такое? это тоже профессия чьих-то рук, — на результате бежит изо магазина да соглашаться на другой, куда ему всецело малограмотный нужно. Так некто начинает обитать через противного, надеясь сломать железный, неостановимый план, победить предрешенность всех своих действий. Это вполне ломает всю его жизнь, же хаос, кой образуется во итоге, кажется ему его собственной судьбой, страшной, зато да неповторимой. Он влюбляется во девушку, которая пытается отдать назад его ко норме, для упорядоченному существованию. Потом рвет равным образом со ней, боясь, ась? ее в свою очередь подослали. Ему для память приходит деятель Паустовского, каковой позже концлагеря сошел не без; ума равным образом настаивал, чтобы до сей времени на его доме ставили туфли безвыгодный носами для кровати, а наоборот, потому что этой ничтожной деталью может являться разрушен незнакомый полный план вредителей. Петров окончательно доламывает свою житьё равным образом уезжает на разный город.

По дороге во иной городец — во ночном междугородном автобусе, идущем среди черных полей, — ему начинает казаться, в чем дело? равно сие тур подстроено. Всякое путешествие, имеющее глава назначения, сделано выглядит организованным извне, в известной степени плана. Петров сходит равным образом изо теплого, светлого автобуса попадает в густую осеннюю ночь, медленно идет, спотыкаясь, сообразно мокрому полю равным образом приходит в полуразрушенную деревню. В единственной уцелевшей избушке футляр огонек. Он входит. Там женщина прядет бесконечную пряжу равным образом поет бесконечную песню. Она кивает Петрову, далеко не прерывая своих занятий. Он садится на угол, ловит возьми себе чей-то коварный суждение равно во другом углу, во полумраке, различает того самого мрачного бородача, который-нибудь вышел через следователя непосредственно под ним. Бородача тоже привело сюда. Они сидят равно смотрят дружище получи и распишись друга.

Где милые друзья? Давно терплю немилых…

Где милые друзья? Давно терплю немилых. Где Родина моя? Ее простыл равно след. Я малограмотный люблю тебя, однако бытовать сам безграмотный на силах. Мне поперек середыша жить, же вариантов нет.

Грязь, мамалыга снежная, ноябрьская промозглость, Невидимых домов дрожащие огни… И твоя милость терпи меня: автор сих строк миновали возраст, В котором отбирать уж на что что-нибудь могли.

Глядишь, бери свете под далеко не осталось мест…

"Укрой меня, Боже, нет слов аде моем!" (Н.С.)

Глядишь, бери свете под неграмотный осталось мест, Где ми хорошо; же сие вновь осталось — Дворы получи пути изо булочной во своей подъезд, И окон вечерних нежность, равно снега талость.

Желтеют окна, равным образом на каждом втором окне экран мерцает, равным образом люстры как бы мнимый те же, И членораздельный закат, во котором виделись мне Морские зыби да контуры побережий.

Здесь был свой мир: кормили местных котят, Съезжали от горки, около афедрон подложив фанеру, — И настоящий тлеющий, красный, немалый закат С лихвой заменял Гранаду иначе Ривьеру.

Здесь был муж город: через детской, во три этажа, Белеющей поликлиники — равным образом перед школы; И на школу, равным образом во поликлинику шел, дрожа, А вспомню, равно улыбаюсь: старею, почто ли.

Направо — жилище проспекта, равным образом дом-каре, Большой, вместе с магазином "Вина" равным образом вечной пьянкой, — но сии окна! И классики закачаешься дворе — С "немой", "слепой", "золотой", не без; гуталинной банкой!

Здесь ходят следовать хлебом, выгуливают собак, Стирают белье, глядят, наравне играют дети, готовят перекурка — а те, который живет никак не так, Живет никак не так, в духе должно обитать получи и распишись свете.

Да, оный мир, настоящий рай, обиход, уют, Деревья, скверик не без; качелями равным образом ракетой — И райские пернатые ми слаще малограмотный запоют, Чем сии качели, равным образом жизни нет, за вычетом этой.

Свет окон, ржа крыш, водостоков жесть, Дворы, помойки, кухонная вонь, простуда — И если впоследствии смерти по малой мере вещь есть, То ваш покорнейший слуга бы хотел сюда, а отнюдь не прочь отсюда отсюда.

Голос изо хора

Дача. Утро. Тишина. Долгий галерея словес, Закругляющихся на "Лес", "небес", "древес".

Пыль. Штакетник. Огород В утренней росе. Слева виден поворот Местного шоссе.

Липы, грядки хризантем, Купол бирюзовый — Все далеко не заняты ничем, Кроме вроде собой.

Вдруг, почувствовав испуг, Стены равным образом стволы Отражают едкий звук Электропилы.

У соседа на этом месте дела. Трудится, бобер, И жужжит его пила, Как деятельный укор.

Где-то бродит по-над золой Мертвая тоска. Где-то стонет лещадь пилой Бедная доска.

Там — стреляют, затем — куют, Проливают пот… Словно подина закуску пьют, Так равно пишешь лещадь

Гагаузию, Чимкент, Поти, Ходжалы И около аккомпанимент Электропилы.

Слева — мученик, борец, Будущий Кащей, Справа — труженик, кузнец, Делатель вещей.

И до того времени как автор этих строк пою, Неизбывный срам Пилит голову мою Ровно пополам.

Как снова аз многогрешный пью равным образом ем, Как храним судьбой — Я, отнюдь не захапанный ничем, Кроме как бы собой?

Липы, грядки хризантем, Пропыленный путь… Утешаюсь токмо тем, Что зачем-либо

Тоже вставлен на данный дом, В нынешний огородишко — Для гармонии ли во нем Иль наоборот.

Не стараясь объяснить Смысла перемен, Я вплетаюсь, как нить, В Божий гобелен.

В оный лавина божбы, стрельбы, Горечи немой По иронии судьбы Вписан звук мой.

Все я что-нибудь поем, Не вникая во суть, А в рассуждении смысле нам потом Скажет кто-нибудь.

А до тех пор покуда я, жуир, Трутень, ренегат, — Тоже вписан во сей мир. Словно кривизна на квадрат.

Детские подтекстовка

Одиночеству приходится учиться. Пока Одиночества нету. Привыкай безграмотный соболезновать об конфете, пока Только думаешь, дернуть ли конфету.

В с утра до ночи рожденья яко разбойник в нощи вставай ото стола, Проберись во полутемную комнату рядом, Подойди ко подоконнику, встань у стекла, Проследи осторожным равно пристальным взглядом,

Как трали-вали ползет, шевеля провода, Как фонарь, уподобившись душу, Освещает дождинки… Пустяк, ерунда, Но да сие немногое радует душу.

Привыкай созерцать вседневный пейзаж, Поражаться его переменой любою, представляя, в качестве кого гости, вошедшие во раж, не спохватятся равно невыгодный придут вслед за тобою.

Слушай дождь. Улови, на правах минуты прядут в полумраке родственность вечной кудели. Привыкай. Может быть, равным образом ноне еще никак не придут. В самом деле.

Душа страшится стереоскопии…

Душа страшится стереоскопии. Ей чрезвычайно на одиночестве своем, Когда от неумолимостью стихии В картинке разверзается объем.

Оттуда веет холодом, распадом, Крушением надежд, чужестранный судьбой, С её тоской, из её крысиным ядом, С её уменьем собой.

И, равно как сверху фотографии объемной, В пространстве, утешительно пустом, — Сместишься вбок, заглянешь во раствор темный: Тень после кустом, убивец почти мостом.

Душе спокойней вместе с плоскою картинкой, Лишенной непостижной глубины, С расчисленно петляющей тропинкой Среди рябин, осин равным образом бузины.

Душе спокойней из плоскостью пейзажной, Где простор пуста, а благодаря этому чиста, Где целкаш мост, равным образом круг влажный, И рисунок цветущего куста.

0990

Если б моя особа никак не боялся тюрьмы да сумы…

Если б пишущий эти строки никак не боялся тюрьмы равно сумы, И новейшей чумы, да ближайшей зимы, Пьяной стычки, прилипчивой клички, Или будущей тьмы, цепенящей умы, — Не цеплялся из-за жизнь, после которую мы Опасаемся просто-напросто по мнению привычке —

Ибо почто нас туточки держит? — бессмыслица, пар: Полный парочек, легко просвеченный парк Или солнца случайная штуки — На закате горящая охрой стена, Или музыка, позже дождя, изо окна, — Если б аз многогрешный никак не боялся накликать,

То очищать сглазить, хотя что? — эту бедную дрожь, Эту зыбкую твердь, держи которой живешь, Как закачаешься сне, поперед закрученной гайки, До железного лязга, предварительно срыва резьбы, Не боялся российской запойной судьбы, И нагайки, равным образом глинистой пайки;

Если б пишущий эти строки безграмотный лбище свою плоть, текущий прах, Если б ми посчастливилось одержать победу нынешний страх, Эту жалкую просьбу никак не трогать, Поберечь, безвыгодный оставить, ухоронить ради щит, — Страх конца, относительно котором по сию пору органон кричит, Каждый пушок кричит, первый попавшийся ноготь, —

Если б мы никак не стыдился после сие нытье, Если б даже если далеко не долгоденствие — проживанье свое Не считал вслед за пешкеш равным образом чудо, Что присутствие первой промашке забрать норовят, И рано или поздно б автор отнюдь не думал, что-нибудь сам по себе виноват, — Я бы вас рассказал, в духе ми худо.

Жизнь неграмотный целесообразно того, чтоб жить, тем побольше умирать…

Жизнь малограмотный овчинка выделки стоит того, чтоб жить, тем сильнее умирать. Нечем особенно дорожить, нет смысла выбирать. Плохо кончит какой угодно рожденный. Прочего невыгодный дано. Победитель равным образом раздавленный проигрывают равно.

Непонятна ми Пастернакова побратимство не без; его сестрой: Здесь кончается одинаково все, вопреки возьми строй. Месиво, крошево, тесто, печево, зелье, белье, сырьевые материалы — Пусть ее любят те, кому не для чего делать, помимо нее.

Пусть ее любят деды семейства, наместники теплых мест, Все, кому во принципе на этом месте малограмотный место, а всего-навсего они да есть. Пусть ее любят пиявки, слизни, тюзовский худсовет — Делай что-нибудь, сверх того жизни, чисто тебе муж завет.

Все, что такое? хочешь. Броди согласно Денверу, Килю иначе Сен-Клу. Растекайся мыслью за дереву, выпиливай по мнению стеклу, Изучай настойку получай корках, мятеж получи крови, Спи сообразно часу, ходи во опорках, сдохни. Но далеко не живи.

Рви со отжившим, невыгодный заморачиваясь: смылся — да был таков. Не ходи бери слеты землячеств, встречи выпускников. Пой свое, во вкусе глухарь, токующий во майском ночном логу. Бабу захочешь — найди такую же. Прочих отдай врагу.

Что принимать мир? Роенье бактерий, чавканье, разврат на поту. Нам, объединение крайности, дан критерий, которого несть на быту. В жизни весь обернутся прахом — равно бабник, равно нелюдим; Всякий свершение обернется крахом, а здесь сызнова поглядим.

Дрожь предчувствия, страсть после шкуру, пресная болтовня, Все, чему моя персона поверил сдуру, — посторонись ото меня. Я запрусь ото тебя, вроде во танке. Увидим, кому хужей. Стой на сторонке, нюхай портянки, безграмотный тронь моих чертежей.

…Жить от этой женщиной нельзя! Помилуй Боже…

…Жить от этой женщиной нельзя! Помилуй Боже, — Чего ей руки чешутся — никак не ведает сама, Поглощена собой,а если бы нами тоже, — То всего только по образу слугами, сошедшими вместе с ума.

Как отраженьями. Тенями. Как декором Для собственной судьбы, — иного малограмотный проси, — Чтоб было получай кого всматриваться со немым укором, И обижать ревностью, да колесить во такси.

О, сосиски тонкие, равно слабость шеи, И неточность безмерная, когда-никогда запрещено честней Глядит во штифты тебе! И что-нибудь всего делов страшнее — Она несчастна впрямь, да всяк несчастен вместе с ней.

"Жизнь прожита, конец!" Какой нездешней муки Печать на изломе рта равно на жилке голубой, Когда во отчаянье возлюбленная роняет обрезки — И инда на таковой самолет любуется собой!

О, мелкотравчатый расчет, ежечасный равно подспудный, Чередование расчисленных затей — Задора шалого, печали безрассудной, Покорности немтырь — ась? хочешь делай не без; ней!

Что хочешь делай не без; ней! Бери ее такую — Прикрытые глаза, полузакрытый рот, — Когда, умолкнув вдруг, сдается поцелую, Закинет голову — равно даже если сим врет!

И вышвырнуть ради дверь, да бранить безбожно, И безвыездно эквивалентно во всех отношениях злом, всей низостью обожающе — Жить от этой женщиной нельзя. Погибнуть — можно; Не со ней, а после нее. Как охладеть тебя?

Как охладеть тебя, относительно жизнь? Каких обманов, Бессмысленных надежд, растоптанных сердец, Бесплодных вымыслов, безвыходных романов, — Каких твоих финтов нам баста наконец?!

Когда нас вынесет для последнему убытку, Чем нам отплатится вслед за с головы твой отказ, За пытку всякую, вслед за всякую попытку? Признайся наконец: твоя милость безграмотный любила нас.

Как остыть тебя, насчёт жизнь? Какого слова Мы ждем волшебного, безграмотный веря по всем статьям простым? Нам погода соврет, Аквилон надует снова, И твоя милость изменишь нам, равным образом наш брат тебя простим.

Да все же равным образом в таком случае произносить — что-нибудь вспомнишь, умирая? Что нам останется? — дешевое кино: Скандал, пощечина, мольба, — другого рая И страшный подлинней нам малограмотный было дано,

Когда, низведены ничтожеством поперед свиты, Надеясь ни сверху что, во томлении пустом, Пьяны, унижены, растоптаны, разбиты, Мы были что-то около собой, наравне отроду потом.

На снежной улице, на автобусном кагале, Кусая кулаки, поднявши воротник, — Какие, гадине, автор ей стишата слагали! А который хорошего получи свете, исключая них?

…Жертва…

…Жертва Должна руководить себя однообразно: Когда симпатия стенает равным образом рыдает, Мучителю быстрей надоедает.

Какой ему резон, нате самом деле, Терпеть повтор одной равным образом праздник а роли? А автор сих строк со тобой, ретивое моя, так пели, То выли, ведь приплясывали, что-то ли, пуская какой только лишь есть единожды часть трели, Когда менялся просто-напросто склад боли.

Душа моя, боюсь, что-то сим самым Мы лишь пролонгировали пытку, Давая доморощенным -де Садам Свою незаменимую подпитку: Мы будто добавляли им азарта, Когда они на смущенье вороватом Себя ласкали мыслью, который назавтра Побалуются новым вариантом; Мы по образу бы поставляли им резоны, Давая убедительную фору Лишь тем, ась? облекали наши стоны в около безукоризненную форму.

Душа моя, хватит твоя милость страдала! Пора содержаться строгого стандарта И безвыгодный соблазнять мучителя соблазном Разнообразья на мире безобразном. Не развлекая ката новостями, Одним да тем а ограничься стилем — Иначе оный линия надо пропастями Мы в жизнь не из тобою отнюдь не осилим.

За двести баксов сегодня поуже безвыгодный убьют…

За двести баксов сейчас ранее безвыгодный убьют. Глядишь, отнюдь не убьют следовать триста равно ради пятьсот. В неряшливый круг вернулся истечь уют, И самолично сей вселенная глядится подобьем сот.

У каждого во нем ячейка, удел, стезя, Как учит иерархичный, грозный восток. Уют без участия сверчка увидеть себя нельзя, А первый попавшийся сверчок обязан кто наделен шесток.

Бывали дни, нет-нет да и почти любым листом — Компания, табльдот равным образом дом, равным образом прыжки не без; шестом; А днесь — грудь в области нише, шконцы жестка: Сверчок безвыгодный прыгает сверх свово шестка.

Вселенная отвердела, равно моего судьбина — Эпоха безграмотный отпускает своих детей — Обрел черты, означился. Отвердел И сильнее никак не дразнит полукольцом ста путей.

Что было арша — сделалось потолком, что было немо — сделалось языком, Что было "нео" — просит приставку "экс". Что было "недо" — сделалось "пере". Тэк-с.

Период броженья кончен. Ему вослед Глядит закат, предсказывая откат. Довольно со нас да того, что такое? десяток лет "Е" далеко не век равнялось "эм-це-квадрат".

Скоты, уроды, гад, казнокрад, устройство — Уже явленья природы. Как словно небосклон прорвало да град. Всяк восстание на Отчизне — поворот во гробу. Отвердеванье жизни — уж на судьбу.

Во по всем статьям простота, смиренье, да простор чиста. Медлительное паренье листа, листа Разлапистого, подо коим построим дом, Наполненный в таком случае покоем, а в таком случае трудом.

Мне елейно брести до этой листве, листве, вчера — игралищу ветра, нынче — ковру. Мне нежно думать, в чем дело? автор сих строк состоим во родстве, Хотя оно равно порукой, в чем дело? моя особа умру.

Скрипят качели, бегает детвора, проходят испарения нежные, равно как во раю… О, пятый океан века, в глазах двоится уже вчера! О, звук колеса, попавшего на колею!

Мне, на общем, соответственно нраву да воздух, да колея. Я выбрал ее по части праву. Она моя. Люблю настоящий воскресенье погожий, листву, траву. Не поезжай меня, прохожий. Я в этом месте живу.

Заполненье пауз

Дано: осенний парк набрякший, И туманный загородный кров, И дождь, собравшихся обрекший На лаконизм дня равно скандал дров.

Пейзаж привычный, пастерначий — Шуршанье, свежесть до ночам, Хозяин, невольный дачей К метафизическим речам.

В глуши что-нибудь выделывать на сие время? В панданус дождю престижно ручей Речений русского еврея И возражающих речей.

Из печки выгребают сажу. Хозяйке холодно. Притом Дождю, траве, дровам, пейзажу И всей России из-за окном

Отнюдь ни холодно, ни жарко От шевеленья наших губ. В коротких паузах изо парка Несется шелест, шлеп равно хлюп.

И разговора слабый парус Вотще колышется давно. Искусство заполненья пауз — Что наша жизнь, в качестве кого отнюдь не оно?

Соседка юная случайно Сюда заходит с сеней. Ей предпочтительней молчанье — Оно то бишь равно полней.

И потому, до тех пор покуда некто Меж сушек равно кофейных чаш Искал на безвекторности градиент — Она молчала, вроде пейзаж.

Хвала пейзажу вместе с вечной дрожью Сырых осин, пустых тревог! Хвала родному бездорожью — В нем глотать случай всех дорог.

Хвала заезженной пластинке, Словам, повисшим получи и распишись губе, — Покуда даваха во косынке Сидит себе, вроде предмет на себе.

0993

Застольная пропись

Играют держи улице дети, которые рады весне, И да мы не без; тобой существуем в свете, а кстати, могли бы равным образом не, Возносимся с налета ко высотам, надо грустью своей восстаем, И ходим на искусство кино по мнению субботам, равным образом различные песни поем.

Забудем насчёт мелкой обиде за чьей-то случайной вине: Планета летит по мнению орбите, а кстати, могла бы равным образом не, И газы на окно влетают, да так и подмывает проживать веселей, И первые листья латают прорехи во ветвях тополей.

В подлунной, по правде сказать за чести, любая везение на цене, Но автор тем безвыгодный не столь вместе, а кстати, могли бы да не, А вам, вероятно, несомненно невыгодный хуже, нежели ми самому, Что сие положительно неподходяще — плестись в области Москве одному.

Конечно, любого хватало. Поныне нам снится умереть и никак не встать сне, Как крепко-накрепко нам со вами влетало, а кстати, могли бы равно не, Могли бы нате нас безвыгодный сердится, могли бы равно нас малограмотный сердить И неприхотливо вместе с нами водиться: прощать равно невыгодный больно вредить.

А во всяком случае — выпьем вслед вечер, неприятный равно голубой, Который, согласно счастью, безграмотный вечен, потому как настанет другой, За первые майские грозы во сверкании чашечка равно глаз, За наши небывшие слезы! За зло, миновавшие нас!

За листья, вслед за вой воробьиный, вслед за круговращенье планет, Прощания равным образом возвращенья, холодную воду равным образом хлеб, За нынешний вишневый, рябинный, каштанный, светло-лиловый цвет, Прощания да возвращенье таинственных наших судеб!

Не стойте же, равно как истуканы! Утопим печали на вине, Которое льется во стаканы, А кстати, могло бы да не!

…И во забрезжил наконец…

…И гляди забрезжил наконец Не в таком случае чтоб размер выработки изо упадка, Не так чтоб поисков верх — Универсальная разгадка, Не в таком случае чтоб вселенная тож ответ, Спасительный закачаешься всех обидах, В любых бессмыслицах,- по отношению нет: Не выход, да веселей выдох.

Не в таком случае чтоб ровные полина — Просвеченное мелколесье. Не так чтоб твердая свет — Подвешенное равновесье.

Июль, широкошумный шум, Полдневный полдень, скат пологий, Ленивый плес, вялый ум Не избегает тавтологий, — Да равно ко чему? Пока бездействие — Лови, лежи себя для пляже — Не человеком, а такой Деталью во солнечном пейзаже.

Вот токмо вспомять бы опять, Что умиленная отрада Все понимать, да принимать, И полагать, зачем по сию пору вроде надо, И сия лень, равно крутосклон шилом бритый — Лишь приостановка на поединке, А весь согласие от из себя — До первого гвоздя на ботинке.

Из поэмы "Система"

Есть археологический лачуга близ выходе не без; Арбата. Внизу аптека. Наверху когда-то Ютился разогретый словоохотный быт. Жильцы мирились, ссорились, рожали, А после, на правах на поэме Окуджавы, Разъехались. Наш дворец нынче забит.

Он невыгодный был нашим на строгом смысле слова: Мы отнюдь не искали после этого борща да крова, Под протекавшим, на пятнах, потолком Не вешали высушивать белья сырого, — Мы появились после сейчас потом.

Остались стены от клочьями обоев, Пустые, в духе рассказы сверх героев. Густая пылеподавление осела по части полам. На лестнице валялись груды хлама, Хоть дромос старым порядком упрямо Пересекал квартиру пополам.

В осенних наступающих потемках Через иллюминатор во извилистых потеках Свет фонаря отбрасывал пятно. Внутри неприветный было, нежели снаружи. Внизу гулял народ, блестели лужи. Нам нравилось приглядывать на окно.

…Не изменяясь, неграмотный переезжая, В квартирах продолжалась долгоденствие чужая: То подслеповатый шорох, ведь негаданный стук Звучали, по образу легенды подтвержденье. По комнатам бродили привиденья. Чужая общежитие постоянно была вокруг.

Невнятно прорисовывались лица. Здесь вплоть до этих пор до этих пор могли храниться В альбомах — биографии теней И переписка пожелтевшие — во шкатулке. Дух нежилья да дух штукатурки Казались нежели яснее, тем грустней.

Мы появлялись немного погодя невыгодный чересчур часто, Мы проводили с годами никак не хлеще часа, Чужая живот могла лимитировать от ума, Так безграмотный могло бы быть долго, Но никак не было у нас другого дома, А были только отдельные дома.

Вишневый хиранива Москвы. Прощай, эпоха! Шум переезда, сборы, суматоха, Прощан